Я живу в Цфате

Я живу в Цфате

Глава первая. Я живу в Цфате

Иногда самые простые слова оказываются самыми трудными.

Я живу в Цфате.

Можно произнести эту фразу и не задуматься.

Название города.

Строчка в документах.

Адрес.

Точка на карте северного Израиля.

Но иногда утром я смотрю на город и вдруг думаю:

как я вообще оказался здесь?

Не вчера.

Не в смысле — каким автобусом приехал, какую квартиру выбрал и почему поселился именно на этой улице.

Я спрашиваю гораздо глубже.

Как вся моя жизнь, со всеми её поворотами, ошибками, потерями, случайностями и решениями привела меня именно сюда — в древний город на галилейской горе?

Когда я был мальчишкой, Цфата в моей жизни не существовало.

Были другие улицы.

Другой язык.

Другая страна.

Другие представления о будущем.

Я совершенно не мог представить себе, что когда-нибудь буду жить на Ближнем Востоке.

Что за моим окном будут Галилейские горы.

Что совсем рядом будет Ливан.

Что названия Сирия, Голаны, Хайфа, Тверия перестанут быть географией и станут направлениями, куда можно показать рукой.

Человек вообще смешно представляет себе будущее.

В молодости ему кажется, что жизнь лежит перед ним почти прямой дорогой.

Вот начало.

Вот цель.

А между ними — расстояние.

Пройди его.

Только потом понимаешь: никакой прямой дороги не было.

Были повороты.

Были тупики.

Были двери, в которые я сам зачем-то входил.

Были двери, которые захлопывались передо мной.

Были люди, которых я считал случайными, а спустя годы понимал, что без встречи с ними моя жизнь пошла бы совершенно иначе.

Были решения, которыми я гордился.

Были такие, которые хотелось бы отменить.

Но жизнь устроена странно.

Из неё нельзя выдернуть один плохой день и оставить всё остальное на прежних местах.

Потому что именно тот день мог привести тебя к следующему.

А следующий — ещё к одному.

И вот спустя десятилетия ты стоишь утром у окна в Цфате и понимаешь:

вся дорога уже позади тебя.

Не вся жизнь.

Именно дорога сюда.



Цфат — город, который заставляет смотреть вниз.

Он стоит высоко.

Улицы карабкаются по склонам, дома цепляются за гору, лестницы иногда появляются там, где нормальный город давно положил бы асфальт.

Здесь трудно забыть, что ты находишься на высоте.

Но есть в этом странная вещь.

Когда долго живёшь наверху, начинаешь смотреть вниз не только глазами.

С высоты вообще многое кажется другим.

Дорога становится тонкой линией.

Дом — маленьким прямоугольником.

Машина — точкой.

Человек почти исчезает.

А ведь внизу этот человек может сейчас переживать величайшую трагедию своей жизни.

Он может кого-то любить.

Кого-то хоронить.

Куда-то спешить.

Бояться.

Радоваться.

Ругаться по телефону.

Думать, что мир рушится.

А с горы его почти не видно.

Иногда мне кажется, что время смотрит на нас примерно так же.

Мы внутри собственной жизни огромные.

Каждая наша обида кажется исторической.

Каждая ссора — катастрофой.

Каждая политическая новость — началом новой эпохи.

Мы кричим.

Доказываем.

Ненавидим.

Побеждаем.

Проигрываем.

А потом проходит сто лет.

И становится тихо.

Остаётся несколько фотографий.

Несколько фамилий.

Иногда могила.

Иногда строчка в книге.

А чаще — ничего.

Цфат хорошо учит этому.

Потому что здесь прошлое не спрятано в музее.

Оно находится под ногами.



Я иногда прохожу по старым камням и думаю:

кто наступал на них до меня?

Не вообще.

Конкретно на этот камень.

Может быть, несколько веков назад здесь шёл человек, который тоже переживал из-за денег.

Может быть, торопился домой.

Может быть, был влюблён.

Может быть, поссорился с женой.

Может быть, молился.

Может быть, боялся войны.

Он тоже наверняка считал свои проблемы невероятно важными.

И правильно считал.

Для него они и были важными.

Но человека давно нет.

А камень лежит.

И сегодня на него наступаю я.

Когда думаешь об этом, собственная гордость становится немного смешной.

Не жизнь становится бессмысленной.

Наоборот.

Она становится драгоценнее.

Потому что начинаешь понимать её краткость.



Я живу в городе, где очень много веры.

Не одной.

Разной.

Здесь люди веками искали Бога, спорили о Боге, молились Богу.

Наверное, человек вообще особенно часто смотрит к небу именно с горы.

Может быть, потому что ему кажется, что отсюда оно ближе.

Я знаю, что физически это глупость.

Несколько сотен метров ничего не меняют перед бесконечностью Вселенной.

Но человеческая душа живёт не только физикой.

Есть места, где хочется говорить громче.

А есть места, где хочется замолчать.

Цфат для меня постепенно стал городом второго типа.

Я много говорил в своей жизни.

Иногда слишком много.

Спорил.

Доказывал.

Ошибался.

Был уверен там, где следовало сомневаться.

Сомневался там, где следовало стоять твёрдо.

С возрастом мне всё интереснее становится не то, что человек говорит.

Мне интереснее, что остаётся внутри него, когда он наконец замолкает.

Наверное, поэтому сегодня я смотрю на Цфат иначе, чем смотрел когда впервые оказался здесь.

Тогда это был город.

Теперь это место моей жизни.

А между этими двумя понятиями — огромная разница.

Город можно поменять.

Место своей жизни уже невозможно вычеркнуть.

Оно входит в тебя.

Как люди.

Как любовь.

Как ошибки.

Как память.


Иногда вечером над Галилеей меняется свет.

Горы становятся почти нарисованными.

Граница исчезает.

Невозможно глазами определить, где заканчивается одна страна и начинается другая.

И я думаю о том, насколько странно устроен человек.

Мы провели по земле линии.

Назвали их границами.

Поставили заборы.

Вооружили солдат.

Придумали флаги.

Написали гимны.

За некоторые линии люди готовы умереть.

А птица перелетает их, даже не понимая, что только что оказалась в другом государстве.

Небо вообще не признаёт наших границ.

Облако приходит из Ливана в Израиль без паспорта.

Ветер проходит через Сирию, Голаны и Галилею, не спрашивая разрешения.

Только человек разделил землю так серьёзно, словно собирается владеть ею вечно.

А потом человек умирает.

И получает несколько метров той самой земли, за которую когда-то так горячо спорил.

Есть в этом что-то отрезвляющее.

Особенно здесь.

На горе.



Но я не хочу смотреть на жизнь печально.

Совсем наоборот.

Если она коротка — значит, особенно важно видеть её.

Не пробежать.

Не проспать.

Не прожить всё время в ожидании какого-то будущего дня, когда наконец начнётся настоящая жизнь.

Она уже началась.

Давно.

И пока я размышлял, когда она начнётся, значительная её часть уже прошла.

Сегодня я это понимаю лучше.

Наверное, поэтому мне всё чаще хочется просто остановиться.

Посмотреть.

Запомнить.

Вот утро.

Вот Цфат.

Вот дома на склоне.

Вот Галилея.

Вот ветер.

Где-то люди уже включили новости.

Кто-то опять кого-то обвиняет.

Политики делают заявления.

Армии передвигаются.

Биржи открываются.

Мир занят своими чрезвычайно важными делами.

А древняя гора стоит.

И я пока стою на ней.

Маленький человек внутри огромного времени.

Со своей памятью.

Со своими грехами.

Со своими потерями.

Со своей верой.

Со своими вопросами.

И, наверное, впервые за многие годы мне не обязательно немедленно получать на них ответы.

Иногда достаточно просто понимать, где ты находишься.

Я живу в Цфате.

Когда-то для меня это было названием города.

Сегодня мне кажется, что это одна из фраз моей судьбы.

Я живу в Цфате

Глава вторая. Город на горе

У горы есть одно преимущество перед человеком.

Она никуда не спешит.

Человек спешит всегда.

Утром — потому что опаздывает.

Днём — потому что не успевает.

Вечером — потому что устал и хочет домой.

Он торопится заработать, построить, доказать, победить, купить, объяснить, добиться.

Даже отдыхать современный человек научился по расписанию.

А гора стоит.

Сегодня.

Вчера.

Сто лет назад.

Тысячу лет назад.

И, если Бог даст этому миру продолжение, будет стоять после нас.

Я живу в Цфате — городе, которому сама земля приказала смотреть сверху.

Здесь трудно забыть о высоте.

Дороги то поднимаются, то резко уходят вниз. Каменные лестницы соединяют улицы. Дома стоят один над другим, словно каждый хочет увидеть немного больше горизонта.

Иногда достаточно пройти несколько десятков метров — и перед тобой открывается пространство.

Галилея.

Горы.

Дороги.

Посёлки.

А дальше — земли, названия которых почти каждый день звучат в новостях.

Ливан.

Сирия.

Голаны.

На телевизионной карте всё это выглядит тревожно.

Стрелки.

Красные линии.

Зоны ударов.

Военные базы.

Границы.

Расстояния до целей.

Но когда смотришь отсюда, никакой геополитики не видно.

Видны горы.

И это очень полезное зрелище для человека.

;

Мы слишком привыкли смотреть на землю через карты.

На карте всё разделено.

Вот Израиль.

Вот Ливан.

Вот Сирия.

Вот Иордания.

Вот Средиземное море.

Каждая территория закрашена своим цветом.

Каждая граница проведена уверенной линией.

Создаётся ощущение, будто сам Господь когда-то взял линейку и разделил землю.

Но выйди на гору.

Никаких линий нет.

Есть одна земля.

Один горизонт.

Одно небо.

Граница существует прежде всего в человеческой голове.

Это не значит, что границы не нужны.

Пока существует человек со своей жадностью, страхом, ненавистью и желанием отнять чужое, без границ, наверное, невозможно.

Но полезно иногда помнить:

земля появилась раньше государств.

И останется после многих из них.

;

Цфат видел столько властей, что мог бы смеяться над любым политиком, обещающим построить что-нибудь «навсегда».

Навсегда — любимое человеческое слово.

Вечная империя.

Вечная власть.

Вечный порядок.

Вечный союз.

Вечная вражда.

А потом проходит время.

Меняются флаги.

Меняются армии.

Меняются названия улиц.

Меняются языки приказов.

На место одного правителя приходит другой.

И каждый некоторое время уверен, что история наконец закончилась именно на нём.

Но история не заканчивается.

Она просто ждёт.

Гора это знает.

Человек — постоянно забывает.

;

Наверное, поэтому мне нравится иногда смотреть сверху на город.

С высоты человеческая суета уменьшается.

Машины становятся маленькими.

Люди почти исчезают.

Не видно дорогих часов.

Не видно чиновничьих должностей.

Не видно банковских счетов.

Не видно, кто сегодня знаменит, а кто никому не известен.

Богатый человек и бедный человек с большой высоты имеют одинаковый размер.

Есть в этом справедливость.

Очень простая.

И очень неприятная для нашей гордости.

Мы всю жизнь стараемся стать больше.

Больше заработать.

Больше иметь.

Больше значить.

Чтобы наше имя произносили.

Чтобы нас заметили.

Чтобы считались с нашим мнением.

А расстояние делает всех одинаково маленькими.

Время делает ещё меньше.

;

Иногда я думаю:

может быть, человеку вообще необходимо хотя бы несколько раз в жизни подняться на свою внутреннюю гору?

Не обязательно настоящую.

Просто остановиться и посмотреть на себя сверху.

Без оправданий.

Без красивых объяснений.

Без привычного:

«Я сделал так, потому что…»

Посмотреть на собственную жизнь как на чужую.

Вот этот человек родился.

Вот рос.

Вот любил.

Вот ошибался.

Вот обижал.

Вот его обижали.

Вот он был уверен, что прав.

Вот здесь жизнь предупреждала его, а он не услышал.

Вот здесь судьба дала ему возможность, а он прошёл мимо.

Вот здесь, наоборот, ему казалось, что всё кончено, но неожиданно открылась другая дорога.

Когда смотришь так, многое становится понятнее.

Особенно собственные ошибки.

