И день прошёл и день грядёт. 2-13

  13.
  Часов в шесть подъехал Захар, допрашивал о вечере с Агнессой, предложив подвезти на Васильевский остров, но Сафрон отказался, сказав, что хочет пройтись. На прощанье Захар придержал его за руку, помедлив, загадочно улыбаясь.
 — Я ситуацию проанализировал. Короче, брат, чую, что встретимся примерно так через недельку.
 — Ты, что, уезжаешь, консультант-аналитик? — удивился Сафрон. — Что молчал? Что-то случилось? Куда?
 — Это ты уезжаешь, — с серьёзным лицом, но с весёлым блеском глаз, ответил Захар, — как минимум на неделю, телефон выключи, вы же на небесах будете, а роуминг там дорогой, я пойму.
 — Да, что ты несёшь! — разозлился Сафрон.
 — Напутствую, брат, благословляю. Позвони, когда с небес спустишься, я встречу, довезу доходягу, — невозмутимо хохотнул Захар.

   Сафрон толкнул его в плечо.
 — Я вызываю неотложку, Нострадамус на минималках.
 — Можешь и больше задержаться, я буду только рад.

   Сафрон пристально глянул на него.
 — Захар, Захар, но это же невозможно предсказывать…
 — Можно, — упрямо качнул головой Захар, — я уверен, всё будет прекрасно. Ты только вот этот свой абырвалг с умными словечками не устраивай, попроще будь, попроще, к народу ближе.
 — Абырвалг?! — расхохотался Сафрон, обнимая друга, — Кассандра ты моя питерская!   
Захар многозначительно повертел над головой пальцем с глубокомысленным видом, но с чёртиками в глазах.
— Короче, у каждой дороги есть конец, но это только начало новой дороги.
Сафрон глянул на него с изумлением.
 — Откуда у тебя это?! Это же стихи Элиота: «дойти до конца означает — начать сначала».
 — Ну да, чё-то такое, — кивнул Захар, почёсывая затылок, — в метро рекламу видел на эскалаторе, мне понравилось.


   Сафрон обнял друга, и чтобы он не увидел его повлажневших глаз, быстро отстранился. Шёл он быстро, не оглядываясь, но через минуту рассмеявшись, остановился и повернулся. Захар стоял и провожал его взглядом, подняв вверх руку со сжатым кулаком. Переходя через Благовещенский мост по его левой стороне, Сафрон остановился у ограды. День был солнечный, жаркий, обещавший вечернюю духоту, но где-то далеко, за Заливом, слышался глухой рокот зарождающейся грозы, предвестницы прохлады и дождя.

  Он смотрел на спокойную Неву, на катера, на горевший под солнцем купол храма на правом берегу и успокаивался. Неожиданная мысль прошила сознание: «Ничего в жизни не происходит просто так, всё связано невидимыми нитями. Захар был первым, кого ты встретил в Питере. Захар — первозванный и всегда останется первым, первым другом питерцем. Чего бы мне больше всего хотелось, так это никогда не потерять его, все мне до;роги, но первый, — как первая любовь. У меня было много настоящих друзей в Баку, Самир и Гриша первозванные из детства, я всех любил и люблю, но брата по крови не было, мы с Захаром одной крови».
 

  И тут же пришла вторая мысль: «А Агнесса? Сестра тебе?» Короткое замешательство закончилось ответом: «И она первозванная женщина, желанная и любимая. Опять же через первозванного Захара, её фотографию, которую он тебе показал, через встречу с ней. Мы повязаны жизнью! Ты можешь, как в формуле А+Б = АБ, переставить АБ =А+Б и ничего не изменится. Ничего, ничего в мире просто так не происходит, а раскиданные пазлы однажды соединяются». Он рассмеялся: «По логике Захар был бы самым лучшим шафером на моей свадьбе, ведь шафер — это друг жениха».
С отличным настроением, улыбаясь продавщице, он купил букет нарциссов. По лестнице дома Агнессы в этот раз не бежал, сдерживая волнение,— улыбался с видом счастливого человека, а в голове неожиданно опять прокручивалось: «Глуп ли я от того, что влюблён? Или влюблён, от того, что глуп?».  Магические строки застряли в голове. Перекидывая их на себя, он ответа пока не находил.
 
