Кухня Ангелины

Кухня Ангелины, роман
Все совпадения случайны, персонажи вымышлены.

Вагоны качает назад, то вперед,
Часто заносит то в гриву, то в рот,
Наш машинист варит борщи…
Ты таких мастеров поищи!

Ты спрашиваешь, как зовется он.
Имя ему Легион.

1.
За окном шел снег, первый снег. Василий смотрел на него завороженный, с блестящими бегающими туда-сюда глазами, словно болящий на голову и, закусив губу, умиленно плакал. Плач выходил у него судорожный, какой-то чахоточный… Да, эти бабы одолели его, выкинули из монастыря на улицу… ну не совсем на улицу.. Все же ему дали новую должность, новый оклад, даже выше прежнего, тишь и покой… Казалось бы, живи да радуйся….
- Боже, помилуй меня грешного…- промычал он невольно и перекрестился.
Он вдруг понял, что только молитвы держат его на плаву, удерживают от того чудовищного отчаяния, в которое погружаются все мужики за шестьдесят с хвостиком, и еще этот снег… Мокрый, белый, пушистый… Этот снег давал какую-то надежду, внушал чистое обновление, словно само небо протягивало руку помощи. 
- Давай, Вася, вставай, выходи… - услышал он голос жены за спиной.
Жену он любил. Она давно наблюдала за ним, знала все его мысли… Он охотно поднялся и поспешил одеваться. Снег, снег, снег… Из такого снега можно было слепить хорошую снежную бабу….
- Тьфу ты! Опять эти бабы!
Он непременно слепит сейчас что-то прекрасное, лошадку или котенка, главное, чтобы ему не мешали…
Выйдя на улицу, он вздохнул ноябрь всей своей грудью и опять подивился этому снегу, такому живому, близкому. По инерции он даже смахнул его с перил, сжал в кулаке и разжал пальцы….Как так, вот этот снег… а ведь было лето, светило солнце, на даче даже зрел виноград, а теперь вот глубокая ночь и все заметает белым саваном…
- Вася, застегни куртку… - снова он услышал этот беспокойный голос за спиной.
Жена, словно тень, ходила за ним по пятам. Ходила всю свою сознательную жизнь! Боже, как это все достало! Он сделал попытку вырваться, оторваться от этой навязчивой тени и главное – заткнуть себе уши, чтобы ничего не слышать…
-  Ааа! – закричал он и побежал по снегу.
Ему сейчас до упоения нравилось это снежное безумие, с которым он хотел быть тет-а-тет… Он вдруг почувствовал себя каким-то хитрым, удачно обманувших таких же хитрых. Эта мысль показалась ему великолепной, и почти с мальчишеским задором он резко бросился куда-то в проулок, поскользнулся и чуть не упал…. Потом бежал, не оглядываясь по какому-то кругу и вдруг врезался во что-то теплое, нежное… почти губами в губы… и вздрогнул, вдохнув знакомый парфюм…
- Ну что ты как маленький… - покачала головой жена. – Вот твой снег, лепи, что хочешь, а я с тобой побуду, хочешь вместе что-нибудь слепим…?
- Нет, оставь меня, оставь! – завопил он, подбирая какое-то резкое слово, но голос его сошел на нет. Он снова судорожно всхлипнул и зарыдал на плече жены…
- Сволочи, я им не прощу никогда, никогда…
Она обняла его и повела домой, так как силы резко оставили его.  По дороге они заглянули в почтовый ящик, так как из него торчал край конверта.
- Письмо из монастыря! - прочитала жена, разрывая конверт. – Вот ты, Васенька, все проклинал их, монашек, а они вот извиняются, за тебя молятся. Сама Матушка благословляет, Господи помилуй, смотри… приглашает тебя  шеф-поваром в круиз… 
- Круиз? Матушка? Господи, помилуй! - бросился Вася жене в ноги и почему-то стал ей делать поклоны и целовать сапоги.
- Васенька, встань, ну что ты.. – стало ей неловко… - Вдруг сейчас кто-то выйдет… вставай, вставай..
Но он отказывался подниматься….
- Господи, помилуй! Леночка, Леночка, моя хорошая… я же говорил, говорил…говорил…Он все управит! - и таинственным образом указывал в потолок.