Изнутри ошибки всегда имеют оправдание.

С высоты — форму.

Ты начинаешь видеть не отдельный поступок, а цепочку.

Одно решение привело к другому.

Второе — к третьему.

А потом человек спрашивает:

как я здесь оказался?

А вот так.

Шаг за шагом.

Никто не переносил тебя сюда ночью.

Ты сам шёл.

Иногда добровольно.

Иногда потому, что тебя толкали обстоятельства.

Иногда почти вслепую.

Но шёл.

;

Я это хорошо понимаю.

В моей жизни было достаточно дорог, которыми сегодня я бы не пошёл.

Но есть странный вопрос, на который невозможно ответить.

Если бы мне позволили вернуться назад и исправить всё плохое — оказался бы сегодняшний я здесь?

Не знаю.

Стоило бы изменить одну встречу — и изменились бы следующие.

Не сделать одну ошибку — и не встретить человека, которого встретил благодаря последствиям этой ошибки.

Не попасть однажды в тяжёлое положение — и, возможно, никогда не задуматься о вещах, о которых думаешь сегодня.

Это не означает, что зло становится добром.

Грех остаётся грехом.

Ошибка остаётся ошибкой.

Человеку нельзя оправдывать себя словами: «зато я получил опыт».

За некоторые виды опыта приходится слишком дорого платить.

Но даже из наших падений Бог иногда выводит дорогу наверх.

Не потому, что падение было правильным.

А потому, что милость может оказаться сильнее нашего неправильного выбора.

Для меня это очень важная разница.

;

Гора вообще заставляет думать о падении и подъёме.

В Цфате это чувствуешь ногами.

Спуститься легко.

Подниматься труднее.

Несколько минут вниз — и потом гораздо дольше обратно.

В жизни почему-то примерно так же.

Разрушить можно быстро.

Строить приходится долго.

Доверие теряется одним поступком.

Возвращается годами.

Здоровье иногда уничтожается за короткое время.

Восстанавливается медленно.

Репутацию можно испортить одним днём.

Имя приходится создавать десятилетиями.

Даже духовно человек падает быстро.

А поднимается маленькими шагами.

Наверное, поэтому лестницы Цфата мне понятны.

Они ничего не обещают.

Перед тобой ступень.

Потом следующая.

Потом ещё одна.

Никто не перенесёт тебя сразу наверх.

Иди.

;

Но когда поднимаешься — открывается горизонт.

Вот ради чего стоит идти.

Не ради самой высоты.

Высота без смысла превращается в гордыню.

Человек поднялся выше других и решил, что стал лучше их.

Нет.

Ты просто находишься выше.

Это разные вещи.

Настоящая высота должна делать человека не высокомернее, а спокойнее.

Потому что чем больше пространства видишь, тем меньше кажутся собственные амбиции.

Может быть, поэтому настоящие мудрецы редко кричат.

Им не нужно перекрикивать мир.

Они уже увидели его размер.

;

Вечером Цфат меняется.

Дневная резкость исчезает.

Камень становится мягче.

Воздух прохладнее.

В окнах появляется свет.

Где-то закрывается магазин.

Кто-то идёт домой.

Кто-то молится.

Кто-то сидит за столом с семьёй.

Кто-то один.

И город постепенно перестаёт быть географией.

Он становится человеческим.

Ты уже не видишь историю тысячелетий.

Ты видишь свет в окне.

И вдруг понимаешь:

может быть, именно это и есть настоящая история.

Не империи.

Не правители.

Не войны.

А миллионы маленьких огней, которые люди зажигали вечером в своих домах на протяжении тысяч лет.

Приходили армии.

Армии уходили.

А человек снова зажигал свет.

Ставил на стол хлеб.

Звал детей.

Закрывал дверь.

И надеялся, что ночь будет тихой.

;

Наверное, именно поэтому города переживают войны.

Не благодаря камню.

Камень тоже можно разрушить.

Города переживают благодаря человеческому упрямству жить.

После пожара человек возвращается.

После войны поднимает стену.

После смерти одного поколения рождается другое.

И снова кто-то идёт по старой улице, не зная имени человека, который ходил здесь до него.

Я тоже когда-нибудь стану таким неизвестным прохожим из прошлого.

По этой улице пойдёт другой человек.

Возможно, остановится там, где сегодня останавливаюсь я.

Посмотрит на Галилею.

У него будут совершенно другие новости.

Другие политики.

Другие страхи.

Может быть, другие границы.

Но, думаю, один вопрос останется прежним:

зачем мне дана эта жизнь?

На этот вопрос гора ответа не даёт.

Она вообще ничего не говорит.

Она просто предлагает подняться повыше и посмотреть ещё раз.

Иногда этого достаточно.

Я живу в Цфате.

В городе на горе.

И чем дольше здесь живу, тем яснее понимаю:

**подняться над своей жизнью нужно не для того, чтобы почувствовать себя выше других.

А для того, чтобы наконец увидеть, насколько ты мал — и насколько велика сама жизнь.

Я живу в Цфате

Глава третья. Камни старше наших споров

У старого камня нет национальности.

Это человек обязательно хочет выяснить, чей он.

Кто первым положил его в стену.

Кому принадлежал дом.

Кто здесь жил.

Кто пришёл позже.

Кто кого победил.

Кто имел право остаться.

Кто должен был уйти.

Камню всё равно.

Он лежит.

Иногда сотни лет.

И молчит.

Я живу в Цфате, и здесь камень повсюду.

Стены.

Лестницы.

Арки.

Дворы.

Старые переулки.

Иногда кажется, что город не построен из камня, а сам вырос из горы.

Я прохожу рукой по старой стене и думаю:

сколько человеческих ладоней касалось её до моей?

Тысячи?

Десятки тысяч?

Кто знает.

;

Мне вообще кажется, что старые города нужно иногда трогать руками.

Глаз обманчив.

Мы смотрим на древний дом и превращаем его в красивую картинку.

Фотографируем.

Идём дальше.

А ладонь чувствует другое.

Шероховатость.

Холод.

Трещины.

Следы времени.

Камень не выглядит вечным, если подойти близко.

Он тоже разрушается.

Просто медленнее нас.

Наверное, поэтому человеку кажется, что он бессмертен.

Мы живём слишком мало, чтобы увидеть полный цикл вещей.

Дом стоит при нашем рождении.

Стоит, когда нам двадцать.

Стоит, когда пятьдесят.

И нам кажется:

он был всегда.

Нет.

Просто его время длиннее нашего.

;

Цфат переживал землетрясения.

Переживал войны.

Менялись правители.

Менялись империи.

Менялись люди.

Кто-то приходил сюда победителем.

Кто-то уходил беженцем.

Кто-то рождался здесь и был совершенно уверен, что его дети, внуки и правнуки будут жить на той же улице.

Не всегда жили.

История редко спрашивает человека, готов ли он к следующей главе.

Она просто переворачивает страницу.

Наверное, это одна из самых жестоких её особенностей.

;

Мы любим слово «навсегда».

Особенно политики.

Они вообще любят слова, которые значительно длиннее человеческой жизни.

«Никогда».

«Навеки».

«Окончательно».

«Исторически».

«Неизменно».

Человек произносит их с трибуны, а через несколько десятилетий его портрет снимают со стены.

Иногда даже улицу, названную его именем, переименовывают.

А камень остаётся.

На него прикручивают новую табличку.

Вот и вся вечность политика.

;

Когда живёшь на Ближнем Востоке, особенно хорошо понимаешь опасность слова «история».

Здесь почти каждый может принести тебе древнюю книгу, старую карту, археологическую находку, семейное предание и сказать:

— Вот доказательство. Эта земля моя.

Другой принесёт свою книгу.

Свою карту.

Свою могилу.

Свою память.

И тоже скажет:

— Нет. Моя.

А земля молчит.

Она не умеет свидетельствовать в суде.

Поэтому вместо неё говорят люди.

Иногда слишком громко.

Иногда с оружием.

;

Но я не думаю, что историческая память не нужна.

Наоборот.

Человек без памяти превращается в дерево без корней.

Можно пересадить его куда угодно.

Сегодня ему расскажут одну историю — он поверит.

Завтра другую — поверит снова.

Память необходима.

Но есть большая разница между памятью и ненавистью.

Память говорит: помни, что произошло.

Ненависть говорит: заставь за это заплатить того, кто родился позже.

Вот здесь человечество постоянно путается.

Сын отвечает за отца.

Внук — за деда.

Народ — за правителя.

Живой — за мёртвого.

И однажды оказывается, что никто уже толком не помнит, с чего началась вражда.

Но все прекрасно знают, кого следует ненавидеть.

;

Старый камень мог бы многое рассказать об этом.

Если бы умел говорить.

Он сказал бы:

я видел тех, кто был абсолютно уверен в своей правоте.

Потом видел их врагов, которые были абсолютно уверены в противоположном.

Я слышал молитвы на разных языках.

Слышал плач матерей.

Слышал свадебную музыку.

Слышал шаги солдат.

Слышал детский смех.

Слышал выстрелы.

И после всего этого снова слышал детский смех.

Наверное, именно последнее важнее всего.

;

У войны есть одна страшная иллюзия.

Когда она начинается, кажется, что теперь существует только она.

Новости становятся войной.

Разговоры становятся войной.

Карта становится войной.

Даже человек начинает смотреть на другого человека через войну.

Кто ты?

Свой?

Чужой?

За кого?

Против кого?

Но проходит время.

И там, где стояли солдаты, снова появляются дети.

Они бегают по земле, за которую взрослые когда-то убивали друг друга.

И не знают имён большинства погибших.

С одной стороны, это страшно.

С другой — возможно, именно так жизнь спасает себя.

Если бы каждый ребёнок рождался со всей ненавистью своих предков, человечество давно уничтожило бы себя.

;

Иногда я смотрю на старые стены Цфата и думаю о людях, которых здесь уже нет.

Мне не нужны их имена.

Даже лучше, что я их не знаю.

Потому что тогда они становятся просто людьми.

Вот здесь могла сидеть женщина и ждать мужа.

Здесь ребёнок мог прятаться от дождя.

Здесь старик мог каждое утро открывать дверь своей лавки.

Здесь кто-то впервые признался в любви.

Здесь кому-то сообщили о смерти близкого.

Здесь человек молился о том, чтобы его сын вернулся с войны.

Какой войны?

Неважно.

Для матери все войны одинаковые.

Она не смотрит на карту генерального штаба.

Она смотрит на дверь.

;

Наверное, история вообще выглядит совершенно иначе из окна обычного дома.

Для историка:

война началась такого-то числа.

Армия перешла такую-то границу.

Город был взят.

Был подписан договор.

Для человека:

муж ушёл утром и не вернулся.

Вот и вся война.

Одно предложение.

Иногда вся мировая история помещается в одну пустую кровать.

;

Может быть, поэтому я всё меньше доверяю громким словам о величии эпох.

Эпоха не чувствует боли.

Государство не плачет.

Империя не хоронит сына.

Это делают люди.

Конкретные.

Со своими именами.

Со своими кухнями.

Своими фотографиями.

Своими маленькими надеждами.

И когда читаешь историю только через царей, президентов, генералов и границы, теряешь самое главное.

Человека.

А без человека история превращается в бухгалтерию смерти.

Столько погибло.

Столько переселено.

Столько домов разрушено.

Цифра.

Ещё цифра.

Ещё одна.

Но каждая единица когда-то просыпалась утром и не знала, что однажды станет статистикой.

;

Я тоже не знаю.

Никто не знает.

И это, наверное, правильно.

Если бы человеку в день рождения показывали дату его смерти, жизнь стала бы совершенно другой.

Хотя странно:

мы и без даты прекрасно знаем, чем всё закончится.

Но живём так, будто получили исключение.

Вот это одна из величайших человеческих способностей.

Мы знаем, что смертны, и одновременно почти не верим в это.

Строим планы.

Покупаем вещи на годы.

Ссоримся на десятилетия.

Иногда не разговариваем с близким человеком из-за какой-нибудь давней обиды.

Словно впереди бесконечность.

А потом бесконечность неожиданно оказывается несколькими днями.

;

С возрастом я всё чаще думаю:

сколько ненужного человек тащит через жизнь.