  Она встретила его босиком, в длинной юбке а-ля парео из лёгкого материала с индейским орнаментом и разрезом на левой её стороне чуть выше колена. Белоснежную блузку она завязала небрежным узлом на животе, на голове была шёлковая чалма.
 — Ты сейчас похожа на жительницу экзотических океанских островов, — сказал он, погладив выбежавшую и потягивающуюся Весту.
— У Весты позднее зажигание, заспалась — рассмеялась она, с дрогнувшими ноздрями поднося букет к лицу, добавив извиняюще, — такая жарища, духота, а кондиционер, увы, навернулся. А ты сегодня совсем другой, глаза сияют, раскован, у тебя вид счастливого человека. Что-то радостное произошло?
Подумав: «Бабушка говорила: «Лучше правды ничего в мире нет», — он улыбнулся.
 — Произошло, Агнесса. Я очень хотел тебя увидеть и увидел.
Она на миг стушевалась, покраснела, натянуто рассмеялась, погрозив ему пальцем.
 —Так, так, так, вот дамского угодника в тебе до сих пор не замечала. Прибавлю к твоему резюме ещё одно качество — Сафрон комплиментарный. Что ж я тебя держу без воздуха-то у двери в прихожей! Надевай домашники, как вы их в Баку называете, или ходи босиком, попрохладней будет.
 — Где-то далеко, когда я переходил мост, слышалась глухая небесная канонада, похоже, грядёт гроза, — переобуваясь говорил Сафрон, не сводя с неё глаз.
 — Дождичек был бы совсем к месту. Я приготовила обещанный жульен с курицей и грибами, идём вечерять.


   Она пошла к кухне, но у двери кухни обернулась к нему и чему-то рассмеялась. Быстро накрыв на стол, поставила на стол бутылку белого вина, говоря:
 —Сейчас к месту была бы хороша холодная окрошка. Через минуту достану жульен из духовки. Открой, пожалуйста, вино, водка в такую жару противопоказана, надеюсь, чуть-чуть вина не угнетёт твои ораторские способности.
Открывая бутылку, Сафрон вслух прочитал название вина:
 — Vied ;Amour. Прекрасную песню Une Vied Amour — «Вечная любовь» пел Шарль Азнаур.


   Он разлил вино, поднял фужер, глядя на Агнессу.
 — Прямо-таки подсказка отличного тоста. За вечную любовь, мне кажется, стоит выпить, правда?
Она улыбнулась.
 —За любовь я с удовольствием выпью, и за вечную, конечно. Словосочетание магическое, ласкает ухо, но я, Сафрон, скептически отношусь к таким прекрасным расхожим фразам — ничто не вечно под луною.
  — Кроме любви, Агнесса. Не будь ее, и жизни не было бы под луной, — быстро возразил он.
 — О, да, Сафрон... ты опять настроен философско-лирически, — глянула она на него, быстро отводя взгляд, — а давай-ка, философ, поедим, я голодна, тогда может быть созрею для таких сложных тем.


  Отпив  глоток вина, она  встала и достала из духовки горшочки с жульеном. Некоторое время они ели молча. Сафрон хвалил жульен, она спрашивала о здоровье маленького Сафрончика, о том, как прошёл день рождения Игорька, о Захаре. Её поведение сбивало его с толка, вроде бы всё было, как всегда, но не так, как во вчерашней встрече. Он отвечал ей, а настроение катастрофически падало. Ему казалось, что она напряжена, не в настроении, её слова звучали пресно, как заготовленные. И хотя он уже разобрался в том, что она никогда не виляет в разговорах, прямолинейна, не отнекивается, а плюрализм мнений для открытой беседы с ней он давно оценил, он всё же чувствовал сейчас натянутость, даже фальшь в её скептическом тоне.


  Он ошибался. После вчерашней встречи с ним ночь и день она прожила беспокойно. Днём на работе была рассеяна, болела голова, вспоминала детали встреч с ним, анализировала, а в обед, оставив Таню, уехала домой. Работала в студии, оставляла работу и уходила на кухню. Курила, пила кофе, нервничала, возвращалась в студию и опять уходила на кухню, пыталась вязать, но всё валилось из рук.
 