2.
Всю ночь Василию не спалось. Его мучали кошмары. Каждый раз как он только смыкал глаза, кто-то пощипывал ему лодыжку или дергал за ухо или того хуже хлопал по спине, словно наотмашь, грубо, с целью причинить боль, в общем причинял некий дискомфорт. Василий в каком-то отчаянии скрючивался под одеяло, принимая позу эмбриона и прислушивался. Его трясло от страха, точнее, от той бездонной бескислородной жижи, куда он явно и уверенно погружался. В такой момент осознания сердце его в предынфарктном состоянии жутко и болезненно билось, готовое в любой момент выскочить из груди, а пот выступал так, что простыня под ним становилась липкой и влажной. У Бога он просил только милости, просил искренно, даже неистово. Но милость не приходила, ибо где-то в глубине души он чувствовал одиночество, скорбь или, вернее сказать, непередаваемую словами вселенскую оставленность. Эта оставленность всегда прогрессировала в сцены распятия на Голгофе, и чувство эмпатии к Христу достигала такого момента, что у Василия даже чесались до крови ладони.
Но его все равно пощипывали и подергивали, доводили до полной немощи и оставляли в покое только тогда, пока он наконец в диком ужасе не издавал непонятные ему членораздельные звуки.
- И-су-се, Ису-се…
Тогда в ответ кто-то хихикал по-бабьи, неприятно, с издевкой, хихикал в самое ухо и портил воздух. Потом все затихало. Василий осторожно открывал глаза, всматривался в темноту и крестился, убедившись, что никого рядом нет. Да и кто мог быть рядом? Жена последние дни запиралась на ночь в своей комнате и если поначалу еще вскакивала на каждый шорох мужа, подбегала и поила насильно коньяком из ложечки, то сейчас предпочитала не реагировать и сама употреблять.
В этот раз на кровати Василия сидел Володя-мойщик с потухшей сигаретой во рту. В реальной жизни, а именно на прошлой работе, он никогда не курил, и образ сразу показался Василию подозрительным. Хотя такой же был лысый, с идиотской гримасой и выпученными серыми глазами.
- В общем, я так и не договорил про питона, - сказал Володя, как ни в чем не бывало, отстраненно глядя куда-то вдаль.
- Ты как сюда попал, сволочь? – было возразил Василий и попробовал прочитать молитву «Да воскреснет Бог», но в смятении и, мягко говоря, в некоем волнении подзабыл слова и стал путаться.
Одна очень неприятная мысль закралась в душу Василию, а вдруг у жены появился любовник, тем более Володя жил по соседству, и они просто морочат ему голову, воспользовавшись его временным замешательством. Ооо временным… Да Василий надеялся выкарабкаться. Жгучая ревность ошпарила вены, и он даже приподнялся с кровати, собираясь голыми стигматичными руками задушить Володю. Снова возник образ страдающего Бога…
- Да расточатся врази Его.. – и Василий, чувствуя, что дар речи снова возвращается к нему, принялся читать молитву, но снова спутался, покраснел, ибо в голову полезли непотребные картинки, как он зажигает с какой-то поварихой, и тогда лысый бес сам помог ему вспомнить и они вместе дочитали молитву до конца и заразительно расхохотались. Затем Володя опять начал про питона.
- Когда мне было пять лет, я очень боялся питонов. Я думал, что они существуют такие огромные и глотают людей ночью, заползая к ним через открытые окна… Я тогда спросил у дедушки, а питоны, правда, такие бывают. И дедушка ответил, что нет, если окна закрывать. Правда смешно? И у Вас, Василий Викторович, вот окно открыто, какая безалаберность. – и снова заржал.
- Что за пургу ты несешь! Кто ты такой, твою мать! – разгневался Василий, нащупывая под кроватью топор, привезенный с дачи так на всякий случай, чтобы не украли, но Володя, словно предчувствуя попытку помешенного разрубить пополам свою галлюцинацию, принял образ Леночки, но не жены Василия, а ее тезки, работницы пекарни. К этой Леночке Василий питал всегда смешанные и чаще чересчур теплые чувства… Это выражалось обычно сближением до неприличного дистанции, качанием головы, глядя прямо в глаза и широкой все понимающей улыбкой.
- В общем, не езжай никуда. Сиди дома, - сказала Лена угрюмо, сразу на «ты» и закинув бесцеремонно одну ножку на другую.  Ножки у нее были очаровательные, обнаженные до колен, украшенные дорогими чулками и каблучками. Василий непроизвольно проскользил по ним взглядом и сглотнул слюну, точно старый козел на капусту. Она почувствовала этот взгляд, поправила край платья и из открытого декольте вытащила пирожок.
- Сиди дома, дурак… - повторила она, надкусив эротично кусочек. Ее красивое восточное лицо на секунду озарилось, словно пирожок был каким-то фонариком или свечкой.
- Это почему же? – прошептал Василий, освобождая на себе рубаху и вжавшись с топором в стену.
- Ловушка это все. Проделки Матушки. Ты слишком много копаешь, и она хочет сломить твою волю, избавиться от тебя…
- Это как же…
- Да разными способами, Вася, разными… Ну на худой конец напоят вдрызг и на кол посадят, а потом выкинут за борт…
- Я живым не сдамся! – и Василий сверкнул гневно глазами.
- А ты учти, Вася, может и повезет тебе со специалистом, но точно знаю, воды-то за бортом не будет, лед в декабре, убьешься на смерть, Вася….
- Что же мне делать? – заохал Василий и схватился двумя руками за голову. – Что же мне делать-то?
- Запишись на аудиенцию, скажи, что виноват, что мол собирал компроматы по недоразумению и что готов,  все отдать и молчать… в общем, все сделаешь, как я скажу и, глядишь, отстанут.
- Да, да, я так и сделаю, - согласился он и попробовал поцеловать Леночку, приобнять, принудить, то есть воспользоваться ситуацией, но та вдруг внезапно лопнула, как воздушный шарик, оставив на скомканной простыне надкусанный пирожок.
- Эх.. надо было побриться, - сильно расстроился Василий и пошел на кухню, где в холодильнике стояла початая бутылка коньяка.

