Отлет

 
   ОТЛЁТ,
 
   или
 
   СКАЗ О ДТП, В КОТОРОЕ ПОПАЛ УЧИТЕЛЬ СЛОВЕСНОСТИ
   НА ПЕРЕКРЁСТКЕ У БЫВШЕГО "ДОМА КНИГИ", ГДЕ ТЕПЕРЬ
   "NEV YORK PIZZA" И СУПЕРМАРКЕТ
 
 
 
   Так мотылек на яркий свет несется,
   И плачет ангел там, где сатана смеется.
   ("Поломничество Чайльд-Гарольда", Джордж Гордон Байрон)
 
 
   Опять возле книжного в кроличьей шапке,
   на месте на лобном, где злобней, чем шавки
   менты соблюдают порядок,
   разложит он парочку грядок
   из листанных им капитальных томов...
   Здесь лысины-тыквы, здесь патлы -- ботва,
   салаты бород, пастерначьх умов
   зеленое буйство. Быкует братва,
   зависнув на светофоре,
   спеша по делам, - вор на воре...
   Чего он торчит на ветру в пальтеце?
   И с кроткой бородкой на книжном лице
   чего-то там, бедный, бормочет
   иль ждет, когда кто-то замочит?...
   Какие Дантесы? Какая дуэль?!
   Какие дворянские предки?
   Чего не доел он? Он всем надоел
   погорше им взрощенной редьки...
 
   Мигни, светофорный мой человечек,
   пока еще жив я и не изувечен,
   за миг до того, как столкнутся лоб в лоб,
   железо с железом - не для кинопроб,
   дай мне хоть мгновенье побыть меломаном,
   и мани собрав по заветным карманам,
   от опера -в оперу, сидя в партере,
   сбежать, став единым и в Духе, и в Теле.
   Свечение рампы...Флюиды кулис!
   Двуфалдовый хвост дирижера...
   Удар барабана...Как будто "Колись!"
   крик -прямо из до мажора...
 
   О, стекла, как брызги! О, визг тормозов!
   О, вечности хладный возвышенный зов
   из ямы, где скрипки, валторны, гобои...
   О, тысячи мчащих машин -на убой
   куда-то спешащих со мной и с тобой,
   на тот перекресток, где предрешено
   столкнуться нам всем...Где мы все заодно.
   Но если не сыплются стекла под ноги,
   и если улиткою мент не спешит,-
   счастливый момент -средь моментов немногих,
   способствующих возвышенью души.
 
 
   Возьму что ли томик затертый Шекспира,-
   и ямб пятистопный, как будто рапира,
   вонзится... Но время ль с Шекспиром возиться,
   когда эта вывеска пиццей грозится?
   Вам было старуху-процентщицу жалко?
   Не лучше ль не в петлю залезть, а в пиджак,
   на миг согласившись с Версаче...
   Быть или не быть? Не иначе
   вы с Йориком спутали "бедный" Нью-Йорик
   на вывеске, там, где написано --"Пицца"......
   Нечайная радость паркуется в дворик...
   Ну что ж вам, скажите, ночами не спится?
 
 
   Играйте на крышках ночных фортепьян
   отличниц, писавших про слезы Татьян!
   "Драконом нюаром", одеколоном,
   вползаем мы "коброю" в наш "Вавилон".
   Пока он вот здесь - с распродажею книжек,
   у Сонечек сонных, гостиничных ниже
   всех стоек распробован их мармелад;
   с "мобила" братану советует "брат",
   подъехать прочесть эту книжку вдвоем,
   букварь этот подиумный, фотомодельный...
   Он по объявленью сдается внаем...
   "Брат" - крутит баранку... Он очень мобильный...
 
 
   Ну что ж ты, Набоков, ну что энтомолог,
   с сачком и булавкой? Пока не размолот
   в муку этот чудный живой экземпляр,
   пока он топорщится - старый фигляр—
   и зубчиком ножки о крылышко
   немножко скрипит, и как перышко,
   трепещет на птичьем громадном крыле,
   нахохленных шифером крыш и аллей,
   чьи нервные кроны, как дебри нервюр;
   пока он мне виден, как книжный
   Дант или Вергилий с желтушных гравюр,-
   сачок свой накидывай нежно.
 
