Я жду тебя

Поезд стал замедлять свой ход, монотонный стук колес все убавлялся, будто заканчивали свой ход огромные часы. По столыпинскому вагону пронеслись команды конвойных, заставляющие «этапируемых» торопливо застегивать телогрейки, завязывать вещевые мешки, натягивать на уши зимние шапки-ушанки. С перрона донесся лай собаки. «Ну, кажется, доехал», – окончательно приходя в себя после тревожного то ли сна, то ли размышления с закрытыми глазами, подумал Санька. Его перевозили из одной колонии в другую, но самое главное – в ту область, где он родился. И уже оттого, что родные места будут рядом, на душе повеселело. Кто-то внизу, в «купе», чихнул. «Будь здоров!» – громко сказал Санька.

Началась высадка этапа. Конвойные – молодые солдаты – были сосредоточенны и внимательны. Зэки выскакивали из вагона, бежали, как оглашенные, к стоящему тут же, на перроне «автозаку». И исчезали. Некогда даже было оглядеться бегущему человеку, подгоняемому лаем собак и командами солдат. В «автозаке» Санька умудрился сесть поближе к двери – и он мог видеть кусочек воли, как экран другой жизни, через «тамбур», где тоже было окошко, пробегающие мимо улочки сонного городка.

За те годы, что он не видел той, другой, жизни, он похудел, глаза поблескивали усталым блеском, характерным для человека, забывшего, что такое покой. Постоянная борьба за выживание сделала его угрюмым, немногословным и внимательным к окружающим его людям, которые, как и он, были всегда готовы к неожиданностям. Превратности судеб, чем-то похожие, делали этих людей и близкими – ибо страдания сближали, и враждебными друг к другу – потому что в жестоком мире неволи все равно каждый был за себя.

… В оконце, за которым была воля, вдруг промелькнул забор, опутанный сверху колючей проволокой, и это виденье в сознании Саньки сразу же оборвало все другие мысли. Надо было приходить в себя, впереди ждала обычная жизнь – колония.

Прибывшие с этапа зэки притихли. Каждый, видимо, сейчас представлял, каково будет на новом месте. Машина остановилась, «автозак» открыли. По одному зэки выходили из него. Строились в одну шеренгу.

…В этапной комнате сквознячок проникал сквозь старые, потрескавшиеся окна, и от этого на душе у Саньки было как-то муторно. То ли сказывалась усталость с дороги, то ли обычное оживление от перемены места жительства сменилось заботой – а как будет здесь?...

… В окошко этапной комнаты осторожно, но настойчиво постучали. Молоденький худой зэк стрелой метнулся к окну. Услышав просьбу, громко сказал:

– Кто тут у нас Колесов?

Санька подошел к окну. Увидел приятеля, еще по воле, Колю Резаного. Его звали так за жестокий шрам через всю щеку. Рослый, с широкоскулым лицом, он стоял, как вкопанный, глядя на Колесова.

– Привет, землячок! Узнал, что ты приехал. Зашел. После отбоя шнырь дверь откроет, в отряд сходим. Земляки будут тебя ждать.

– Хорошо, – Санька, чуть подумав, быстро сказал: – Письма я написал. Брось в ящик, если не трудно.

– Передай шнырю. Сделаю.

Колесов подошел к двери и постучал. Дверь открылась. Высокий, худой, как жердь, осужденный, узнав о Санькиной просьбе от Резаного, взял два конверта у Колесова и закрыл дверь.

Саньке хотелось быстрей связаться с родными, а письма от Любы он всегда ждал с большим волнением, ибо это навевало ему мысли о том, что в жизни его еще будет немало хорошего.

После отбоя Колесов лежал на кровати с открытыми глазами, ожидая, когда его позовут к двери. И вот дверь открылась, и знакомый уже Саньке высокий, худой осужденный поманил его к себе пальцем. Колесов торопливо надел сапоги, телогрейку, шапку. И выскользнул из этапной комнаты. Был уже вечер. Морозный воздух заставил перевести дыхание. Коля ждал Саньку у локального сектора. Высокий, худой осужденный, следовавший за Колесовым как тень, открыл дверь локального сектора.

Санька поздоровался с Колей, и они пошли торопливо по колонии. Им удалось беспрепятственно прошмыгнуть мимо белеющего здания контрольной вахты. Потом кто-то из обслуги колонии, из зэков, открыл им дверь сектора, где находился центральный плац колонии. Они пересекли его. Снова щелкнула открываемая дверь, и они очутились в секторе, где жил Коля Резаный.