Старые обиды.

Чужие слова.

Желание кому-то что-то доказать.

Споры, в которых давно никто не помнит первоначальной причины.

Мы несём всё это как чемоданы.

Тяжело.

Но выбросить жалко.

Моё.

Моя обида.

Моя ненависть.

Моя правота.

А потом человек уходит.

Чемоданы остаются.

;

Старые камни Цфата учат меня простой вещи:

не всё, что кажется важным сегодня, будет иметь значение завтра.

Но это не означает, что ничего не имеет значения.

Наоборот.

Есть вещи, которые время почти не обесценивает.

Добро.

Верность.

Милосердие.

Любовь.

Память.

Вера.

Протянутая вовремя рука.

Слова, которые человек успел сказать близкому, пока тот ещё мог их услышать.

Наверное, вот это и есть настоящие камни, из которых человек строит себя.

Остальное постепенно осыпается.

;

Я живу в Цфате.

Иногда прохожу по старому переулку и специально замедляю шаг.

Под ногами камень.

Над головой небо.

Где-то далеко опять спорят политики.

Кто-то требует исторической справедливости.

Кто-то обещает окончательную победу.

Кто-то рисует новую границу.

Кто-то уже готов умереть за неё.

Я не смеюсь над этими людьми.

У каждого поколения свои страхи и своя правда.

Но камень под моей ногой старше сегодняшнего спора.

И, скорее всего, переживёт его.

Я ставлю на него ногу и иду дальше.

Когда-нибудь здесь пройдёт другой человек.

Он не будет знать, о чём я сегодня думал.

Не будет знать моих споров.

Моих обид.

Возможно, даже моего имени.

Но если ему тоже придёт в голову остановиться и прикоснуться ладонью к старой стене, мы на одно мгновение окажемся рядом.

Нас будет разделять время.

А соединять — камень.

И одна простая истина:

**мы приходим сюда ненадолго.

Поэтому, наверное, не стоит тратить эту короткую жизнь на слишком долгую ненависть.


Я живу в Цфате

Глава четвёртая. Я когда-то не понимал этот язык

Когда я приехал в Израиль, я почти не понимал иврит.

Сегодня это предложение кажется мне странным.

Я слышу иврит на улице.

В магазине.

По телевизору.

В автобусе.

В учреждениях.

Люди разговаривают рядом, и мне уже не нужно переводить каждое слово.

Я понимаю.

Иногда даже слишком хорошо.

И временами в шутку думаю:

а может быть, лучше было тогда, когда я ничего не понимал?

В этой шутке есть доля правды.

Но тогда мне было совсем не смешно.

;

Человек, который никогда не жил среди чужого языка, не всегда понимает, насколько язык связан с достоинством.

Пока говоришь на родном, этого не замечаешь.

Слова приходят сами.

Хочешь пошутить — шутишь.

Хочешь возразить — возражаешь.

Хочешь объяснить сложную мысль — находишь нужные оттенки.

Ты можешь быть остроумным.

Саркастичным.

Нежным.

Жёстким.

Убедительным.

Ты — это ты.

А потом оказываешься в стране, где твой огромный внутренний мир внезапно уменьшается до нескольких десятков знакомых слов.

И вот здесь начинается странное превращение.

Внутри тебя взрослый человек.

А разговаривает он иногда как ребёнок.

;

Ты всё понимаешь про себя.

Знаешь, что хочешь сказать.

В голове существует готовая фраза.

Красивая.

Точная.

Может быть, даже смешная.

Но открыть рот — и всё.

Слов нет.

Стоишь.

Подбираешь.

Ошибаешься.

Собеседник ждёт.

Иногда помогает.

Иногда раздражается.

Иногда отвечает слишком быстро, и ты теряешь половину сказанного.

В такие минуты я действительно чувствовал себя слепым котёнком.

Мир существует вокруг.

Люди куда-то идут.

О чём-то разговаривают.

Смеются.

Спорят.

Что-то знают.

А ты будто стоишь за прозрачной стеной.

Видишь всё.

Но войти полностью не можешь.

;

Особенно тяжело не тогда, когда не понимаешь слова.

Тяжело, когда не понимаешь ситуацию.

В родной культуре человек считывает огромное количество вещей автоматически.

Интонацию.

Шутку.

Намёк.

Грубость.

Иронию.

Уважение.

Пренебрежение.

Где можно ответить.

Где лучше промолчать.

Что человек сказал буквально, а что имел в виду.

Мы даже не осознаём, сколько этой информации получаем каждую минуту.

А в чужой стране этот внутренний прибор некоторое время не работает.

Ты слышишь слова, но не всегда слышишь человека.

;

Потом язык начинает приходить.

Сначала отдельными островками.

Слово.

Фраза.

Выражение.

Потом вдруг понимаешь разговор двух людей рядом.

И это почти маленькая победа.

Ещё недавно речь была сплошным звуком.

А теперь из шума начинают появляться слова.

Потом предложения.

Потом смысл.

А однажды замечаешь, что уже не переводишь.

Вот это, наверное, настоящий момент появления второго языка.

Не когда выучил тысячу слов.

Не когда сдал экзамен.

А когда чужая фраза входит в голову сразу смыслом.

Без посредника.

;

Я не помню точного дня, когда это произошло со мной.

Наверное, такого дня и не было.

Язык входит в человека медленно.

Как вода в сухую землю.

Сегодня понимаешь немного больше, чем вчера.

Завтра ещё чуть-чуть.

А потом проходят годы, и ты вдруг обнаруживаешь:

тот самый непонятный шум стал частью твоей жизни.

И вот тогда начинается другая история.

;

Потому что понимать язык — это не только приобретение.

Это потеря определённой невинности.

Пока не понимаешь, люди вокруг существуют почти без слов.

Ты видишь лица.

Жесты.

Улыбки.

Злость.

Но большая часть человеческой глупости проходит мимо тебя.

А потом начинаешь понимать.

И слышишь всё.

Как люди врут.

Как хвастаются.

Как унижают друг друга.

Как политики выкручиваются из неудобных вопросов.

Как телеведущий говорит десять минут и ничего не сказал.

Как чиновник объясняет, почему то, что очевидно неправильно, на самом деле совершенно правильно.

Как человек улыбается другому, а через минуту говорит о нём гадость.

И иногда действительно думаешь:

лучше бы я этого не понимал.

;

Но это, конечно, тоже самообман.

Понимание нельзя вернуть назад.

Нельзя добровольно снова стать глухим к языку, который уже вошёл в тебя.

Да и не нужно.

Потому что вместе с человеческой глупостью ты начинаешь слышать другое.

Шутки.

Добрые слова.

Разговор стариков.

Детские вопросы.

Чужую боль.

Чужую благодарность.

Молитву.

Ты начинаешь понимать не только страну.

Ты начинаешь понимать людей.

А люди везде сложнее наших представлений о них.

;

Наверное, это один из главных уроков эмиграции.

Пока смотришь на другую страну издалека, она кажется цельной.

«Израильтяне».

Одно слово.

Как будто несколько миллионов человек имеют одну голову.

Потом начинаешь жить среди них и понимаешь:

нет никаких абстрактных «израильтян».

Есть человек.

Другой человек.

Третий.

Один добрый.

Другой подлый.

Один умный.

Другой глупый.

Один верующий.

Другой смеётся над верой.

Один родился здесь.

Другой приехал вчера.

Один говорит на иврите с рождения.

Другой всю жизнь будет говорить с акцентом.

И все они каким-то образом помещаются внутри одной страны.

;

Я тоже поместился.

Не сразу.

Наверное, эмиграция вообще не заканчивается в аэропорту.

Самолёт приземлился — это ещё не значит, что ты приехал.

Тело приехало.

Документы приехали.

Чемодан приехал.

А человек ещё долго догоняет самого себя.

Иногда годами.

Какая-то часть тебя продолжает жить там.

На старой улице.

В старом дворе.

В прежнем языке.

Среди людей, которых уже нет рядом.

И только постепенно внутри появляется новая география.

;

У меня теперь две языковые реальности.

Русский для меня — не просто средство разговора.

Это пространство, в котором я думаю.

В котором пишу.

В котором слышу самого себя.

Иврит — язык страны, в которой проходит моя жизнь.

Я могу спорить на нём.

Смеяться.

Ругаться.

Решать бытовые вопросы.

Слушать новости.

Разговаривать с людьми.

Но русский остаётся тем местом, куда я возвращаюсь внутрь себя.

Наверное, у эмигранта вообще может быть два дома.

Один — где стоит его кровать.

Другой — где живут его слова.

;

Иногда эти два дома прекрасно уживаются.

Иногда спорят.

Я смотрю из окна на Цфат.

Передо мной Израиль.

А думаю по-русски.

И никакого противоречия в этом уже не чувствую.

Когда-то, возможно, мне хотелось определить себя одной короткой формулой.

Кто я?

Откуда?

Куда принадлежу?

С возрастом я всё меньше верю в короткие ответы.

Человек может состоять из нескольких земель.

Нескольких времён.

Нескольких языков.

Из детства, которого больше нет.

Из страны, которую он покинул.

Из страны, которая его приняла.

Из людей, которых встретил по дороге.

И всё это не обязательно должно воевать внутри него.

;

Сегодня я иду по Цфату и слышу иврит.

Я понимаю его.

Иногда рядом звучит русский.

Я автоматически поворачиваю голову.

Есть в родной речи странная сила.

Можно находиться среди тысячи людей и вдруг услышать два русских слова — и внимание сразу цепляется за них.

Как будто кто-то назвал тебя по имени.

Наверное, язык и есть одно из имён человека.

Не записанное в паспорте.

Более глубокое.

;

Я когда-то не понимал этот язык.

Мне было трудно.

Хотелось быстрее научиться.

Хотелось понимать людей вокруг.

Хотелось перестать чувствовать себя чужим.

Прошли годы.

Теперь понимаю.

И иногда улыбаюсь собственной старой мечте.

Потому что вместе с языком я получил всё, что в нём находилось.

Хорошее.

Плохое.

Умное.

Глупое.

Красивое.

Грубое.

Человеческое.

Так всегда бывает со знанием.

Пока не знаешь — хочешь узнать.

Когда узнаёшь — иногда скучаешь по прежнему незнанию.

Но дороги назад нет.

Да она и не нужна.

Язык стал частью моей биографии.

А Цфат — местом, где сегодня встречаются мои языки.

Я смотрю на древний город.

Слышу вокруг иврит.

Думаю по-русски.

И вдруг понимаю простую вещь:

**возможно, настоящий дом начинается не тогда, когда вокруг тебя наконец говорят на твоём языке.

А тогда, когда чужой язык перестаёт делать тебя чужим.

Я живу в Цфате

Глава пятая. Русский человек в Галилее

Иногда я думаю о странной вещи.

Я стою в Галилее.

Под ногами земля Израиля.

Вокруг звучит иврит.

Где-то неподалёку арабская речь.

А внутри себя я разговариваю по-русски.

Не специально.

Я не выбираю утром язык, на котором сегодня буду думать.

Мысль приходит сама.

И приходит она ко мне по-русски.

Наверное, именно поэтому я давно перестал считать язык только средством общения.

Язык — это место.

Иногда последнее место, которое человек не может покинуть.

;

Можно уехать из города.

Можно пересечь границу.

Можно получить другой паспорт.

Можно привыкнуть к другой кухне, климату, законам, праздникам.

Можно научиться ругаться на другом языке — а это, наверное, одна из последних стадий настоящей языковой адаптации.

Но невозможно так же легко эмигрировать из собственного детства.

Оно не выдаёт выездных виз.

Оно просто едет вместе с тобой.

;

Иногда достаточно запаха.

Песни.

Старой фотографии.

Нескольких слов.

И расстояние исчезает.

Ты уже не взрослый человек, проживший большую и непростую жизнь.

Ты снова мальчишка.

Есть двор.

Есть школа.

Есть знакомые лица.

Есть люди, которых сегодня уже невозможно встретить.

И самое удивительное — ты не вспоминаешь себя.

Ты на несколько секунд снова становишься собой прежним.

Вот что делает память.

Она не показывает прошлое.