   Когда же забьется он в марле наброшенной
   пороши предзимней, когда как помешанный
   начнет он метаться и биться в сачке
   Коллекционера, в давящей руке
   его не сжимай, чтобы узор не осыпался...
   Но что это там он - фальцетом осиплым?
   Учитель словесности - что ты лопочешь?
   Прочесть мне стишок что ли новенький хочешь?
   Что-что? Вдохновенье? Вчера—на ночь глядя?
   Явилась в обличьи, сбежавши от мужа?
   Коллега? Калека? И с ней, как в балладе...
   Бесследно растаяв... Последняя Муза?
 
   Ну что ты несешь? Айседора Дункан?
   А ты воплотился в НЕГО...И стакан
   меж вами кристаллом гранился,
   вот тут-то ты и вдохновился...
   Потом на балу ты выделывал па
   большим мотыльком, но в финале попал
   в сачок—и нанизан на слухи;
   так Фауста злобные духи
   морочали, чтобы отнять Маргариту...
   На каждом шагу ждет нас грех вон...
   Ну про ученицу хотя бы не ври-то,
   ведь принял же спьяну за Гретхен!
 
   Напару с тобою мы паранормальны,
   два сгустка квартирных щелей аномальных,
   две тучки на хмуром утесе,
   в безвременье, на бездантесье.
   Здесь наши барьеры, курки, пистолеты,
   асфальт непрогляднее Стикса и Леты...
   И Муза в витрине торчит манекеном,
   и все совершится по вечным законам—
   и тенора в аут пошлет баритон
   поэтам другим для примера,
   от выстрела ойкнут партер и балкон,--
   проснувшись,-- сегодня премьера.
 
   Да и дирижер будет, как секундант,
   рукою махать -и бретер и педант,
   и скрипку подбадривать снова...
   Вот так же стрелял Казанова...
   Мы порох и искры взведенных курков.
   Мы были и будем во веки веков.
   Что ж-- встанем у края обрыва...
   Стреляйте! Уж будьте добры вы!
   Сминая пюпитры, по декам хрустя,
   толпа напирает...И пуля не дура--
   она нас нанижет на выстрел, свистя,
   чтоб здесь оборвалась твоя партитура...
 
   Смотри—как полгорода виснет на фалдах,
   когда отлетаешь ты - "мерсы" и "форды"
   жуками цепляются, дверцами лапками,
   роясь, и, рояль с пианистом ...И тапками
   прошоркав полы той больничной палаты,
   где ты , словно рыцарь, закованный в латы,
   в своем саркофаге - всю муть процедил
   меж Телом и Духом...Как в час процедур
   заигран журнал, как обрывки симфонии...
   Вдохнуть вдохновенья... Обиды и дрязги-
   навечно прощайте... Мы все, как в сифоне и-
   нажатьем одним распыляемся в брызги.
 
 
   Душа, воспари! Ведь полет не заказан—
   стань сгустком из капель, неоновым газом,
   мерцанием звезд, фонарей, светляков
   ночных сигарет у задумчивых ртов.
   Клубами, наплывами, дымным фантомом
   пульсирующим, многоликим, ведомым
   обрывками музыки, читаных строчек;
   не сорванных с Музы античных сорочек
   сиянием... Смесью в реторте алхимика,
   ожившей Ее вдохновенным лицом,
   склоненным в ночи над страницами томика
   стихов...Вот сюжет со счастливым концом!
 
 
   Но нас-то вот здесь на ветру -на два пшика!
   Такая вот штука! Поди поищи ка -
   средь капелек -душ—эти две, ведь наука
   и та прибегала к очкам Левенгука.
   Ну что там опять - микроскоп, лингвоскоп-
   с узорчатых крылышек чудный соскоб?
   Соскучась, по клавишам сделать два хука-
   чтоб лопнули струны -вот это наука!
   Надкрылья, как крышки роялей теперь я
   со скрипом, как Виевы веки, подъемлю.
   Оттуда ты видишь— крыло Люциферье,
   и город, обрушась, уходит под землю.
 
