Бахар

Когда я была совсем юной, мне всегда хотелось заглянуть в будущее. Что там? Как сложится жизнь? Выйду ли замуж, будут ли дети, где я буду жить? Сейчас, в возрасте, который я бы назвала «ещё не преклонным, но уже заставляющим задуматься», я бы очень хотела вернуться назад. Но не для того, чтобы что-то изменить – видит Бог, такого желания у меня ни разу не возникало. А лишь для того, чтобы ещё раз увидеть людей, встречавшихся на моём пути, снова поговорить с ними и, возможно, понять их.

БАХАР

Катька сказала, что мне обязательно надо пойти с ней — всё увидеть и услышать своими глазами. Она уже там была, но ей требовалось ещё раз. Просто она влюбилась, и одного раза недостаточно. Ей нужно больше подробностей, потому что «вдруг что-то изменилось». И мне это необходимо, уверяла она, потому что я про себя ничего не понимаю, а тут — всё узнаю. Я не возражала: Катька была старше, опытнее и, точно, права.

Приехав на станцию метро «Перово», мы поблуждали в каких-то переулках и наконец зашли в стандартную пятиэтажку. Дверь открыла немолодая, как мне показалось, женщина восточной наружности. Катя поздоровалась и по-свойски протолкнула меня в квартиру. В коридоре на полу стояло огромное количество обуви. Из комнат доносился шум женских голосов, но слов я не разобрала. Встретившая нас женщина махнула рукой в сторону одной из комнат, и мы вошли.

От неожиданности я растерялась и не смогла выдавить из себя ничего, кроме глухого «здрасьте». Комната была полна женщин разного возраста, и все они почему-то были одеты в чёрное: юбки, брюки, водолазки, рубашки, а кто-то даже сидел в кожаных куртках. В первую секунду я решила, что здесь траур. Но все они улыбались и даже смеялись. Я поняла, что не понимаю ни слова из того, что они говорят. Подумала: может, это цыганки? Но на цыганок они решительно не походили.

В комнате стояли две кровати, пара кресел и несколько стульев. Женщины разместились везде — даже на полу, на коврах.

— Надо подождать, она скоро придёт, — сказала нам хозяйка и жестом предложила сесть. Для нас принесли две табуретки. Мы уселись, и я заметила, что нас с интересом разглядывают.

Чувствовала я себя неуютно, но, взглянув на Катю, успокоилась. Я точно знала: она здесь не в первый раз, значит, всё безопасно.
— Ты кто? — спросила меня женщина, сидевшая напротив на полу у стены, с каким-то странным акцентом.
— Надя, — растерянно ответила я.
Женщины засмеялись. Я растерялась ещё сильнее.
— Кровь какая? — спросила она снова.
Я беспомощно посмотрела на Катю. Та пожала плечами и пояснила, что им интересна моя национальность.
— Я русская. Но на четверть, вроде бы, полячка. Ну, может, ещё кто-то есть — точно не знаю.
— Не похожа! — ответила мне женщина и тут же потеряла ко мне интерес.

К счастью, снова вошла хозяйка и отвела нас на кухню.

— Вдвоём будете слушать или каждой отдельно?
Катя сказала, что сначала я, а потом она, и вышла. Меня усадили у окна. Хозяйка сняла с плиты маленькую турку и налила мне в кофейную чашку крепкий, ароматный кофе.
— Сделай три глотка. Она сейчас придёт. Ты в первый раз, что ли, гадаешь на кофе?

Я гадала в первый раз.

Я осталась одна на кухне с чашечкой. Глотнув в третий раз, я уже хотела поставить чашку на блюдце, но в этот момент открылась дверь и вошла она. Резким, но грациозным движением она взяла у меня из рук чашечку и перевернула её на блюдце.
— Так надо, — она улыбнулась.

Я была потрясена. Не могла вымолвить ни слова, не могла оторвать от неё глаз. Это была очень стройная женщина, натянутая как струна. Она тоже была в чёрной водолазке и брюках. Длинные чёрные волосы закрывали половину лица, но это не мешало видеть её красоту. Какую-то странную красоту. Прямой нос, густые чёрные брови, очень белые и ровные зубы. Но самое необычное было в глазах. Точнее — в одном: второй всё время прятался за прядями густых длинных волос, спадавших на лицо. Чёрные глаза, и ещё чернее — длинные ресницы. Только раз в жизни я видела такой взгляд. Он не был злым, он был пронизывающим.

Женщина села напротив, взяла чашку, перевернула и стала в неё всматриваться, склонив голову над столом.
— Я Бахар. Как тебя зовут?
— Надя.
— Тебя зовут Надежда. Это сильное имя. Сколько тебе лет? Двадцать два, двадцать три?
Я кивнула, но не удивилась. В этот момент женщина вскинула голову, и волосы открыли лицо полностью.