Она иногда открывает в него дверь.

Правда, ненадолго.

;

Я давно живу в Израиле.

Достаточно давно, чтобы перестать считать себя гостем.

Когда человек живёт где-то год — он замечает всё необычное.

Через пять лет — начинает раздражаться на местные недостатки.

Через десять — перестаёт замечать многое из того, что когда-то казалось странным.

А потом вдруг понимает:

эта страна уже вошла в твою биографию настолько глубоко, что отделить её от себя невозможно.

Здесь прошли годы моей жизни.

Здесь были радости.

Ошибки.

Потери.

Встречи.

Здесь я взрослел уже не по паспорту, а по-настоящему.

Здесь я становился тем человеком, которым являюсь сегодня.

Поэтому Израиль для меня — не чужая земля.

Но и прошлое не стало чужим.

Вот эта двойственность, наверное, и есть судьба эмигранта.

;

Люди очень любят задавать простой вопрос:

— Ты откуда?

И ждут простого ответа.

А я всё меньше понимаю, как на него отвечать.

Что значит «откуда»?

Где родился?

Где вырос?

Где живёшь?

На каком языке думаешь?

Где похоронены твои родные?

Какую музыку слушал в юности?

Какую молитву произносишь сегодня?

Какой пейзаж видишь из окна?

У человека может быть один адрес.

Но география души значительно сложнее.

;

Я русский человек в Галилее.

Для меня эта фраза не означает превосходства над кем-либо.

Она вообще не о превосходстве.

Она о происхождении внутреннего языка.

О книгах.

О музыке.

О способе чувствовать слово.

О тех интонациях, которые невозможно перевести буквально.

Есть вещи, которые понимаешь не потому, что тебе их объяснили.

Ты вырос внутри них.

Как человек узнаёт голос матери среди сотни других голосов.

Ему не нужно анализировать частоту звука.

Он просто знает.

Так же действует культура.

;

Но здесь есть опасность.

Память легко превратить в клетку.

Можно десятилетиями жить в новой стране и всё время доказывать самому себе, что настоящая жизнь осталась где-то там.

Сравнивать.

Ругать настоящее.

Идеализировать прошлое.

Помнить только хорошее.

Это тоже неправда.

Прошлое не было таким прекрасным, каким иногда становится в памяти.

Просто мы тогда были моложе.

И часто скучаем не по стране.

Мы скучаем по себе в той стране.

Это совершенно разные вещи.

;

Я иногда ловлю себя именно на этом.

Кажется, что вспоминаешь улицу.

А на самом деле вспоминаешь возраст.

Кажется, что скучаешь по старому двору.

А скучаешь по людям, которые тогда были живы.

Кажется, что хочется вернуться в какое-то место.

Но если даже физически вернёшься — того места уже нет.

Дома могут стоять.

Улица может называться так же.

Дерево во дворе, возможно, даже выросло.

Но время ушло.

А в прошлое самолёты не летают.

;

Наверное, эмигрант понимает это особенно остро.

У него есть возможность вернуться географически.

И именно поэтому однажды становится ясно, что настоящее возвращение невозможно.

Ты приезжаешь туда, откуда когда-то уехал.

И замечаешь изменения.

Сначала кажется, что изменился город.

Потом понимаешь:

изменился ты.

Тот человек, который отсюда уезжал, больше не существует.

И человек, который вернулся посмотреть, — уже другой.

Между ними годы.

;

Что же тогда остаётся?

Память.

Язык.

Вера.

И выбор, что именно из прошлого нести дальше.

Потому что всё унести невозможно.

Да и не нужно.

Человек похож на путника.

В начале жизни чемодан почти пустой.

Потом мы складываем туда всё подряд.

Любовь.

Обида.

Знания.

Страх.

Чужие слова.

Собственные ошибки.

Лица.

Запахи.

Фотографии.

Песни.

А с возрастом наступает время не собирать, а разбирать.

Что мне действительно нужно?

Что я несу просто потому, что привык?

Что пора оставить?

;

Я хочу оставить язык.

Не как оружие против другого языка.

Не как повод доказывать кому-то культурное превосходство.

А как дом.

Я хочу сохранить память.

Но не превращать её в ненависть.

Я хочу помнить землю, из которой вышел.

Но видеть землю, на которой стою сегодня.

Потому что иначе получится странно:

ногами жить здесь,

а всей душой находиться там, где тебя уже давно нет.

Это тоже форма отсутствия.

;

Галилея научила меня смотреть на принадлежность спокойнее.

Здесь слишком много истории, чтобы всерьёз считать человеческую идентичность простой.

По этой земле проходили народы.

Здесь звучали разные языки.

Молились разные люди.

Возникали государства.

Исчезали государства.

Каждое поколение приносило свои названия.

Но человек всё равно оставался человеком.

Ему нужен был хлеб.

Дом.

Семья.

Безопасность.

Любовь.

Смысл.

Бог.

Менялись только слова, которыми он это называл.

;

Иногда вечером я смотрю на Галилею и чувствую удивительное спокойствие.

Мне больше не нужно выбирать между частями собственной биографии.

Они уже произошли.

Их невозможно отменить.

Можно только понять.

Я не обязан отказываться от прошлого, чтобы иметь настоящее.

И не обязан отрицать настоящее, чтобы сохранить прошлое.

Человек вообще не лист бумаги, на котором можно стереть старый текст и написать новый.

Мы скорее книга.

Каждая следующая глава не уничтожает предыдущую.

Она просто появляется после неё.

;

Моя книга началась не здесь.

Но одна из её больших глав написана в Израиле.

А сегодня строки этой главы появляются в Цфате.

На горе.

В Галилее.

Я слышу иврит.

Пишу по-русски.

Смотрю на Ближний Восток.

Думаю о людях и местах, оставшихся далеко.

И уже не вижу в этом противоречия.

Наверное, человеку не обязательно всю жизнь выяснять, к какой единственной точке карты он принадлежит.

Иногда достаточно знать, что ты не предал то хорошее, что принёс с собой, и научился уважать то хорошее, что встретил по дороге.

Потому что Родина — очень большое слово.

А дом — маленькое.

Но вечером человек возвращается именно домой.

;

Сегодня мой дом стоит в Цфате.

Я открываю окно.

Передо мной Галилея.

За моей спиной — огромная дорога.

Где-то далеко осталось детство.

Ещё дальше — люди, которых уже невозможно позвать.

А впереди столько, сколько мне отпущено.

Я не знаю, много это или мало.

Никто не знает.

Но сегодня я здесь.

Русский человек в Галилее.

Не между двумя мирами.

Не потерянный между ними.

А человек, внутри которого эти миры однажды встретились.

И, может быть, наконец перестали спорить.

Я живу в Цфате

Глава шестая. Город веры

Есть города, в которых человек особенно хорошо слышит человека.

А есть города, в которых иногда легче услышать тишину.

Цфат для меня — второй.

Здесь вера присутствует не только внутри храмов и синагог.

Она выходит на улицу.

Спускается по каменным лестницам.

Звучит в молитвах.

Живёт в старых книгах.

Проходит рядом с тобой в облике человека, который торопится на службу.

Иногда мне кажется, что даже камень здесь знает больше молитв, чем некоторые люди.

Я живу среди этой веры.

Но пришёл к своей не сразу.

;

Наверное, в молодости человеку вообще трудно по-настоящему думать о вечности.

Не потому, что молодой человек обязательно безбожник.

Просто впереди у него слишком много времени.

По крайней мере, ему так кажется.

Смерть существует.

Но где-то далеко.

Старость существует.

Но с другими.

Болезнь существует.

Несчастье существует.

Потеря существует.

Однако внутри живёт почти физическое ощущение:

со мной ещё рано.

Успею.

;

И это слово — «успею» — сопровождает человека очень долго.

Успею попросить прощения.

Успею помириться.

Успею сказать матери, что люблю.

Успею позвонить человеку, которого давно не слышал.

Успею подумать о душе.

Успею прийти к Богу.

Сейчас дела.

Работа.

Деньги.

Любовь.

Проблемы.

Жизнь.

Будто Бог находится где-то после жизни.

На потом.

;

А потом начинаешь терять людей.

Вот здесь многое меняется.

Пока смерть существует как слово, она почти абстрактна.

Но однажды у смерти появляется знакомое лицо.

Потом ещё одно.

И ты начинаешь понимать:

дорога действительно имеет конец.

Не философский.

Настоящий.

;

Я не думаю, что к Богу приходят только от страха смерти.

Это было бы слишком примитивно.

Вера для меня вообще не страх перед наказанием.

Если человек всю жизнь делает добро только потому, что боится ада, трудно назвать это настоящим добром.

Ребёнок не ворует конфету, потому что боится наказания.

Взрослый человек должен понимать, почему нельзя брать чужое, даже когда никто не видит.

С верой, наверное, так же.

Бог нужен не только умирающему.

Он нужен живому.

;

Но человеку иногда приходится очень далеко уйти, чтобы это понять.

Мы странные создания.

Нам дают простую дорогу — мы ищем сложную.

Нам говорят: не делай.

Мы обязательно проверим почему.

Нам говорят: там пропасть.

Мы подходим к самому краю.

Иногда падаем.

А потом, лёжа внизу, спрашиваем:

— Господи, как я здесь оказался?

Хотя дорога была видна.

;

Я знаю цену неправильных дорог.

Поэтому мне трудно писать о вере красивыми словами.

Не хочу изображать человека, который однажды всё понял, стал правильным и теперь сверху объясняет остальным, как им следует жить.

Я не такой.

И, наверное, никогда таким не буду.

У каждого человека есть прошлое, которое не исправить красивым абзацем.

Есть поступки.

Есть ошибки.

Есть то, о чём знаешь только ты.

Есть то, что знает Бог.

И вот последнее гораздо важнее.

;

Православие для меня не стало способом объявить себя лучше.

Наоборот.

Чем серьёзнее начинаешь относиться к вере, тем труднее считать себя хорошим человеком.

Потому что сравниваешь себя уже не с соседом.

С соседом сравниваться удобно.

Он жаднее меня.

Этот врёт больше.

Тот вообще негодяй.

На их фоне я почти святой.

Очень удобная арифметика.

Но вера предлагает другую меру.

Не «лучше ли я другого?»

А:

каким человеком мог бы быть я — и каким являюсь?

Вот здесь становится значительно тише.

;

Мне кажется, одно из самых трудных христианских требований — посмотреть сначала на себя.

Не на президента.

Не на соседа.

Не на другой народ.

Не на человека другой веры.

На себя.

Мы невероятно талантливы в обнаружении чужих грехов.

Свои умеем объяснять.

Я накричал — меня довели.

Я солгал — обстоятельства заставили.

Я обидел — он первый начал.

Я не помог — у меня были причины.

А другой?

У другого причин почему-то нет.

Он просто плохой.

;

Наверное, настоящая вера начинается в тот момент, когда эта система оправданий перестаёт работать.

Когда человек остаётся перед Богом без адвоката.

Без красивой биографии.

Без рассказа о тяжёлых обстоятельствах.

Без списка людей, которые виноваты в том, каким он стал.

Просто человек.

И его жизнь.

Это страшновато.

Но одновременно освобождает.

Потому что если признаёшь собственную ответственность, значит, ещё можешь что-то изменить.

Пока виноваты все вокруг — ты бессилен.

;

Я живу в Цфате, городе, который считается одним из духовных центров иудаизма.

Для православного человека это интересное соседство.

Я вижу людей другой религиозной традиции.

Другую одежду.

Другие молитвы.

Другой календарь.

Другие обычаи.

И чем дольше живу среди этого, тем меньше мне хочется превращать веру в соревнование.

Бог не футбольный клуб.

Мне не нужно кричать громче другого, чтобы доказать Ему свою преданность.

Я знаю, во что верю.

Мне этого достаточно.

;

При этом вера не означает, что всё одинаково.

Нет.

Если я православный христианин, значит, для меня есть Христос.

Есть Евангелие.

Есть Крест.

Есть Воскресение.

Есть покаяние.

Есть молитва.

Есть Церковь.

Это не культурная декорация.

Не семейный обычай.

Не красивый крестик на груди.

Если убрать Христа, от моего понимания веры останется просто философия поведения.