 
   В собесе -два беса. В газете—некролог.
   И шапка—ушанка - испуганным кроликом
   трясется , присев у бордюра,
   и смята твоя партитура
   наскоками бамперов, прессом колес,
   и с места вот этого сотней Алис,
   ты лезешь в ливневку, ты в дырку ныряешь,
   ты знаешь, ты знаешь? Ведь ты умираешь!
   Ну что это? Бисер? Брусника в снегу?
   О, сколько же все ж здесь народу скопилось!
   Рассыпались книжки - читать на бегу
   берется лишь ветер -дактилоскопист.
 
 
   О, духа паренье! О, выстрел луча
   навстречу свинцовой пилюле—ничья
   меж плюмбумом, плюнувшим прямо в жилетку,
   и музыкой сердца, когда не жилец ты
   уже и, не держит рука пистолета...
   О, крылья расправив, -- мгновенье отлета!
   Учуявши вечность, лучом,-- в никуда!
   О, чёрный, как ворон—Данзас—секундант!
   Зияние...Шарик свинцовый в кишечнике...
   Морошка на ложке. Незримая связь...
   Моленье ...Свеча оплывает в подсвечнике
   посмертною маской, часовней острясь.
 
   Отходят, как судорги, площадь с проспектом,
   рекламы крикливые - радужным спектром,
   как хрип—перекресток, как пуля квадратная—
   Дом книги... Вот здесь вот, однако, когда-то я
   жил, трогал, листал и вдыхал его запах...
   Теперь ты продлишься в делах эскулапов...
   Дома, как тома -фолианты на полках,
   сюжеты, что будут пылиться без толку...
   Лежишь ...Над твоей головой НГТОиБ,
   мерцает Чайковским, как капельница...
   Машины по Красному движутся, чтоб
   втыкаться --окурками в пепельницу.
 
   Вжигаясь ли фарами в тьму иль капоты
   сминая в гармошку, спеша на Крапоткинскую,
   запав в катастрофу, попав в ДТП,
   летя, чтоб успеть не потом, а теперь,
   на заднем сиденье вдвоем с манекеншей
   в обнимку, со скоростью той же --не меньшей,
   чем пуля из дула, когда на курок
   нажал уже палец - и в школе урок
   еще предстоит поутру провести—
   и все же в лепешку -в ночи то !
   И как от сиденья ее отскрести,
   субстанцию эту начитанную!
 
   Прощай моя площадь! Крячков-архитектор,
   парящий на кровлях домов архиптерикс,
   таращась глазищами окон, витрин,
   прощай...Я подвижной соринкой внутри
   уже не мелькну ...Не печалься, Крячков,
   мы сыплемся, словно фасоль из стручков.
   Фа-соль-ля-си-до...Словно камешки в "Яхонте"...
   Как сор на асфальте. Как зерна для пахоты...
   У тела нет дела другого, как быть
   предметом осмотра и протоколирования...
   Прощай, отлетаю... Лежи, так и быть!
   Взмываю с разгону...И площадь Калинина
 
   уже опускается вниз и кренится,
   чтоб в страхе от взмаха крыла отклониться...
   И падает люд в ледяное нутро--
   его разжует эскалатор метро
   и выплюнет...Фарш этот каменный.
   Непоэтичный. И немузыкальный.
   Чтоб каждый из жвачки из этой в момент
   слепиться бы мог в небольшой монумент
   для дюжих карнизов Крячкова -
   серпы, шестеренки, снопы, молотки,
   все это во веки веков, а
   мы то с тобой, мы с тобой -мотыльки.
 
   Вокала оскал. Стен сплошное стенанье.
   Мгновенье еще ты пока что в сознаньи.
   Вот -вот-- и ты следом за мною- внагон,
   как возле вокзала - к вагону вагон.
   Вот так же тетрадка, что машет страницами,
   прилежно исписанная ученицею -
   стремится взлететь, имитируя крылья,
   но ветер, смешавшись со снежною пылью,
   срывает с тебя и ушанку, и шарф,
   чтоб ты встретил смерть с головой непокрытой
   и в этот момент отлетает душа,
   как будто по рельсам—по страшно покатой
 
   той линии взгляда, куда два зрачка
   провидчески вперились...Пробой смычка
   по струнам дрожащим -- последний твой вздох--
   попутно -- по путанице проводов...
   Натянут проспект, как сплошная струна
   на грифе асфальтовом...Просишь -так на!
   Тебе накидали в футляр медяков
   сочувственных взглядов и скорбных кивков...
   Ну кто же узнает в тебе того денди,
   что бросив перчатку в лицо камильфо,
   презрел этот мир, этот свет, эти деньги --
   все, все променяв на смычка канифоль.
 
