Последыш 5

Глава двадцать четвёртая

В этот день почему-то все ходили молча. В воздухе висела необъяснимая грусть — такая густая, что её можно было потрогать. Взрослые отвечали на вопросы односложно, не глядя в глаза. Паша ничего не говорил, только ходил по комнате, засунув руки в карманы, и смотрел в пол.

Алёнку привезли к бабушке Кате и дедушке Лёне. Бабушка была очень доброй, всегда угощала её чем-то вкусным, и Алёнка любила бывать у них. Но в этот раз всё было иначе. В доме стояла та же тишина, что и у них дома.

— Папа, почему вы меня сюда привезли? — спросила она, когда отец уже собирался уходить.

Дима остановился, помедлил, потом сказал тихо:

— Мы поедем на похороны.

— А что такое похороны? — спросила Алёнка, чувствуя, как внутри становится холодно.

— Ну… — он замялся, потом сказал прямо, без утайки: — У бабы Любы есть сестра. И она умерла. Мы поедем её хоронить.

Алёнка почувствовала, как сердце сжалось. Она не знала, кто эта сестра, но слово «умерла» звучало страшно.

— Возьмите меня с собой, — попросила она тихо.

— Зачем тебе туда? — нахмурился Дима. — Мы никого из детей туда не берём. Да и зачем тебе смотреть на покойников? Знаешь, когда они умирают, у них ломают руки, ноги… Они все переломанные лежат в гробу. Ты хочешь на это смотреть?

Алёнка представила эту картину. Внутри у неё всё сжалось, и она, молча, покачала головой.

— Ну, тогда иди и играй, — сказал Дима, и в голосе его послышалось облегчение. — Мы скоро вернёмся.

Он взял Таню за руку, и они ушли. Алёнка осталась стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь.

Бабушка Катя подошла к ней, погладила по голове:

— Пойдём, Алёнушка, я тебе чаю налью.

Но Алёнка не хотела чаю. Она хотела понять, почему взрослые говорят такие страшные вещи и уходят туда, куда детей не берут.

Она подошла к окну и увидела, как мама и папа садятся в машину. Она смотрела на них, пока машина не скрылась за поворотом. И внутри у неё осталась только тишина — такая же густая, как та, что висела в доме.

…Она не знала ту сестру бабы Любы. Даже не помнила, видела ли её когда-нибудь. Но слова отца застряли в голове, как заноза. Она отошла от окна и села на черное кожаное кресло, которое недавно смастерил дед. Оно было блестящее и хрустящее, что на нем хотелось постоянно сидеть и думать...

Зачем покойнику ломают руки и ноги? — думала она.

Дима объяснил коротко и жёстко: когда человек умирает, тело коченеет, становится твёрдым. И чтобы поместить его в гроб, нужно сломать руки и ноги, чтобы они сложились.

Алёнка представила это — и ей стало не по себе. Она сидела и смотрела перед собой, пытаясь осмыслить, как такое возможно. Ей казалось, что это страшно и неправильно. Она не хотела бы, чтобы с ней так тоже происходило. И не хотела, чтобы так происходило с кем-то, кого она любит.

Но она была ребёнком, и мысли быстро переключились на другое. Она встала и пошла посмотреть, чем занимаются мальчишки.

Во дворе у бабушки Кати было шумно. Там уже собрались дети — Паша, Лёша, Катерина и ещё несколько ребят из соседних дворов. Они играли в ту самую игру, которую Алёнка любила больше всего: «Море волнуется раз».

Она подошла и робко спросила:

— Можно с вами?

— Давай, — ответила Катерина, даже не обернувшись. — Только не мешай.

Алёнка встала в круг, и игра началась. Они бегали, замирали, изображали разных существ, и смех разносился по двору. Алёнка старалась изо всех сил, чтобы её не выгнали, чтобы быть как все. Она смеялась и кричала, но где-то на заднем плане сознания всё ещё оставалась та картина: руки и ноги, которые ломают, чтобы уложить человека в ящик.

Игра длилась долго. Дети устали, но не хотели расходиться. Катерина была главной — она командовала, придумывала новые фигуры, и все её слушались. Алёнка наблюдала за ней и думала, что Катерина всегда знает, что делать. В отличие от неё.