А христианство — не только философия.

;

Но чем глубже человек верит в своё, тем меньше, как мне кажется, ему необходимо унижать чужое.

Уверенность не обязана быть агрессивной.

Гора не кричит, что она высокая.

Она просто стоит.

Мне нравится эта мысль.

;

Иногда я думаю о том, сколько молитв одновременно поднимается над Цфатом.

На иврите.

На русском.

На арабском.

На других языках.

Люди просят разное.

О здоровье.

О детях.

О деньгах.

О мире.

О возвращении близкого.

О прощении.

Иногда, наверное, два человека одновременно молятся о противоположных результатах.

Особенно во время войны.

Один просит победы своей армии.

Другой — своей.

Обе матери просят, чтобы их сын вернулся домой.

Вот здесь человеческому разуму становится трудно.

Мы хотим Бога на своей стороне.

А может быть, важнее спросить:

я сам на стороне Бога?

;

Это совсем другой вопрос.

И гораздо более неудобный.

Потому что Бог тогда перестаёт быть небесным союзником моих желаний.

Я уже не могу просто принести Ему список:

сделай так.

Накажи этого.

Дай мне то.

Помоги нашим.

Вера становится разговором не о том, как изменить мир под себя.

А о том, как изменить себя перед миром.

;

Я не всегда умею.

Иногда злюсь.

Осуждаю.

Говорю слишком резко.

Иногда человеческая несправедливость вызывает во мне совсем не христианские чувства.

Я не хочу скрывать это за красивыми словами.

Наверное, поэтому вера для меня — не достигнутая вершина.

Это подъём.

Опять гора.

Опять ступени.

Опять шаг.

Иногда вверх.

Иногда, к сожалению, вниз.

;

Но теперь я хотя бы знаю направление.

Это уже много.

Когда-то человек может годами идти и даже не спрашивать куда.

Сегодня я спрашиваю чаще.

Не всегда нахожу ответ.

Но вопрос уже живёт внутри.

;

Вечером Цфат становится особенно тихим.

Я смотрю на старые дома.

На окна.

На небо над Галилеей.

И иногда думаю:

сколько поколений людей до меня поднимали голову к этому небу и задавали те же вопросы?

Зачем я здесь?

Почему мне дана именно эта жизнь?

Почему один человек страдает, а другой нет?

Почему уходят те, кого мы любим?

Почему Бог иногда молчит?

Что будет потом?

Мы придумали огромное количество книг, чтобы ответить.

Но человек всё равно однажды задаёт эти вопросы заново.

Как будто первый на земле.

;

Наверное, вера не уничтожает вопросы.

Она позволяет жить рядом с ними.

Не требуя немедленного ответа на каждый.

Есть вещи, которые я не понимаю.

Есть вещи, которых, возможно, никогда не пойму.

Раньше мне казалось, что это слабость.

Сегодня думаю иначе.

Человек, который утверждает, что понял Бога полностью, скорее всего, понял что-то совсем другое.

;

Я живу в Цфате.

В городе веры.

Но моя вера находится не в камнях этого города.

Не в его древности.

Не в высоте горы.

Она внутри дороги, которую я продолжаю идти.

Я не знаю, сколько в ней осталось ступеней.

И не знаю, сколько раз ещё оступлюсь.

Но знаю другое.

Мне больше не кажется, что Бог находится где-то в конце жизни и ждать встречи с Ним можно до последнего дня.

Если Он есть — а я верю, что Он есть, — значит, разговор уже идёт.

Сегодня.

Сейчас.

В том, как я отношусь к человеку рядом.

В том, умею ли простить.

В том, могу ли признать собственную неправоту.

В том, что делаю, когда никто не смотрит.

В том, каким остаюсь, когда мне больно.

И, наверное, самое трудное:

в том, способен ли я после всего прожитого не только просить у Бога милости для себя,

но и самому оставаться человеком.

Цфат не привёл меня к Богу.

Моя дорога была значительно длиннее.

Но иногда мне кажется, что именно здесь, на этой горе, я наконец научился немного тише с Ним разговаривать.

Я живу в Цфате

Глава седьмая. Мои мёртвые живут со мной

С возрастом человек становится населённым.

В детстве вокруг нас почти одни живые.

Родители.

Родственники.

Друзья.

Соседи.

Учителя.

Кажется, что так будет всегда.

Потом один человек исчезает.

Потом другой.

Потом ещё один.

И однажды понимаешь странную вещь:

часть людей, с которыми ты продолжаешь разговаривать внутри себя, давно не может тебе ответить.

;

Мои мёртвые живут со мной.

Я не имею в виду призраков.

Они не ходят ночью по комнате.

Не появляются в зеркалах.

Не разговаривают со мной чужими голосами.

Всё значительно проще.

И, наверное, сильнее.

Они находятся в памяти.

Иногда достаточно одного слова, чтобы человек вернулся.

Песни.

Запаха.

Фотографии.

Названия улицы.

Случайной фразы.

И вот его уже нет много лет, но несколько секунд он снова рядом.

Я помню лицо.

Манеру говорить.

Жест.

Смех.

Иногда какую-нибудь совершенно незначительную мелочь.

И удивляюсь:

почему память сохранила именно это?

;

Она вообще странно устроена.

Можно забыть важный разговор.

Забыть дату.

Забыть, во что был одет человек в последний день.

Но помнить, как он однажды держал чашку.

Как повернул голову.

Как засмеялся.

Как произнёс одно обычное слово.

Будто память сама решает, что забрать с собой в будущее.

Не спрашивая нас.

;

Возможно, поэтому я не очень верю в выражение «оставить прошлое в прошлом».

Красиво звучит.

Но человек так не устроен.

Прошлое нельзя оставить где-то на станции и уехать дальше налегке.

Оно садится рядом.

Иногда молчит годами.

А потом вдруг кладёт руку тебе на плечо.

И ты снова там.

;

Есть люди, смерть которых делит жизнь на две части.

До.

И после.

Самое страшное даже не первый день.

В первый день человек ещё не успевает понять окончательность.

Происходит слишком многое.

Звонки.

Люди.

Слова.

Документы.

Похороны.

Соболезнования.

Ты двигаешься почти автоматически.

Настоящая смерть иногда приходит позже.

Когда хочется что-то рассказать человеку.

Берёшь телефон.

И вдруг вспоминаешь.

Некуда звонить.

Вот тогда понимаешь.

;

Наверное, одно из самых жестоких свойств смерти — она прекращает возможность исправления.

Пока человек жив, ещё можно.

Позвонить.

Прийти.

Попросить прощения.

Сказать:

я был неправ.

Сказать:

я скучал.

Сказать:

я люблю тебя.

Даже после двадцати лет молчания дверь теоретически остаётся открытой.

Смерть закрывает её.

Не громко.

Навсегда.

И все слова, которые ты собирался когда-нибудь сказать, остаются у тебя.

;

Поэтому я всё меньше понимаю людей, которые годами не разговаривают с близкими.

Из-за квартиры.

Из-за денег.

Из-за наследства.

Из-за одной фразы.

Из-за того, кто кому первым должен позвонить.

Два человека сидят в разных домах и ждут.

Пусть первый позвонит он.

Нет, пусть она.

Проходит год.

Пять.

Десять.

А потом звонит совсем другой человек.

И сообщает, что звонить больше некому.

Кто победил?

Никто.

;

Смерть вообще уничтожает огромное количество человеческой гордости одним движением.

Мы можем долго выяснять, кто прав.

Но у могилы этот спор неожиданно становится бессмысленным.

Человеку хочется вернуть хотя бы пять минут.

Не для великого разговора.

Просто посидеть рядом.

Посмотреть.

Услышать голос.

Но пять минут уже дороже всего, чем ты владеешь.

И купить их невозможно.

;

Наверное, поэтому память иногда причиняет боль.

Она показывает то, что существует только внутри тебя.

Ты видишь человека.

Но прикоснуться нельзя.

Слышишь голос.

Но только собственным внутренним слухом.

Знаешь, что он сказал бы в какой-то ситуации.

Иногда даже улыбаешься:

«Вот сейчас он бы точно сказал…»

И на мгновение становится тепло.

Потом вспоминаешь.

Нет его.

;

Но я не хочу думать о памяти только как о боли.

В ней есть великая милость.

Если бы человек исчезал из нас одновременно со смертью тела, мир был бы значительно страшнее.

А он остаётся.

Пока я помню его голос — что-то существует.

Пока помню лицо — что-то существует.

Пока могу рассказать о нём — что-то передаётся дальше.

Возможно, именно поэтому люди тысячелетиями произносят имена умерших.

Имя — маленький мост через время.

;

В православной вере есть особое отношение к памяти усопших.

Мы молимся за них.

И для меня это очень важно.

Потому что молитва превращает память из простого воспоминания в действие.

Я уже не могу помочь человеку так, как помог бы живому.

Не могу принести ему хлеб.

Не могу дать денег.

Не могу обнять.

Не могу спросить, как он себя чувствует.

Но могу помянуть.

Могу помолиться.

И тогда смерть перестаёт выглядеть абсолютно непроницаемой стеной.

Я не знаю всех тайн того, что находится за ней.

Никто из живых не знает.

Но я верю, что любовь не обязана прекращаться вместе с дыханием.

;

Иногда вечером я иду по Цфату один.

Но если бы можно было увидеть память человека, наверное, рядом со мной шла бы целая процессия.

Люди из разных лет моей жизни.

Некоторые знали друг друга.

Большинство — нет.

Кто-то появился в моей жизни на годы.

Кто-то на несколько месяцев.

Кто-то оставил одну фразу.

Но все они каким-то образом участвовали в создании человека, который сегодня идёт по этой улице.

Мы вообще состоим не только из себя.

В нас живут другие.

;

От одного человека остаётся привычка.

От другого — выражение.

От третьего — осторожность.

От четвёртого — песня.

Кто-то научил доверять.

Кто-то, наоборот, научил больше не доверять слишком быстро.

Кто-то показал добро.

Кто-то дал урок жестокости.

Даже те, кого давно нет, продолжают иногда влиять на наши решения.

Разве это не удивительно?

Человек умер.

А его поступок всё ещё движется по миру.

;

Вот почему мне кажется важным, каким ты остаёшься в памяти другого.

Не знаменитым.

Не великим.

Просто каким.

Что вспомнит человек, когда однажды услышит твоё имя?

Что ты помог?

Что предал?

Что рассмешил?

Что поддержал в самый плохой день?

Что исчез, когда был нужен?

Это, возможно, и есть один из наших настоящих следов на земле.

Не памятник.

Не фотография.

А чувство, которое возникает у другого человека при воспоминании о тебе.

;

Я не идеализирую умерших.

Смерть сама по себе не делает человека святым.

У каждого были недостатки.

Ошибки.

Слабости.

Иногда тяжёлые.

Но есть вещи, которые после смерти становятся меньше.

И есть вещи, которые становятся больше.

Обида уменьшается.

Любовь растёт.

Странно.

Пока человек рядом, мы видим его недостатки крупным планом.

Когда его нет, начинаем видеть целиком.

;

Может быть, одна из задач возраста — научиться прощать не только живых.

Но и мёртвых.

И просить прощения у тех, кто уже не может ответить.

Не знаю, слышат ли они наши слова.

Я верю, что Бог слышит.

Иногда этого достаточно.

;

Цфат — старый город.

Под этой землёй лежит огромное количество людей.

Они когда-то смотрели на те же горы.

Видели закат.

Мёрзли зимой.

Радовались весне.

Ждали детей.

Боялись смерти.

А теперь мы называем их «предками», «жителями прошлого», «историей».

Но каждый из них был для кого-то не историей.

А целым миром.

Чьим-то отцом.

Матерью.

Братом.

Женой.

Другом.

;

Наверное, кладбища нужны живым не меньше, чем мёртвым.

Они напоминают о масштабе наших проблем.

Пройдись между могилами.

Посмотри на даты.

Кто-то прожил девяносто лет.

Кто-то двадцать.

Кто-то совсем мало.

И вдруг понимаешь:

твой сегодняшний день — не обязанность мира перед тобой.

Это подарок.

Пока он есть.