   Ну кто ж догадается - если мы рухнем
   на эти кварталы, квартиры и кухни,
   в мгновенье отлета , что крут словно катета
   подъем, на том месте прожжется два кратера.
   ...Поэтому вижу -ты ждешь, чтоб скорей бы все
   кончилось, чтоб разъезжались троллейбусы...
   Карета спешит... Состоялась дуэль.
   А следом листов рукописных метель
   метет—тем белее -по речке по Черной
   асфальта ... Вот, собственно, все—что хотел
   о том написать...Обстоятельств стеченье...
 
   Мы в той катастрофе погибшие вмиг,
   как текст без обложки, как тайный дневник
   твоей ученицы, влюбленной в тебя...
   И вот отлетаем - дымя и клубясь.
   Дай нимб поносить и крыло мне вот это,
   я дам тебе когти ... Летим, пистолеты
   на снег обронив...Из хитиновых фраков -
   из тесных -на волю...Закончена драка!
   И лишь обелиском - фигура шофера,
   который исполнил "заказ"...
   Пора расходиться зевакам, коль скоро,
   на этом закончен мой сказ.
 
   2001
 
 
 
 
 
 














ОТЛЕТ
или

СКАЗ О ДТП,  В КОТОРОЕ ПОПАЛ  УЧИТЕЛЬ СЛОВЕСНОСТИ
 НА ПЕРЕКРЁСТКЕ У БЫВШЕГО “ДОМА КНИГИ”, ГДЕ ТЕПЕРЬ
“NEV YORK PIZZA”  И  СУПЕРМАРКЕТ



Так мотылек на яркий свет несется,
И плачет ангел там, где сатана смеется.
        (“Паломничество Чайльд-Гарольда”, Джордж Гордон Байрон)

1.
Опять возле книжного в кроличьей шапке,
на месте на лобном, где злобней, чем шавки
менты соблюдают порядок,
разложит он парочку грядок
из листанных им  капитальных томов…
Здесь  лысины-тыквы, здесь  патлы - ботва,
салаты   бород,  пастерначьх умов
зеленое буйство. Быкует братва,
зависнув на светофоре,
спеша по делам, - вор на воре…
Чего он торчит на ветру в пальтеце?
И с кроткой бородкой на книжном лице
чего-то там, бедный, бормочет
иль ждет, когда кто-то замочит?…
Какие Дантесы? Какая дуэль?!
Какие дворянские предки?
Чего не доел он? Он всем надоел
погорше им взрощенной редьки...

Мигни, светофорный  мой человечек,
пока  еще жив я и не изувечен,
за миг  до того, как  столкнутся  лоб в лоб,
железо с железом - не для кинопроб,
дай мне хоть мгновенье побыть меломаном,
и мани собрав по заветным карманам,
от опера - в оперу, сидя в партере,
сбежать, став единым  и в Духе, и в Теле.
Свечение рампы…Флюиды кулис!
Двуфалдовый хвост дирижера…
Удар барабана…Как будто “Колись!”
крик –прямо из до мажора…

О, стекла, как брызги! О, визг тормозов!
О, вечности хладный возвышенный  зов
из ямы, где скрипки, валторны, гобои…
О, тысячи мчащих машин –на убой
куда-то спешащих со мной и с тобой,
на тот перекресток, где предрешено
столкнуться нам всем…Где мы все заодно.
Но если не сыплются стекла под ноги,
и если улиткою мент не спешит,-
счастливый момент –средь моментов немногих,
способствующих возвышенью души.


© Copyright: Юрий Горбачев, 2010

На иллюстрации работа метареалиста.