Баллада о спинальном больном

 
 
   "Жизнь моя -кинематограф. Черно-белое кино."
   Юрий Левитанский
 
 
 
   Окно—кино немое. За титрами дождя,
   когда вода, гудя, как в автоклаве,
   оконное стекло дома, и лица плавит,
   мир совершает бегство в никуда,
   в экранную дыру, в квадрат Малевича,
   в пустячный разговор, который давеча,
   произошел между двумя стенами
   в панельном доме. Стены те стенали
   о том, что мир больнее, чем спинальный
   больной... Он со своей спиной
   надломленной, мог, как никто иной
   ходить туда- сюда сквозь эти стены,
   кастрюли двигать, колебать антенны,
   и видеть, --что же все ж творится здесь.
   И вот прошел насквозь. И вышел весь.
 
   Так говорят. Кого-то хоронили
   в дождливый день. Коляску инвалидную
   огромную по лестнице скатили,
   так как не влезла в лифт. И инвалютную
   купюру обнаружили в комоде.
   Штибеты. Шляпу-котелок по моде
   ретровой. Накладной парик.
   Фотоальбом. Весна. Она. Париж.
   Нью-Йорк. Сигара. Котелок и трость.
   Загара смуглость. И улыбки кость
   слоновая. И новая подружка.
   Была --худющая. А вот теперь -толстушка.
   Шикарный лимузин. Какой-то пляж.
   Купальные трусы. Бесстыдство ляжек
   спортсменистых. Курорт. И надпись: "Сочи".
   Рот сочный. Пальмы. Золотой песочек.
   Мамаю-кера. Старый патефон.
   На фоне кипарисов, ясно, он
   в обнимку с нею, с этой Авто Клавой,
   чтоб поделиться с нею своей славой.
 
   И вот его коляска - на помойке,
   как инсталляция печального Дали.
   Кто скажет - ну какой еще промоукер
   придумал эту роль, чтоб отделить
   измученное тело от коляски...
   Какие чарльстоновые пляски
   по подоконнику выделывает дождь!
   Каких он только чаплиновских рожь
   в окно не навставляет.!Грустных. Милых.
   Плывуших мимо, как шаги рэгтайма,
   спешаших по делам каким-то мимо,
   как трактора столь памятного займа
   на облигациях до дыр протертых
   от доставаний их туда-сюда,
   как мысли наши детcкие про торты,
   как наших детских страхов ерунда.
   Будь это зэк с огромной острой финкой
   или дотошный милиционер,
   или же сны - заезженной пластинкой
   про тапочки про белые и мер—
   твецов, которые приходят...
   Зачем? Ночами! Для того, выходит,
   как толковал мне суеверный пионер,
   чтоб сцапать, заграбастать, утащить,
   и насосавшись крови - в шифоньер
   запрятать. Иль в большой мешок зашить
   на зингеровской маминой машинке...
   Или использовать для вкусненькой начинки
   при испеченьи сдобных пирожков,
   перемолов всего до башмаков.
 
 
   И вот он отделился. Отлетел.
   Ушел. И почему-то не приходит.
   А мог бы, если только захотел,
   чтоб посмотреть—а что здесь происходит?
   В такую рань прийти -- во весь экран?
   А почему бы нет! Ну почему бы—
   проездом из далеких жарких стран,
   цветущему, -- как после ливня клумбы.
   Пришел бы—ну хотя бы дымным клубом,
   хотя бы голограммою бесплотной,
   чтобы зависнуть над бетонным кубом
   кинотеатра, где мальцом бесплатно
   когда-то я смотрел кино, забравшись
   с дружками за экран. Как был дурашлив
   игравший комиссара Де Фюнэс.
   Он гнался, он куда-то мчался, лез,
   до слез смеша, но хохотать нельзя было,
   а то бы контролерша трепку задала...
 