Когда солнце начало садиться, дети потихоньку разошлись. Алёнка осталась сидеть на крыльце, глядя на дорогу, по которой должны были вернуться родители. Ей было весело сегодня, но внутри всё равно оставалось что-то тяжёлое, что не проходило.

Она не знала, как это называется. Но чувствовала: взрослые ушли туда, куда детям нельзя. И это было правильно. Но всё равно грустно.

…Заканчивался первый месяц лета. А это означало, что в семье выпадало много дней рождений. Снова собрались все родственники, и дети сидели за отдельным столом — шумные, весёлые, занятые своими разговорами. Алёнка слушала их, но не понимала половины того, о чём они говорили. Ей казалось, что у всех есть какие-то свои тайны, свои игры, в которые она не посвящена.

Кто-то из детей предложил:

— Пойдём на речку, искупаемся!

Алёнка тоже захотела с ними. Она смотрела на старших с надеждой, боясь, что её не возьмут.

— Надо взять лодку, — сказал Паша. — Резиновую. Я её недавно клеил, надо проверить.

Алёнка услышала слово «лодка» и сразу загорелась. Она никогда не плавала на лодке, и ей казалось, что это будет похоже на приключение. Она попросилась с ними, и старшие, скрепя сердце, согласились.

Они побежали на речку. Быстро, шумно, смеясь и толкаясь. Надули резиновую лодку, спустили её на воду. Все залезли, и она поплыла.

Алёнка сидела на дне, сжавшись, чувствуя, как резина под ней шевелится, как вода кажется совсем близкой. Ей было не по себе. Она не могла объяснить почему, но всё внутри говорило ей: это ненадёжно. Это плохо. Это может кончиться бедой.

Она смотрела, как другие дети смеются, как они болтают ногами, как им весело. А она боялась пошевелиться.

— Давайте прыгать! — вдруг предложила Катя. — С лодки и нырять!

Все зашумели, закричали. Алёнка смотрела на них, и ей казалось, что они сошли с ума. Они же не умеют плавать? Или умеют? Она не знала. Она просто сидела и сжимала бортики лодки, чувствуя, как дно ходит под ней ходуном.

И в этот момент вода показалась ей бесконечно тёмной и глубокой.

…Прыгнул один. Прыгнул второй. Лодка начала шататься, и Алёнке показалось, что ещё одно неловкое движение — и она перевернётся.

А она-то не умела плавать.

Она понимала: если лодка перевернётся, она утонет. Никто не успеет её спасти. Она вцепилась в борта побелевшими пальцами и закричала — истерично, громко, не в силах остановиться. Она кричала так громко, но никто не реагировал из детей, им было все равно. Через вечность казалось они обратили на нее внимание.

— Прекрати! — крикнул кто-то из детей, но она не слышала.

— Что ты орёшь? — раздался голос Паши. — Чего ты тут устроила?

Он подплыл к лодке, схватился за борт, глядя на неё с раздражением. Алёнка смотрела на него мокрыми от слёз глазами и едва могла говорить.

— Я хочу на берег, — выдохнула она. — Я не хочу с вами кататься больше.

Паша нахмурился, но ничего не сказал. Он забрался в лодку, оттолкнулся от воды и начал грести к другому берегу. Алёнка сидела на дне лодки, дрожа, смотрела на брата, набычившись. Брови ее нахмурились. Вода вокруг сильно колыхалась, а звуки детского смеха уже не были такими явными.

Когда лодка коснулась берега, Аленка выпрыгнула на берег.

— Иди куда хочешь, — сказал Паша холодно. — Мне некогда с тобой возиться.

И он уплыл к играющим ребятам на другой берег, не обернувшись.

Алёнка осталась стоять одна на пустом берегу. Она смотрела, как лодка уплывает без неё, как дети снова смеются, как река течёт своим чередом. Внутри у неё было пусто и горько.

Она перевела дыхание и повернулась в другую сторону.

Она знала: где-то здесь есть мост. Она видела его раньше, когда ехала с родителями. И если она дойдёт до него, перейдёт на другой берег, то сможет вернуться к бабушке. Спокойно. Без криков. Без лодки.