В «проходняке» между кроватями на двух стульях лежали на бумаге сало, консервы, хлеб. Принесли «чифир» в закопченном чифирбаке. Стали «чифирить», сидя на постелях, передавали кружку с горячим крепко заваренным чаем друг другу, пили по два глотка и дальше передавали другому человеку. Это было как ритуал – два глотка.

Колесов, кроме Резаного, не знал никого. Но, как оказалось, все эти зэки были с ним земляки – из одного с ним городка. И воспоминания о нем, о каких-то общих знакомых быстро развязали языки. Говорили много и шумно. Тут возле «проходняка» началась какая-то приглушенная суета, на стулья поставили небольшую железную бадью – и в нос Саньки ударил запах браги.

Выпили понемногу, но в голове у Колесова начало приятно кружиться. Он как бы поддался общему взвинченному состоянию, и его мысли о доме отошли на второй план. Коля уже высказывал кому-то какую-то обиду.

Постепенно в «проходняке», где Резаный «банковал», становилось все шумнее…

Санька натренированным мозгом уже чувствовал приближающуюся опасность и потому попросил Резаного провести его в этапку. Тот только отмахнулся было от него, занятый своими делами, но тут же все организовал. Пожилой зэк провел Колесова обратно в этапку. Но заснуть Санька не успел. В этапной комнате включили свет. Сотрудники колонии – два прапорщика – подошли к кровати Колесова.

– Колесов, вставай, – скомандовал один из них.

– Так и есть, бухой, – сказал быстро второй.

Вскоре Саньку вывели из этапной комнаты в локальный сектор, повели на контрольную вахту. Уже издали в свете, падающим из большого окна, за которым находилась комната дежурного по колонии, Колесов увидел Резаного, которого тоже два сотрудника колонии – офицер и прапорщик, – держа под руки, вели к контрольной вахте. Хлопнула за ними резко закрываемая дверь.

– Нажрались,...! А завтра локти будете кусать! – громко сказал прапорщик, который стоял возле Саньки.

Они все остановились возле контрольной вахты. Колесов внимательно оглядывал территорию колонии. В этот поздний час, перегороженная на сектора, она напоминала ему зоопарк, а сам он был тут каким-то зверем, загнанным в угол.

– Ладно, пошли, – докурив сигарету, сказал прапорщик, стоящий возле Саньки.

Для него эти люди, сопровождающие его, были как бы без лиц. Он не ожидал от них ничего хорошего. И они следовали с ним как знак его беды – его жизни, в которой испытания шли одно за другим, без конца.

В штрафном изоляторе Колесова провели в длинный коридор. В комнате, набитой старой, пропахшей сыростью и потом одеждой, Саньку переодели.

В изоляторе Колесова поместили в маленькую камеру. Он прилег на открытые нары. Резкий скрежет ключа спугнул надвигающийся сон. Дверь открылась, и, поддерживаемый двумя контролерами, в камеру ввалился парень. Один рукав телогрейки у него был оторван и почти волочился по полу. Рухнув прямо на пол, незнакомец сразу уснул.

Утром, глянув на Саньку, парень спросил:

– Виделись мы вчера, да. Тебя в отряд Резаный привел.

– Наверно, виделись, – согласился Колесов, хотя сам он этого человека не помнил.

– Мне хана, бригадира я вчера подрезал, – пояснил парень.

Вскоре его увели, и Санька остался один. И когда прошли, как один сплошной серый день, пятнадцать суток и Колесова вывели из изолятора, он не испытывал обычной радости. В этапной комнате, на тумбочке возле его кровати, лежали два письма. Первое было от матери. Успокаивающие слова, написанные крупным неровным почерком, приободрили Саньку. Потом он бережно открыл конверт, где было письмо от Любы.

«Все эти годы я жила без тебя. Думала, что мы расстались навсегда. Да, я устала ждать тебя. Я думала, что годы сотрут память о нашей любви. Я думала, что время сотрет твой голос, воспоминания о ласковых твоих руках… Но чем шире пропасть разлуки, тем сильнее моя память высвечивает те прекрасные мгновения нашей любви, которые нам подарила судьба. Я не хочу жить без тебя, будь со мной. Верь мне. Я жду тебя. Люба».

Колесов читал эти строки, как завороженный. Калейдоскоп событий всей его жизни вдруг сосредоточился на этом листке бумаги из ученической тетрадки. И вся недавняя история, пьянка, Коля Резаный были как бы из другой жизни. А в его настоящей жизни были родные, любовь – он был нужен людям, которые верили в него.

Саньке, как никогда, хотелось сейчас жить! Он вышел в локальный сектор и, не замечая мороза, ходил один...