   Он не приходит. Хоть теперь навечно
   ходячим стал. И где-то же, наверно,
   гуляет бодрою пружинистой походкой,
   а к нам вот - ни ногой, ни плешью, ни бородкой.
   Все так же верен чудной Авто Клаве?
   Или другую на танцульках подцепил,
   и в парке с ней - как пальчики -- по клавишам
   гуляет? Лунный свет их вылепил.
   Он знает обхождение культурное,
   он разговор ведет о кинофильмах,
   а не вот так, чтобы - бедро скульптурное
   облапить беспардонно и нахально.
   Он собирает западных актеров.
   Коллекция отличных фотографий.
   Он ей альбом покажет очень скоро,
   пока же он лежит в укромном шкафе.
   --...И Чаплин. И Мэрлин Монро. И этот...
   Который с усиками тонкими... И тот.
   Конечно, уже куплены билеты!
   Увидишь, как ему залепят тортом
   по роже! Что же, значит, заслужил,
   а тоже многим головы вскружил!
   Еще я на курорт катался летом
   по профсоюзной поощрительной путевке
   Да что ты? Это рядом--самолетом!
   Ты рада? Точно! Парень я путевый!
   А сколько я привез оттуда фоток!
   Возле фонтанов, пальм, прокатных лодок,
   запечатлел себя на память, чтоб,
   когда огромный наметет сугроб
   у нашего подъезда, греться ,глядя,
   на это все...Ты тоже будешь рада!
 
 
   ...Вот -только что он был. И вдруг -не стало.
   И в парке том тоскуют пьедесталы
   по женщине с веслом, по футболисту,
   по пионеру, по метателю копья,
   по чарльстону, буги-вуги, твисту,
   быть может, по мечтателю - как я...
   Все вытеснил большой аттракцион—
   грохочущий, несущийся дракон—
   колесики, моторы, шестеренки,
   компьютерные гонки, а в сторонке
   кубы заросшие сиренью, лопухами,
   крапивой, лебедой, бедой, пасленом,
   так зарастает прошлое стихами,
   а поразмылить -для чего весло нам?
   Зачем опять нам прилеплять Аляску?
   Зачем метать копье? Куда? В кого?
   Его бы инвалидную каляску
   на пьедестал. И больше ничего...
 
   Был он монтером или каскадером—
   не все ли нам теперь уже равно,
   актером был, шафером иль шахтером—
   немое черно -белое кино.
   Ему хребет не даром надломило,
   меж шестернями затянув потешно,
   а так ведь на экране прыгал мило
   и падал, котелок ловя поспешно
   такою ловкой тростью!
   Как все просто!
   Играй же роль, когда тебе дано...
   Дебелый клен у входа в казино.
   Все выпито. Все сыграно. Все сказано.
   Немое черно -белое кино.
 
   Для нас его каляска, как Аляска
   далекая. ..А он вот прожил с ней
   почти что вечность. И ему видней
   все ж было, может быть, она—Алиса,
   что отвезла его в страну чудес,
   где он обрел цветочную лужайку,
   и мотыльков над ней, и дивный лес,
   и мальчиком дудящим на жалейке
   себя увидел. Кто нас пожалеет
   кроме жалейки.? На помин налей ка!
   А то на сердце что-то тяжелеет!
 
   Был маленьким. А стал таким большим,
   приняв на позвоночник тяжесть мира,
   ведь все казалось -что нибудь свершим!
   Но бутофор попутал "майну" с "вирой",
   а сценаристу верный режиссер
   упорен был , и следуя сюжету,
   использовал людей вместо рессор,
   и не придумаешь решения свежее ты.
   Да. Он распределяет роли молча,
   чтоб мы могли сыграть их, а топер,
   сидящий за роялем
   в темном зале,
   по клавишам упорно, как топор,
   такт отбивает,
   словно рубит кость.
   Вот так оно бывает—
   ну и пусть...
 
   1980, 04. 07. 2001