Поэтому она решительно  пошла в сторону того моста. Быстро, не оглядываясь. Ей даже не было страшно идти одной по незнакомой дороге, ей не хотелось оставаться на берегу, где её бросили.
—Она уходит, — крикнул Лешка Паше.
—Пусть идет, никто не будет за ней бегать! —громко прокричал Паша специально, чтобы Аленка слышала.
Но её ноги несли её вперёд, и она почти бежала, чувствуя, как ветер дует в лицо. Солнце грело как никогда. Облака на небе плыли различными фигурками. По дороге она замечала кузнечиков, бабочек, стрекозок. Даже были какие-то, каких она не видела никогда. На одном камне она даже увидела ящерицу. Она грелась на солнце, и Аленка смогла ее хорошо рассмотреть. Она встречала по дороге другие семьи, которые были на берегу. Кто-то жарил шашлыки, кто-то просто загорал, где-то маленькие дети копались в песке. Жизнь кипела, а девочка наблюдала за этим и ей нравилось. Постепенно шаг её сменился с быстрого на прогулочный, она была удивлена, как велик и разнообразен этот мир. Дойдя до моста, Аленка увидела, насколько он был большим. Оказалось, это был даже не мост. Дорога сильно поднималась, как будто забираясь на большую горку. Алена подумала, что река течет в какое-то здание, а с другой стороны она текла бурным потоком, будто бы это гигантский водопад. Аленка залезла на перила и посмотрела вниз: вода была зеленоватая, она текла так быстро, если туда упасть, будет плохо. После того как вода бурным потоком падала в узкую траншею, она уже текла не так быстро. Берега здесь отличались: они были покрыты огромными песочными плитами с обеих сторон под большим уклоном. С одной стороны женщины и мужчины чистили паласы, кто-то пенил и чистил щетками, а кто-то ведрами сливал пену. С другой стороны какая-то семья уже сушила свои ковры и мыла машину. Это было очень интересно для Аленки.

А в доме бабушки Кати уже всё перевернулось.
Паша прибежал первый. Он был взволнован и выглядел испуганно — хотя, может быть, это был не страх за сестру, а страх за себя.

— Я высадил Алёнку на том берегу, — выпалил он. — Сказал ей сидеть и ждать. А она ушла! Я не знаю, куда!

Взрослые переглянулись. Таня побледнела и с испугом посмотрела на мужа. Она уже представляла, как будет плохо её сыну за то, что он не уследил за сестрой. А Аленка… Опять она подставляет брата, из-за неё Пашу отец строго накажет. Дима поднялся с места, подошел к Паше, и тот зажмурился, ожидая подзатыльник.
—Ну пойдемте искать ее, там по-любому много народа, никуда она не денется, — сказал Андрей, брат Димы, преграждая путь к Паше.
—Давайте чуть подождем, может, сама придет? —предложила тетя Маша.

Прошло две минуты. Пять. Десять. Все уже собирались бежать искать её. И в этот момент дверь открылась, и Алёнка вошла. Уставшая, но целая. С живым лицом и спокойными глазами.

Она сама вернулась.

Но вместо того, чтобы обнять или спросить, всё ли в порядке, Таня резко шагнула к ней и сказала:

— Если тебе говорят сидеть — значит сиди! Почему ты не послушалась? Почему ты ушла?

Алёнка попыталась что-то объяснить, но мама не дала ей сказать ни слова. Она перебивала её, повышала голос, и в этом голосе было больше страха, чем злости, но Алёнка этого не понимала.

Она хотела рассказать, как ей было страшно в лодке, как Паша высадил её и ушёл, как она пошла одна через мост, потому что не знала, что ещё делать. Но взрослые даже не собирались слушать. Они уже поверили Паше. Он был старший. Он говорил уверенно. А Алёнка — просто маленькая девочка, которая не умеет объяснять.

Паша стоял в стороне, опустив глаза, и Алёнка видела: он не огорчён. Он почти доволен. Ему ничего не будет. Его не наказали.

Алёнка молча прошла в комнату, села на стул и уставилась в пол. Она чувствовала себя преданной — снова. Взрослые поверили не ей. Они поверили Паше.

И в этот день она поняла ещё одну вещь: иногда правда никому не нужна. Иногда взрослые верят тому, кому удобно верить.