  Она думала о нём. Перед ней вставал его образ на именинах, когда он, прижимая руки к груди, взволновано говорил восторженные слова в её поддержку, как по-детски сомлел от красот Эрмитажа, как преобразился, пел и хорошо говорил на последней собирушке в её доме, как странно они познакомились. Разлагаясь на части, она жадно его ждала и страшилась встречи с ним, но увидев его сейчас таким другим, после его слов я хотел тебя увидеть и увидел, где тебя прозвучало уверенно и твёрдо, неожиданно увидела не Сафрона-мальчика, а мужчину, смело сказавшего о своём чувстве к ней и испугалась. Испугалась того, что сегодня может произойти. Со страхом и замирающим сердцем думала о своей долгой холодности, о том, что не сможет выйти из состояния «снежной королевы», но образ Сафрона не исчезал, а мысли путались. С ознобом она вспомнила ночь с Аркадием, его раздосадованное лицо после всего и инстинктивно в ней включился страх и защитный механизм. Впрочем, она понимала фальшивость своего поведения и от этого злилась. Злилась на себя, за то, что надела чужую маску и не может её сбросить.
Между ними стояло хрупкое средостение, которое могло разрушить одно слово, одно соприкосновение, один взгляд. Корабли сближались, небесный навигатор вёл их, столкновение фатально приближалось. Оба корабля неслись к друг-другу на всех парусах, и столкновение обещало не крах, не катастрофу, а долгожданную встречу двух сердец, жаждущих нежности и любви.
 

  Они лишь пригубили вино. Изящные хрустальные фужеры на длинных ножках стояли на столе недопитыми. Она предложила пить холодный чай с лимоном, говорили о разном и несущественном, будто оттягивая то, что неминуемо приближалось, пока она не пригласила его в студию.
 В ней, на доске для рисования мелками, было приколото с десяток его фотографий. Сафрон рассмеялся.
 —Их разыскивает милиция?
 —И Интерпол, — сказала Агнесса, — сядь в кресло, пожалуйста, натурщик.
Напротив кресла на мольберте стояла картина, прикрытая тканью. Решив, что она уже начала его портрет, он попросил показать картину. Предупредив, что работа не закончена, она сдёрнула ткань с мольберта. Это был вновь начатый ею «Балтийский пейзаж». Сафрон долго смотрел, не сводя с него взгляд.
 — Моря! Как же я люблю море! Моря — живые существа и они похожи на людей, населяющих их берега и их быт, — говорил он, не сводя глаз с пейзажа. — Когда я в первый раз был в твоём загородном доме, сразу учуял запах близкого моря. Это был морской дух, но совсем не каспийский. Я его представлял именно таким, как на твоей картине: большим, холодным, питающегося древними северными реками, русским духом и историей этих мест. Представить трудно одинокую сосну на берегах Каспия, а на Балтике камелию с пальмой. Мне нравится твоя работа: живое море, седые валуны — молчаливые свидетели прошлых веков, отшлифованные суровыми северными ветрами и одинокая чайка над пенными гребешками волн, как символ свободы, одиночества и одновременно покоя и жизни. Это миг бытия моря и мира, выхваченный твоими глазами. Хорошо, хорошо, очень хорошо, Агнесса.


   Она рассмеялась, а в глазах разлилась малахитовая благодарность.
 — Сафрон, у меня скоро закончатся эпитеты к тебе, придётся применять сложносочинённые. Ты прямо профессиональную рецензию какого-нибудь седовласого мэтра озвучил, но приятно, спасибо, спасибо, Сафрон глазастый и добрый. Посмотри-ка мои наброски.

  Она передала ему папку с рисунками. Он просмотрел рисунки, на некоторых она одела его в богатые средневековые одежды, меняла разные береты и позы, кое-где использовала цветные карандаши и расхохотался.
 —Довольно симпатичный малый вышел. Хотелось бы мне оказаться там, в тех веках! В эпоху Микеланджело, Да Винчи, Рафаэля, когда юноши взрослели быстро, ходили со шпагой, писали восторженные сонеты любимым, воспевая их красоту…
 —Ты бы не испортил то время, но пришлось бы, как Петрарке, бегать от чумы, — не дала ему договорить Агнесса и взяла в руки камеру. — Расскажи мне какой-нибудь анекдот или забавный случай из жизни. Я почему-то напряжена сегодня, совершенно нет желания делать наброски, но мне нужна твоя улыбка для дальнейшей работы. Их у тебя много, они разные, я их помню, но мне нужен натуральный материал, улыбка — самое правильное состояние души человека. Я часто пользуюсь камерой, но не для того, чтобы срисовывать с фотографии, а чтобы вычленить из суммы материала главное.