;

Я всё чаще думаю о том, что нужно успевать говорить живым.

Не над могилой.

Раньше.

Спасибо.

Прости.

Я тебя люблю.

Я помню.

Мне было хорошо рядом с тобой.

Ты мне нужен.

Какие простые слова.

И как часто человек откладывает именно их.

;

Мои мёртвые живут со мной.

Но я не хочу жить среди мёртвых.

Это тоже важно.

Память не должна превращаться в отказ от настоящего.

Если Бог оставил меня здесь, значит, у сегодняшнего дня ещё есть смысл.

Есть живые люди.

Есть утро.

Есть дорога.

Есть работа души, которую никто за меня не сделает.

;

Иногда я открываю окно.

Передо мной Цфат.

Те же горы.

Тот же ветер.

И думаю о тех, кто уже никогда этого не увидит.

Раньше эта мысль делала мир темнее.

Сегодня иногда происходит наоборот.

Я смотрю внимательнее.

За себя.

И немного за них.

Потому что мне ещё дано видеть.

И пока я помню их, благодарю Бога за них и называю их имена в молитве, они не превращаются для меня в сухую строчку прошлого.

Они остаются частью моей дороги.

Мои мёртвые живут со мной.

Но именно они всё чаще напоминают мне:

**пока ты жив — живи.

И не откладывай любовь на потом.**


Я живу в Цфате

Глава восьмая. Граница рядом

Граница рядом.

Когда произносишь эти два слова где-нибудь далеко отсюда, они звучат почти географически.

Граница.

Линия на карте.

Пограничный пункт.

Шлагбаум.

Паспорт.

Но когда живёшь в Цфате, слово «граница» приобретает другое звучание.

Ливан здесь не абстракция.

Сирия — тоже.

Это не названия из вечернего выпуска новостей.

Они находятся рядом.

Настолько рядом, что политика иногда буквально приходит к тебе звуком.

;

Есть странная способность у человека — привыкать почти ко всему.

Наверное, без неё мы бы не выжили.

Первый необычный звук заставляет насторожиться.

Второй — прислушаться.

Десятый — посмотреть в окно.

Сотый иногда уже не заставляет встать со стула.

И вот это меня иногда пугает больше самого звука.

Не тревога.

Привычка к тревоге.

;

Человек вообще способен превратить ненормальное в быт.

Есть страны, где дети знают, как вести себя при землетрясении.

Есть места, где люди знают дорогу к убежищу.

Где-то следят за ураганами.

Где-то живут рядом с вулканом.

А здесь человек иногда автоматически оценивает звук:

далеко?

близко?

наш?

не наш?

опасно?

можно продолжать пить кофе?

И в какой-то момент понимаешь, насколько странной стала эта внутренняя арифметика.

;

Я смотрю на Галилею.

Красиво.

Вот что особенно удивительно.

Война не отменяет красоту.

Горы не становятся уродливыми из-за того, что за ними стоят вооружённые люди.

Небо не меняет цвет из-за заявления политика.

Дерево продолжает расти.

Птица продолжает лететь.

Утром солнце всё равно поднимается.

Природа почти оскорбительно равнодушна к нашим конфликтам.

И одновременно в этом есть утешение.

Мир больше нашей войны.

;

Иногда по телевизору показывают карту северной границы.

Стрелки.

Красные зоны.

Названия населённых пунктов.

Расстояния.

Радиусы.

Точки.

Военный специалист водит пальцем по экрану и объясняет:

здесь такая группировка,

здесь такая позиция,

отсюда возможен удар,

здесь действует авиация.

Я смотрю и думаю:

для него это карта.

А там живут люди.

С обеих сторон.

;

Вот дом.

На военной карте его не видно.

Но там стоит стол.

На столе чашка.

На холодильнике может висеть детский рисунок.

В шкафу одежда.

На стене фотография.

Человек утром просыпается и думает не о геополитике.

Он думает:

что купить?

кому позвонить?

как заплатить счёт?

что приготовить вечером?

Не опоздает ли ребёнок?

Обычная жизнь.

А потом кто-то далеко принимает решение.

И обычная жизнь превращается в военную сводку.

;

Наверное, именно поэтому мне трудно любить войну даже тогда, когда я понимаю необходимость защищаться.

Защита бывает необходимой.

Иногда у государства действительно не остаётся другого выхода, кроме силы.

Я не живу в мире иллюзий.

Если человек приходит тебя убить, философский разговор может закончиться раньше, чем начнётся.

Но необходимость войны не делает войну красивой.

Это важно.

;

Слишком легко превратить войну в кино.

Красивый взлёт самолётов.

Музыка.

Кадры ракет.

Генерал показывает карту.

Ведущий говорит о точном ударе.

Публика аплодирует.

А война начинается по-настоящему там, куда камера часто приезжает позже.

Разбитая кухня.

Пустая детская кровать.

Телефон, на который никто больше не ответит.

Мать у двери.

Вот настоящая война.

Всё остальное — её оформление.

;

Жизнь рядом с границей постепенно учит не верить громким словам.

«Окончательная победа».

«Навсегда устранена угроза».

«Полностью изменена реальность».

Я слышал достаточно подобных выражений.

Потом проходит время.

И появляется новая угроза.

Новая операция.

Новая доктрина.

Новый человек у карты.

Граница остаётся.

;

Может быть, потому что настоящая проблема никогда не находится только на границе.

Она находится в человеке.

Можно построить стену высотой двадцать метров.

Поставить камеры.

Радары.

Датчики.

Армию.

Но невозможно построить стену вокруг человеческой ненависти.

Она проходит через бетон.

Через поколения.

Через книги.

Через рассказы родителей.

Через унижение.

Через страх.

Через пропаганду.

И однажды ребёнок получает в наследство войну, которую начал не он.

;

Это одна из самых страшных форм наследства.

Дом можно продать.

Деньги потратить.

Старые вещи выбросить.

А ненависть иногда передают детям как семейную драгоценность.

Запомни, сын.

Они наши враги.

Почему?

Потому что их отцы были врагами наших отцов.

И ребёнок принимает эту истину раньше, чем научится задавать вопросы.

Потом вырастает.

Передаёт дальше.

Так война получает бессмертие, которого нет у человека.

;

Я живу здесь достаточно долго, чтобы понимать:

простого решения у Ближнего Востока нет.

Если бы оно существовало, его давно нашли бы.

Слишком много памяти.

Слишком много крови.

Слишком много религии, превращённой в политику.

Слишком много политики, прикрытой религией.

Слишком много государств, интересов, страхов.

И слишком мало доверия.

А без доверия даже мирный договор иногда остаётся просто листом бумаги.

;

Но я не верю и в другое:

что люди обречены убивать друг друга вечно.

Если поверить в это окончательно, тогда действительно остаётся только считать ракеты.

А я не хочу жить в мире, где единственная мера безопасности — сколько оружия успели накопить мы и сколько не успел накопить противник.

Да, государству нужна сила.

Особенно здесь.

Но человеку нужен ещё смысл того, ради чего он эту силу защищает.

Если мы защищаем только возможность продолжать воевать — что именно мы тогда защищаем?

;

Я думаю, государство должно быть сильным для того, чтобы обычный человек мог быть слабым.

Вот так.

Солдат стоит на границе не для того, чтобы вся страна превратилась в казарму.

А для того, чтобы отец мог спокойно укладывать ребёнка спать.

Чтобы женщина возвращалась вечером домой.

Чтобы старик сидел утром в кафе.

Чтобы люди спорили о глупостях.

Чтобы играла музыка.

Чтобы кто-то влюблялся.

Чтобы кто-то писал стихи.

Сила государства имеет смысл только тогда, когда она защищает обычную жизнь.

Иначе сила начинает существовать ради самой силы.

;

Иногда ночью я смотрю в сторону гор.

Темнота очень справедлива.

Она убирает границы ещё лучше, чем дневной свет.

Не видно флагов.

Не видно блокпостов.

Не видно военных позиций.

Просто несколько огней вдали.

Где-то там другой человек тоже смотрит в ночь.

Я не знаю его.

Он не знает меня.

Возможно, наши взгляды на мир совершенно противоположны.

Но если у него есть мать — он боится за неё так же.

Если есть ребёнок — так же хочет, чтобы тот проснулся утром.

Если ему больно — кровь у него не другого цвета.

Это не отменяет врагов.

К сожалению, враги существуют.

Но это не должно отменять человека.

;

Вот грань, которую война постоянно пытается стереть.

Чтобы убить противника, сначала удобно перестать видеть в нём человека.

Превратить его в слово.

«Они».

Одно слово — и миллионы разных лиц исчезают.

А потом уже значительно легче ненавидеть.

Я стараюсь этого не забывать.

Не всегда получается.

Я тоже человек.

Я тоже злюсь.

Особенно когда вижу смерть невиновных.

Но если ненависть полностью поселится внутри тебя, враг получит территорию, которую даже не пришлось завоёвывать.

Тебя самого.

;

Граница рядом.

Я знаю это.

Она напоминает о себе новостями.

Иногда звуками.

Иногда тревогой.

Иногда просто взглядом на карту.

Но есть ещё одна граница.

Она значительно ближе.

Она проходит внутри человека.

Между страхом и разумом.

Между необходимостью защищаться и желанием мстить.

Между памятью и ненавистью.

Между силой и жестокостью.

Эту границу не охраняет армия.

Каждый охраняет её сам.

;

Утром над Галилеей снова появляется свет.

Горы становятся видны.

Дороги оживают.

Люди едут по своим делам.

Кто-то включает радио и слушает очередную сводку.

Кто-то вообще не включает.

Жизнь начинается снова.

И я думаю:

может быть, это и есть наша самая большая победа.

Не уничтоженный объект.

Не ещё одна точка на военной карте.

А обычное утро.

Когда человек открывает окно и первым делом слышит не сирену.

А птиц.

Я живу в Цфате.

Граница рядом.

И именно поэтому я особенно хорошо понимаю цену простого слова:

тишина.

Я живу в Цфате

Глава девятая. Когда город молчит

У тишины тоже есть звук.

Я понял это не сразу.

Раньше мне казалось, что тишина — это просто отсутствие шума.

Нет машин.

Нет голосов.

Нет музыки.

Никто не сверлит стену.

Никто не сигналит.

Но настоящая тишина устроена иначе.

Она не начинается тогда, когда замолкает улица.

Она начинается тогда, когда постепенно замолкаешь ты сам.

;

В Цфате есть время, когда это особенно чувствуется.

Перед шаббатом город меняется.

Не мгновенно.

Постепенно.

Ещё открыты магазины.

Ещё кто-то торопится.

Машины едут.

Люди несут пакеты.

Кто-то заканчивает последние дела.

Кажется, обычный день.

Потом словно невидимая рука начинает медленно убавлять громкость.

Машин становится меньше.

Магазины закрываются.

Улицы пустеют.

И город входит в другое состояние.

;

Я православный человек.

Шаббат — не мой религиозный день.

У меня другая традиция.

Другой путь.

Другие молитвы.

Но невозможно столько лет жить в Израиле и не почувствовать особенный ритм пятничного вечера.

Мне не обязательно разделять религиозный смысл другого человека, чтобы понимать человеческую ценность остановки.

А современный человек почти разучился останавливаться.

;

Мы всё время доступны.

Телефон рядом.

Новости рядом.

Сообщения.

Видео.

Комментарии.

Кто-то что-то написал.

Кто-то ответил.

Где-то произошло событие.

Нужно немедленно узнать.

Немедленно отреагировать.

Немедленно иметь мнение.

Иногда мне кажется, что современный мир боится человека, который просто сидит и молчит.

Потому что молчащему человеку труднее что-нибудь продать.

Его труднее разозлить.

Труднее заставить бежать вместе со всеми.

У него появляется опасная возможность:

подумать самостоятельно.

;

Новости особенно хорошо умеют создавать ощущение, что без твоего внимания мир немедленно развалится.

Вот срочно.

Breaking news.

Ещё срочнее.

Новое заявление.

Ответ на заявление.

Комментарий к ответу.

Эксперт объясняет комментарий.

Другой эксперт объясняет, почему первый эксперт ничего не понимает.

Проходит несколько часов.

Появляется новая срочная новость.