3. Русская печь, она как любимая женщина, не терпит грубости и какого-то пренебрежения. Ей нужна своего рода прелюдия, ритуал. Вот почему Руслан всегда, приходя рано утром на работу, испытывал почти мистический ужас, перекрещивал ее и молился. Печь для него была ревнива и очень опасна, а еще она в порыве страсти могла убить. Однажды он понял это и больше для него другие женщины не существовали.
Между ним и печью почти всегда вспыхивала эта запретная связь, еле уловимая при первом знакомстве, но все более и более ощущаемая со временем.
Сейчас на кухне Ангелины, так называли монастырскую кухню, было очень жарко. И не потому, что на плите варились борщи, а потому, что все обсуждали уход Василия, точнее, как его отсюда выгнали. Выгоняли его не монахини, а Ангелина, старший повар. У них давно назревал конфликт, особенно он разразился на предмет приготовления заливного из осетрины. Василий считал, что нужно добавить желатин, а Ангелина не хотела слушать советы, ибо она считала его всегда выскочкой, не умеющим готовить. Еще ее раздражали его утренние собрания, на которые он всех созывал и требовал петь Отче наш. В общем, в какой-то момент она сказала ему, что он овца, возомнившая себя пастырем.  Василий не растерялся и, учитывая уже не молодой возраст супостатницы, пожелал ей жарить котлеты в аду, да еще в ближайшее время, …
- Да кто ты такой, гаденыш? - закричала она на всю кухню, размахивая половником.
- Почему Вы мне тыкаете? Как Вы разговариваете со старшим по званию, - провоцировал он ее. – Я Василий Викторович….
- Нет, ты не Василий Викторович, а просто Вася…иди гуляй, Вася…
Остальной персонал молча наблюдал баталию этих двух титанов общепита, пока один из них, все же не выдержав накал страстей, выбежал из монастыря средь бела дня и до конца смены не появлялся. И это была не Ангелина.
Она с упоением наблюдала это позорное бегство, медленно и деловито поправляла на голове свой цветной чепчик и с видом оскорбленной, но гордой женщины рассказывала всем, кто попадался ей на пути, чего «учудил этот дурак Вася». Все ахали и охали, но ждали его возвращения на другой день, на следующий за другим, но он только на третий загадочно отписался, что взял больничный. В общем, после нескольких неудачных попыток умилостивить Матушку, а скандал раздувался слухами до невероятных размеров, что могло дойти и до Патриарха и даже испортить репутацию самой церкви, через неделю его от греха подальше перевели в другой дальний монастырь, где он благополучно и остался зализывать раны.
Руслан вздохнул запах свежеиспеченного хлеба. Какое счастье….какая благодать вошла в его душу. Он старался не реагировать на разговоры, не обращать внимания на сплетни, которые как змеи расползались по помещению. С Василием он не был другом, но какая-то мужская солидарность заставляла его отдалиться от Ангелины, а ее это больше всего злило и волновало.
- Русланчик, ты где? – дергала она его и просила оказать ту или иную услугу. – Ты нужен мне как мужчина…
И он покорно со скрипом в сердце шел перетаскивать куда-то бачок с компотом или относить завтрак батюшкам наверх.