  Сафрон не стал отнекиваться, рассказал историю соседа Салмана, назвавшего шестую дочь Басти. Смеясь, она быстро щёлкала затвором, сделав несколько снимков с разных точек, остановилась, отложив камеру на полку, хрустнула пальцами.
 —Всё из рук валится, извини, пожалуйста, духота, наверное, тому причина. Пойдём, выпьем чая. Я горячего выпью с мелиссой, мне, что-то вдруг зябко стало.
Быстрым шагом она вышла из студии первой, Сафрон шёл за ней и нервничал, терял уверенность, болела голова, кровь болезненно стучала в висках, опять вспомнилась навязчивая строфа поэта из ВК.


  Она включила чайник, не поворачиваясь к нему, спросила:
 — Будешь вино или чай?
 —Чай.
 —Тогда я приберу со стола, — она взяла со стола бутылку, другой рукой хотела подцепить под ножки сразу оба фужера, но тут за открытым окном громыхнул оглушительный раскат грома. Комнату на миг осветила ветвистая вспышка молнии, а она, испуганно вздрогнув, выронила фужеры. Они полетели на кафельный пол, разбились, разлетелись, звонко подскакивая. Через мгновенье парусом вздулась от порыва ветра занавеска, забарабанил по откосам дождь, люстра мигнула и потухла.

  «Ты босая! — вскричал Сафрон, бросаясь к ней, — стой на месте, не двигайся!»
Тёмное, покрытое чёрными мрачными облаками небо накинуло на город тяжёлое сумеречное покрывало, дождь барабанил крещендо по карнизам, ещё раз ударила молния, на миг осветив мертвенно бледную, оторопело застывшую Агнессу. Под его ногами хрустело стекло, обняв Агнессу, ощущая хрупкость холодного тела, он перенёс её на другую сторону стола, опустил на пол, но не отпустил, а крепко прижал к себе. Её чалма упала на пол, они смотрели друг на друга, сердце Сафрона выскакивало из груди. Он поцеловал её в голову, после в ложбинку на ключице, еле коснувшись её губами. «Сафрон», — выдохнула она, и слёзы потекли из потемневших глаз. Он покрывал поцелуями её глаза, лицо, губы, целовал руки с тонкими пальцами, она таяла в его руках, отвечала на поцелуи, льнула.


   И время остановилось, мир замер, они стояли, обнявшись, прижавшись к друг другу. Люстра мигнула радостно и празднично вспыхнула. Агнесса отодвинулась от него, рассмеялась, вспыхнул омут её глаз: «Здравствуй, Сафрон». — «Здравствуй, Нессочка», — прошептал он, целуя её в глаза.
 — Я дико кушать хочу, — отвечая на поцелуй, она взлохматила ему волосы, — давай продолжим ужин.


   Он опрометью метнулся в прихожую за тапочками для неё, смёл осколки в совок, и в это время зазвонил её телефон. Ответив: «У меня всё хорошо, Танечка, на неделю вылетаю к морю. Да, к морю. Как? Да так! Это для всех, для всех. Для всех, Танюша, поняла? Я телефон отключаю». Рассмеявшись, она выключала телефон, целуя Сафрона, прошептала: «Давай, уйдём из этого мира, любимый?»
 

  Они ужинали, пили вино, целовались, а после была неделя рая, море блаженства под адажио Хоакина Родриго (Сафрон включал диск, когда приходили в спальню). Смеясь и целуясь, они дурачились под душем, доставщики привозили им еду и напитки. Молчали телефоны, охранно молчал мир, вставало и садилось солнце, два сердца стучали в унисон, и небо слышало их.


  Как час пролетела неделя. Воскресной тихой ночью они стояли на балконе и смотрели на город, по которому сомнамбулически бродили люди, очарованные прохладой после недельной жары. Они оделись и вышли из дома, до утра бродили по набережным обнявшись, домой вернулись обессиленными и свалились на кровать. Засыпая Агнесса шептала: «Любимый, как же долго я тебя ждала. Я тебя любила всегда, любила ещё до своего рождения…   родной мой…родной…» Голос её слабел, уткнувшись в мерно пульсирующую ложбинку на её плече, Сафрон еле слышно, одними слабеющими губами прошептал: «Любовь моя…».

Конец второй части.