А вчерашняя, без которой будто невозможно было жить, уже никому не интересна.

Я много смотрю на этот поток.

И иногда задаю себе вопрос:

сколько из того, что сегодня кажется невероятно важным, я вспомню через год?

;

Наверное, поэтому мне нравится момент, когда город затихает.

Телефон всё ещё может лежать рядом.

Интернет никуда не исчез.

Мир продолжает производить события.

Но улица как будто говорит:

хватит.

Хотя бы ненадолго.

;

Тишина вообще не всегда приятна.

Вот что интересно.

Иногда люди специально окружают себя шумом, чтобы не остаться наедине с собой.

Телевизор работает просто фоном.

Музыка играет.

Телефон в руке.

Нужно кому-нибудь написать.

Куда-нибудь зайти.

Что-нибудь посмотреть.

Потому что когда всё выключается, появляется человек, от которого труднее всего убежать.

Ты сам.

;

А с собой не всегда легко.

Другому человеку можно соврать.

Себе — сложнее.

Хотя мы и этому прекрасно научились.

Мы придумываем объяснения.

Почему сделали так.

Почему не сделали иначе.

Почему виноват другой.

Почему обстоятельства не оставили выбора.

Почему когда-нибудь потом всё исправим.

Но тишина — плохой собеседник для оправданий.

Она не спорит.

Просто слушает.

И иногда от этого становится неуютно.

;

Я думаю, человеку нужна тишина именно поэтому.

Не для отдыха ушей.

Для проверки души.

Как в комнате после гостей.

Пока люди сидят за столом, разговаривают, смеются — не замечаешь беспорядка.

Все ушли.

Стало тихо.

И вдруг видно:

здесь чашка.

Там тарелка.

Что-то пролили.

Нужно убрать.

С душой примерно так же.

Пока вокруг шумит жизнь, можно не замечать беспорядка внутри.

Тишина показывает.

;

Есть ещё один вид тишины.

Тишина после плохой новости.

Она совсем другая.

Телефон опускается.

Ты сидишь.

Мир продолжает двигаться, но внутри что-то остановилось.

Наверное, каждый взрослый человек знает такую тишину.

После слов врача.

После звонка.

После сообщения о смерти.

После расставания.

После фразы, которую невозможно вернуть обратно.

В такие минуты понимаешь:

тишина бывает тяжелее любого шума.

;

Но бывает и другая.

Добрая.

Когда ничего не случилось.

Никто не умер.

Никуда не нужно бежать.

Просто вечер.

Ты жив.

Люди, которых любишь, живы.

Есть крыша.

Есть еда.

Есть возможность закрыть дверь.

И вдруг понимаешь, что это уже огромное богатство.

Мы редко благодарим Бога за дни, в которые ничего не произошло.

А ведь, возможно, именно они самые счастливые.

;

Обычный день кажется пустым только потому, что мы не знаем цену необычного.

Когда приходит беда, человек готов отдать очень многое, чтобы вернуть вчерашнюю скуку.

Чтобы снова сидеть на кухне.

Пить чай.

Ругаться из-за ерунды.

Жаловаться на погоду.

Не знать того, что знаешь сегодня.

Поэтому я всё больше ценю дни без события.

Пусть ничего не произошло.

Слава Богу.

;

Вечером Цфат умеет напоминать об этом.

Старые камни темнеют.

В окнах загорается свет.

Люди расходятся по домам.

Где-то начинается молитва.

Где-то семья садится за стол.

Где-то человек встречает вечер один.

У каждого своя жизнь.

Своя вера.

Своя боль.

Своя благодарность.

Но на несколько часов город становится тише.

;

Мне иногда интересно наблюдать за окнами издалека.

Не подглядывать.

Просто видеть свет.

Каждый светящийся прямоугольник — чья-то маленькая вселенная.

Там разговаривают.

Там молчат.

Там мирятся.

Там ссорятся.

Там ждут ребёнка.

Там ухаживают за стариком.

Там кто-то впервые сказал «люблю».

Там, возможно, кто-то сегодня последний раз сидит за семейным столом, хотя никто ещё об этом не знает.

Мы никогда не знаем, какой вечер окажется последним обычным вечером.

И поэтому каждый обычный вечер немного святой.

;

Наверное, вера начинается не только в храме.

Иногда она начинается именно с благодарности за обычное.

Спасибо за этот день.

За хлеб.

За человека рядом.

За возможность видеть.

За то, что сегодня никто не позвонил с бедой.

За то, что можно просто сидеть.

Какие маленькие вещи.

И какое огромное значение они приобретают, когда исчезают.

;

Я не всегда умею благодарить.

Человек быстро привыкает к хорошему.

К здоровью.

К дому.

К близкому человеку.

К утру.

К возможности ходить.

К возможности говорить.

Всё воспринимается как положенное.

Будто при рождении нам выдали контракт:

гарантируется ещё столько-то лет.

Ничего подобного.

Каждое утро приходит без гарантии следующего.

;

Может быть, именно поэтому в православной молитве есть слова благодарения не только за радость.

Это трудная мысль.

Я сам не всегда способен её принять.

Как благодарить за боль?

За потерю?

За испытание?

Не знаю.

Наверное, здесь нельзя притворяться.

Если больно — значит больно.

Бог и без красивых слов знает правду.

Но даже в тяжёлое время иногда остаётся что-то, за что можно сказать:

спасибо.

Хотя бы за силы прожить ещё один день.

;

Цфат молчит.

А где-то мир продолжает шуметь.

Иран.

Ливан.

Сирия.

Газа.

Политики.

Выборы.

Америка.

Россия.

Европа.

Кто-то снова сделал громкое заявление.

Кто-то кому-то пригрозил.

Кто-то объявил очередную историческую победу.

Утром я, возможно, прочитаю.

Подумаю.

Может быть, даже напишу об этом.

Но сейчас мне совершенно не хочется знать.

Мир несколько часов справится без моего внимания.

;

Есть в этом удивительное освобождение.

Понять, что ты не обязан иметь мнение обо всём.

Не обязан участвовать в каждом споре.

Не обязан отвечать каждому человеку.

Не обязан доказывать свою правоту тому, кто всё равно не собирается тебя слышать.

Иногда можно просто промолчать.

Не потому, что нечего сказать.

А потому, что не каждое слово необходимо произносить.

С возрастом начинаешь особенно ценить эту роскошь.

;

Когда-то мне казалось, что сила — это последнее слово.

Чтобы после тебя уже никто ничего не смог добавить.

Сегодня думаю:

иногда сила — это оставить последнее слово другому.

Пусть думает, что победил.

Если цена победы — твой внутренний покой, возможно, спор вообще не стоил участия.

;

Я живу в Цфате.

В городе, который умеет шуметь.

Спорить.

Молиться.

Бояться.

Праздновать.

Но иногда он умеет молчать.

И тогда я слышу вещи, которые невозможно услышать в новостях.

Собственное дыхание.

Ветер.

Шаги.

Далёкий голос.

И ещё что-то, чему трудно подобрать название.

Может быть, просто присутствие жизни.

;

Я смотрю на тёмные горы.

Завтра мир снова заговорит.

Снова будут новости.

Споры.

Дела.

Проблемы.

Снова придётся куда-то идти.

Но сегодня вечером мне достаточно одного:

я здесь.

Я жив.

Надо мной небо.

Передо мной город.

И вокруг наконец тихо.

Иногда человеку не нужен ответ.

Иногда ему нужно, чтобы вопрос тоже немного помолчал.


Я живу в Цфате

Глава десятая. Человек, которому идёт пятидесятый год

Мне идёт пятидесятый год.

Странная фраза.

Я могу произнести её спокойно.

Но иногда сам себе не верю.

Пятьдесят.

Когда мне было двадцать, пятидесятилетний человек казался почти стариком.

У него должна была быть какая-то совершенно другая жизнь.

Он обязан был всё понимать.

Знать ответы.

Не совершать глупостей.

Разбираться в людях.

Правильно распоряжаться временем.

Наверное, я представлял себе возраст именно так:

человек постепенно становится мудрым просто потому, что прожил много лет.

Сегодня мне смешно.

Возраст сам по себе никого не делает мудрее.

Он просто предоставляет большое количество материала для размышлений.

А уж воспользуешься ты им или нет — другой вопрос.

Можно прожить пятьдесят лет и повторять одну ошибку.

Можно прожить двадцать и понять что-то, чего другой не поймёт до смерти.

Время выдаётся всем.

Опыт — не всем.

;

Иногда я смотрю в зеркало и пытаюсь увидеть там себя молодого.

Не получается.

Лицо изменилось.

Это естественно.

Но самое удивительное не лицо.

Внутри я не чувствую той огромной пропасти между собой сегодняшним и собой двадцатилетним, которую когда-то представлял.

Я всё ещё могу смеяться над глупостью.

Разозлиться.

Увлечься идеей.

Услышать песню — и куда-то улететь памятью.

Мне всё ещё интересно.

Вот это, наверное, главное.

Пока человеку интересно — он не старый.

Возраст начинается не с морщин.

Он начинается с фразы:

«Мне уже ничего не интересно».

;

Но кое-что всё-таки изменилось.

В двадцать лет кажется, что впереди бесконечность.

В сорок начинаешь подозревать, что это не так.

К пятидесяти уже не подозреваешь.

Знаешь.

Я не говорю это мрачно.

Наоборот.

Есть в осознании конечности удивительная ясность.

Если времени бесконечно много, сегодняшний день ничего не стоит.

Можно выбросить.

Завтра будет ещё один.

Потом ещё тысяча.

Но когда понимаешь, что количество дней ограничено, каждый становится весомее.

;

Человек вообще странно обращается со временем.

Если потеряет сто шекелей — расстроится.

Если потеряет два часа на бессмысленный спор — почти не заметит.

Деньги можно заработать снова.

Два часа — никогда.

Мы охраняем кошелёк внимательнее собственной жизни.

Я тоже так делал.

И продолжаю иногда делать.

;

Сколько времени я потратил на людей, которых давно нет рядом?

На споры, результат которых сегодня даже не помню?

На обиды?

На ожидание?

На доказательство собственной правоты?

Если сложить всё это, возможно, получится несколько лет.

Вот это страшная бухгалтерия.

Не деньги.

Время.

;

Но я не хочу превращать пятидесятилетие в суд над собственной жизнью.

Очень легко сесть перед прошлым как прокурор.

Здесь ошибся.

Там не сделал.

Туда не пошёл.

Этого человека не удержал.

Этому поверил зря.

Тому, наоборот, не поверил.

Можно написать огромный обвинительный акт против самого себя.

Только какой смысл?

Приговор уже исполнен.

Прошлое произошло.

;

Мне кажется, зрелость начинается тогда, когда человек перестаёт требовать от прошлого измениться.

Оно не изменится.

Никогда.

Можно изменить отношение.

Можно попросить прощения, если ещё есть у кого.

Можно исправить последствия, если возможно.

Можно не повторять.

Но невозможно вернуться и прожить тот день заново.

Это нужно принять.

Не оправдать.

Принять.

Между этими словами огромная разница.

;

Я совершал ошибки.

Есть вещи, которыми не горжусь.

Есть страницы жизни, которые нельзя сделать красивее литературным языком.

Если написать о плохом красиво, оно не станет хорошим.

Мне это важно понимать как человеку, который пишет.

Литература умеет многое.

Но она не должна превращаться в прачечную биографии.

Нельзя взять собственную жизнь, отстирать неудобные места красивыми метафорами и показать читателю белоснежную версию себя.

Мне такой человек неинтересен.

Даже если этот человек — я.

;

Наверное, поэтому с возрастом мне всё меньше хочется казаться.

Хочется быть.

В молодости человек часто строит образ.

Как выглядит.

Что о нём думают.

Какое впечатление производит.

С возрастом это становится утомительно.

Пусть думают.

Один считает тебя хорошим.

Другой плохим.

Третий вообще не думает о тебе.

И последнее, кстати, встречается значительно чаще, чем нам кажется.

Мы переоцениваем количество людей, занятых размышлениями о нас.

У каждого своя жизнь.

;

Это освобождает.

Мне не обязательно нравиться всем.

Да это и невозможно.