- Современные женщины – это змеи. Теперь они не хотят рожать, не хотят строить семью, разучились любить, разве что только себя. Им верить нельзя. Когда-то их удел был дом, дети, муж, но потом они развратились, предали семью ради мнимого комфорта и теперь пожинают плоды этого предательства, пашут вместо мужчин на различных работах, потихоньку превращаясь в страшных бездушных монстров. Хочет она этого или не хочет, но женщина в таких условиях обречена на недолюбленность, и эмоционально сильно страдает, от чего реагирует на каждый триггер. Она все ниже и ниже опускается и не ведает дна.
То, что они носят через охрану куски сыра в трусах или пакет с фаршем в лифе, все это только вершина айсберга их полного разложения. И нельзя сказать, что они не ведают то, чего творят. Печать Каина с ними, они заклали любимого мужчину дьяволу и это был их осознанный выбор. Увы, но современные женщины разучились любить мужчин, хотя бы уважать и, как стрервятницы, отрываются на тех немногих, которые попадают им в цепкие когти. Но сначала они лебезят, осторожно расспрашивают новичка, прощупывают его, но в конечном итоге его оплевывают, обычно за спиной в этих вечных бабских сплетнях, начинают наседать, глумиться, даже спаивать и когда мужчина оступается, ибо только немногие могут выдержать этот напор бабья, они все в общем хоре безумцев радуются и хихикуют, говоря друг другу в темных переходах со слащавой упоительностью «Теперь он наш».
Мужчина в женском монастыре априори жертва, мученик, часто добровольный. Обычно он уже у самых монастырских ворот находится в проигрыше, когда стряхивает со своих кожаных риз последнюю перхоть гордости, ибо его гонит сюда нужда, какая-то беда, жизненное несчастье и чаще всего то нелепое заблуждение, что люди здесь ближе к Богу, что спасение здесь непременно вероятнее, нежели в миру.
Когда он переступает порог монастыря в поиске работы, он сразу погружается в  ту мистическую, часто придуманную его же воображением благодать и подгоняемый в спину этим дыханием, теряет ориентир интуиции и практически всегда ошибается  в людях, ибо невольно ищет в них родственную душу. Через все это Руслан прошел, прошел ради Христа, прошли и те немногие, кто несмотря на весь ужас унижения и разочарований остались в монастыре и посвятили себя этому месту, срослись с ним, стали его частью и даже легендой.
Пробовал ли он все это как-то изменить в лучшую сторону? Нет. Он сразу смирился и поэтому выжил. Господь по милости своей сразу открыл ему, что это место проклято, и как ад с дешевой вывеской ждет своих грешников, чтобы мучить.  Несмотря на намоленность и поток страждущих приобщиться к святыням этот монастырь обречен, но лишь два херувима у входа знают об этом и рыдают в четыре ручья, ожидая Спасителя.
Руслан был не глупым человеком, начитанным, стремящимся к истине. Он выяснил, что когда-то на этом месте было кладбище для странников, но в девяностые кладбище разрыли, несмотря на протесты некоторых общественников и построили монастырскую гостиницу, в том числе и технические помещения, которые поместили глубоко под землей. Туда со временем перевели кухню и пекарню, и все работники оказались как-бы в могилах среди зацементированных вперемешку костей святых и грешников, и это святотатство как ядовитый болотный туман лишило всех надежды увидеть истинный свет Божий.
На этом месте Руслан устал, так как работал практически бессменно. Крепчал только дух и чесались лопатки. Кто-то когда-то сказал ему, хлопнув сочувственно по плечу, что у каждого мужчины, начинающего трудиться в женском монастыре, невольно отрастают крылья.
Крылья росли белоснежные, самые что ни на есть ангельские. Руслан понял это слишком поздно, когда размах его крыльев стал таким, что уперся в тесные стены его пекарни. Тогда он с тоской посмотрел на диодные лампы, заменявшие ему солнце, на всех этих несчастных ворчливых женщин, лепящих каждый день на столах пирожки...
Такой диссонанс угнетал его. Он вдруг набросился на них, наорал, закукарекал,чтобы они заткнулись и только работали, а потом ушел в запой, бродя по территории монастыря в непотребном виде, босой, с разорванной на груди рубашкой и расстегнутой ширинкой, пугая прихожан, принимавшего его за благого нищего. Они давали ему деньги, всучивали в его трясущиеся руки испеченные им же пирожки, бросались в ноги и рыдали, умоляя рассказать, как он достиг такого просветления….
О.. это были тяжелые дни ломки, позора, череда нескончаемых похмелий, и в конце концов он ощутил в своем добром сердце тоску одиночества... В такие минуты его уже никто не видел, хотя он был на виду у всех, и оклеветанный и недостойный, самый последний из последних, преодолевая каждый порог сомнения, он почти на четвереньках пополз в храм, чтобы примкнуть свои уста к чаше…



Продолжение следует