Сейчас я не вспомню, как мне удалось не вскрикнуть от ужаса. Части лица почти не было. Скрытую волосами сторону разрезал широкий шрам — ото лба, по щеке и до уха. Глаз был открыт, но брови и ресниц не было.

— Испугалась? — совершенно спокойно спросила Бахар.
— Нет, — соврала я.
— Не бойся. С тобой такого не случится. Мы — курды. Таких, как я, у нас много. Знаешь, кто мы?
Тогда о курдах я не знала ничего. Бахар понимающе кивнула.

— О чём спросить хочешь? О мужчине? — она засмеялась и подмигнула некрасивым глазом. — Это мужчины сделали, имей в виду. — Она оскалила зубы. — Зубы не мои, потом вставили.

Бахар засмеялась, глядя на меня. А я вдруг почувствовала, как к горлу подступает странный комок — не жалости, нет. Восхищения и ужаса. Она смеялась над тем, что её изуродовали, и в этом смехе было столько силы, что мне стало стыдно за свою растерянность.

— Но у тебя всё будет хорошо. И мужья, и дети. Будешь за мужчиной идти — никогда не догонишь; впереди пойдёшь — за тобой не угонятся. Вместе идти надо. Запомни.
Я запомнила, но ничего не поняла. Она ещё что-то говорила о моём будущем — сейчас уже не припомню. Говорила она по-русски очень хорошо, хоть и с акцентом.

Закончив смотреть в чашку, она внимательно посмотрела на меня и пояснила, хотя я ничего не спрашивала:
— Это у меня от мамы, а у неё — от её мамы. Моя мама была настоящим бойцом. Наши женщины умеют хорошо воевать. Я тоже. — Она показала рукой на лицо. — Это война.

Бахар задумалась.
— Катя сказала, ты видела войну. Расскажи мне про свою войну.

Я поняла, что она не шутит. Я видела войну, я много знала о войне. Но я не воевала. Что я могла рассказать ей — той, которая не просто видела, но была воином?

Я рассказала ей о Приднестровье. Словно отличница у доски, я перечисляла даты, географию, причины конфликта, говорила о зверствах националистов. Рассказала о ситуации на сегодняшний день — тогда это было начало нулевых. Она слушала внимательно, задавала вопросы. Когда я заговорила о двух Танечках — Тане Гацкан, десять лет, и Тане Бондарец, тринадцать, — и об Ольге Дорофеевой, которых изнасиловали и убили в подвале дома молодые нацисты, Бахар сидела неподвижно. Молча смотрела в окно.

И я вдруг поймала себя на мысли, что мне стыдно. Стыдно, что я говорю чужими словами. Что я не могу рассказать ей ничего о себе. Что я не воевала, что у меня нет такого шрама на лице.

Несколько раз на кухню заходила хозяйка, заглядывала Катя. Бахар извинялась перед ними и просила подождать.
А потом она спросила:
— А что ты помнишь? Что ты видела сама?

То, что я видела, я помню и сейчас. Но рассказать тогда мне не пришлось. В очередной раз на кухню зашла измученная ожиданием Катя.

Бахар извинилась, попросила меня подождать и занялась ею.
Я вернулась в комнату. Хозяйка квартиры сообщила, что скоро будет концерт, организованный курдской диаспорой, что там будут выступать «наши девочки», и пригласила меня с Катей. Я пообещала, что обязательно приду.

Возвращались мы домой поздно вечером. Катя была в приподнятом настроении — похоже, её любовная история должна была развиваться благополучно. Она с восхищением рассказывала, как чётко Бахар по кофейной гуще описывала людей и события, и что она верит каждому её слову. Я тоже верила. Хотя совершенно не помнила, что именно Бахар рассказывала мне. Хорошо, что Катя этим не интересовалась.

Я осторожно спросила:
— Кто эти женщины?
Катя отмахнулась:
— Да, это курдские партизанки. Их тут целая диаспора.

Первое время я даже собиралась пойти на тот самый концерт — в надежде встретить Бахар. К тому времени я уже узнала всё, что могла, о курдах и курдских женщинах. Но больше всего мне хотелось узнать про ее шрам. Про то, как она выжила. Про то, как она научилась смеяться над тем, что её изуродовало.

Потом жизнь закрутилась. Начались какие-то другие истории. И никогда больше я не встречалась ни с Бахар, ни с курдами.

И если бы можно было всё вернуть, я бы обязательно вернулась. Ничего не исправлять и не менять. Просто продолжить тот разговор. И понять.