Если ты говоришь что-то настоящее, обязательно найдётся человек, которому это не понравится.

Если пытаешься нравиться каждому, постепенно перестаёшь понимать, что думаешь сам.

Я не хочу прожить оставшееся время в попытке быть удобным.

Но и превращать свободу в хамство не хочу.

«Я такой, какой есть» — иногда просто красивая формула нежелания меняться.

Человек должен оставаться собой.

Но это не означает, что ему нечего в себе исправлять.

;

Мне идёт пятидесятый год.

Что я приобрёл?

Не знаю, можно ли это посчитать.

Я стал осторожнее с людьми.

Но не хочу становиться подозрительным.

Научился видеть ложь.

Но не хочу перестать доверять.

Понял, что любовь не всегда спасает отношения.

Но не хочу жить без любви.

Увидел достаточно человеческой жестокости.

Но всё ещё удивляюсь человеческой доброте.

Это хорошо.

Значит, сердце ещё не полностью покрылось бронёй.

;

Броня вообще полезна только на войне.

А человек иногда продолжает носить её после боя.

Его однажды предали — и он больше никому не верит.

Один раз обманули — теперь все лжецы.

Одна женщина сделала больно — значит, все женщины одинаковы.

Один друг оказался подлецом — дружбы не существует.

Так мы позволяем одному плохому человеку испортить нам отношения со всеми хорошими, которых ещё даже не встретили.

Я не хочу так.

;

Наверное, самое ценное, что приходит с возрастом, — не мудрость.

Мера.

Ты начинаешь понимать размеры вещей.

Что действительно трагедия.

А что неприятность.

Что нужно защищать.

А что можно отпустить.

С кем стоит говорить.

А от кого лучше уйти молча.

Где нужно стоять до конца.

А где твоё «до конца» просто упрямство.

В молодости почти всё кажется огромным.

С возрастом появляется масштаб.

;

Но есть вещи, которые, наоборот, становятся больше.

Мать.

Память.

Дом.

Вера.

Несколько настоящих людей рядом.

Возможность спокойно проснуться утром.

В молодости это фон.

Позже понимаешь:

это и была жизнь.

Не великие события.

Не редкие победы.

Не моменты, когда все смотрели на тебя.

А обычные дни рядом с теми, кого любишь.

;

Иногда я думаю о себе мальчишке.

Что бы я сказал ему, если бы мог встретить?

Наверное, сначала ничего.

Посмотрел бы.

Интересно ведь.

Он ещё ничего не знает.

Не знает, какие люди появятся.

Кто уйдёт.

Кого потеряет.

Где будет жить.

Какие ошибки совершит.

Какие дороги пройдёт.

Он смотрит вперёд.

Я смотрю назад.

А между нами одна жизнь.

;

Предупредил бы я его?

Вот вопрос.

Не ходи туда.

Не доверяй этому человеку.

Не делай этого.

Береги того.

Позвони тогда.

Остановись здесь.

Наверное, хотел бы.

Но потом думаю:

а послушал бы он?

Скорее всего, нет.

Молодость вообще плохо слушает старость.

Ей кажется, что предыдущие поколения просто неправильно жили.

Уж мы-то сделаем иначе.

Потом появляются следующие молодые и думают о нас то же самое.

Так и движется человечество.

;

Может быть, я сказал бы ему только одно:

не спеши.

Не спеши становиться взрослым.

Не спеши обижаться.

Не спеши судить людей.

Не спеши выбрасывать человека из жизни.

Не спеши доказывать, что ты сильный.

И особенно —

не спеши жить так, будто впереди бесконечно много времени.

Потому что однажды ты откроешь глаза —

и тебе будет почти пятьдесят.

;

А что бы тот мальчишка сказал мне?

Вот это интереснее.

Возможно, спросил бы:

— Ну что? Ты стал тем, кем хотел?

Я бы, наверное, задумался.

Потому что планы детства редко совпадают с результатом.

Но, может быть, вопрос нужно поставить иначе.

Не стал ли я тем, кем хотел.

А:

остался ли во мне тот, кем я был?

Способность удивляться.

Любить.

Смеяться.

Мечтать.

Верить, что впереди ещё может случиться хорошее.

Если всё это осталось — значит, мальчишка не исчез.

Просто теперь у него седина и слишком большая биография.

;

Я живу в Цфате.

Иногда утром стою у окна.

Город передо мной.

Позади почти пять десятилетий жизни.

Впереди неизвестность.

И впервые эта неизвестность меня не раздражает.

Мне не обязательно знать всё заранее.

Я уже достаточно раз видел, как жизнь ломает человеческие планы и неожиданно открывает другие двери.

Пусть будет.

;

Мне не хочется подводить итог.

Итог подводят в конце.

А я пока здесь.

Мне хочется другого.

Не потерять оставшееся время.

Не в смысле успеть больше.

Наоборот.

Возможно, успевать нужно меньше.

Но видеть больше.

Слышать больше.

Быть рядом с теми, кто дорог.

Не откладывать хорошие слова.

Писать то, что действительно думаю.

Не торговать совестью ради чужого одобрения.

Не носить ненависть дольше, чем она того заслуживает.

И помнить Бога не только тогда, когда становится страшно.

;

Мне идёт пятидесятый год.

Я уже не молодой человек.

Но ещё и не старик.

Я стою где-то посередине собственной дороги и впервые могу одновременно посмотреть в обе стороны.

Туда, откуда пришёл.

И туда, куда ещё предстоит идти.

Назад дорога видна хорошо.

Вперёд — почти нет.

И, наверное, так правильно.

Если бы человек видел всю оставшуюся жизнь заранее, жить было бы неинтересно.

Поэтому сегодня мне достаточно знать направление.

А сколько осталось дороги —

это уже не мой вопрос.


Я живу в Цфате

Глава одиннадцатая. Моё окно на Ближний Восток

У каждого человека своё окно.

Не в архитектурном смысле.

Своё место, из которого он смотрит на мир.

Из Москвы Ближний Восток выглядит одним.

Из Вашингтона — другим.

Из Парижа — третьим.

А из Цфата он выглядит совсем иначе.

Потому что отсюда некоторые международные новости находятся слишком близко, чтобы оставаться международными.

;

Я открываю окно.

Передо мной Галилея.

Где-то дальше — Ливан.

За другим горизонтом — Сирия.

Немного южнее начинается пространство, где десятилетиями сталкиваются народы, религии, государства, армии, разведки и чужие интересы.

На карте всё выглядит большим.

На земле расстояния неожиданно маленькие.

Вот что поражает меня в Израиле до сих пор.

Здесь геополитика очень компактная.

;

В больших странах можно прожить всю жизнь за тысячи километров от государственной границы.

В Израиле граница постоянно напоминает о себе.

Иногда указателем на дороге.

Иногда военной машиной.

Иногда самолётом в небе.

Иногда сиреной.

Иногда просто новостями.

И тогда слово «регион» перестаёт быть термином политолога.

Регион — это пространство вокруг твоего дома.

;

Наверное, поэтому я так внимательно слежу за происходящим на Ближнем Востоке.

Не потому, что считаю себя великим аналитиком.

Мне вообще смешны люди, которые каждый вечер абсолютно точно знают, что через неделю сделают Иран, Израиль, Америка, Турция и арабский мир.

Если бы политики сами настолько хорошо знали, что будут делать через неделю, история была бы значительно спокойнее.

Я читаю новости потому, что пытаюсь понять пространство, в котором живу.

Это немного другое.

;

Но есть опасность.

Когда долго читаешь новости, начинаешь видеть мир как штабную карту.

Иран.

Хезболла.

ХАМАС.

Сирия.

Турция.

Америка.

Россия.

Саудовская Аравия.

Катар.

Красное море.

Ормуз.

Стрелка туда.

Удар сюда.

Ответ.

Угроза.

Санкции.

Переговоры.

Очень легко забыть, что под каждой стрелкой находятся люди.

;

Политическая карта вообще безжалостна.

На ней нет кухни.

Нет детской кровати.

Нет старика, который плохо слышит.

Нет женщины, ждущей звонка.

Нет собаки, оставшейся возле разрушенного дома.

Есть территория.

Военный объект.

Населённый пункт.

Потери.

Иногда одно слово «потери» заменяет десятки человеческих судеб.

Удобное слово.

Особенно для тех, кто находится далеко.

;

Из окна Цфата далеко не всё кажется далёким.

Если напряжение растёт в Ливане, север Израиля слушает новости иначе, чем Тель-Авив.

Если что-то происходит в Сирии, это тоже не совсем чужая история.

Если Израиль и Иран обмениваются угрозами, я не воспринимаю это как интеллектуальный спор о международных отношениях.

Я задаю значительно более простой вопрос:

что будет здесь?

;

Наверное, любой человек, живущий рядом с потенциальной войной, постепенно становится немного стратегом.

Даже если никогда этого не хотел.

Он знает названия вооружённых группировок.

Типы ракет.

Расстояния.

Системы противовоздушной обороны.

Политиков соседних государств.

Когда-то обычному человеку всё это было не нужно.

Сегодня он может за утренним кофе обсуждать дальность ракеты так, будто выбирает новый холодильник.

И снова возникает вопрос:

в какой момент ненормальное стало нормальным?

;

Но Ближний Восток нельзя понять только через войну.

Это тоже ошибка.

Если смотреть исключительно новости, можно решить, что здесь люди с утра до вечера только стреляют, спорят о религии и готовятся к очередному конфликту.

А потом выходишь на улицу.

Кто-то покупает помидоры.

Кто-то ругается из-за парковки.

Дети идут из школы.

Кафе работает.

Человек выбирает хлеб.

Другой смеётся в телефон.

Жизнь совершенно не похожа на выпуск новостей.

И это важно помнить.

;

Новости показывают исключительное.

Жизнь состоит из обычного.

Поэтому мир через телевизор почти всегда страшнее мира за окном.

Но иногда телевизор и окно неожиданно совпадают.

Вот тогда становится не по себе.

;

Я много думаю о том, почему этот небольшой участок земли столько веков остаётся местом столкновения.

Наверное, потому что здесь слишком многое наложено друг на друга.

История.

Религия.

Империи.

Нефть.

Торговые пути.

Святыни.

Национальная память.

Колониальное наследие.

Современные государства.

Интересы великих держав.

И главное — страх.

Страх здесь один из самых сильных политических факторов.

;

Израиль боится повторения катастрофы.

Палестинцы боятся исчезновения своей земли и будущего.

Ливан боится новой войны.

Иран боится окружения и поражения.

Арабские монархии боятся Ирана, нестабильности и одновременно большой региональной войны.

Америка боится потерять контроль над системой, которую десятилетиями строила.

Каждый чего-то боится.

И каждый вооружается, чтобы чувствовать себя спокойнее.

В результате спокойнее не становится никому.

Вот один из главных парадоксов Ближнего Востока.

;

Страх вообще редко создаёт хороший мир.

Он может создать перемирие.

Сдерживание.

Равновесие.

Ситуацию, когда никто не стреляет, потому что знает цену ответа.

Это уже много.

Но мир — другое.

Мир начинается не тогда, когда противник боится тебя атаковать.

А когда ему больше не нужно тебя атаковать.

До этого здесь ещё далеко.

;

Иногда мне кажется, что политики слишком часто путают безопасность и победу.

Победа всегда предполагает проигравшего.

Безопасность может существовать для обеих сторон.

Это гораздо более сложная конструкция.

И гораздо менее эффектная для телевизора.

Нельзя красиво снять сюжет о том, что сегодня никто никого не убил.

Нет взрыва.

Нет дыма.

Нет победной музыки.

Просто день.

Но, возможно, именно такой день и есть настоящий политический успех.

;

Я смотрю на великие державы, которые приходят на Ближний Восток со своими планами.

Америка.

Россия.

Когда-то Британия.

Франция.

Другие.

Каждая уверена, что понимает регион.

Рисует схемы.

Заключает союзы.

Поддерживает одних.

Давит на других.

Но Ближний Восток обладает удивительной способностью пережёвывать чужие стратегии.

План, который прекрасно выглядит в кабинете за океаном, сталкивается здесь с памятью рода, религией, племенем, старой обидой, местной политикой — и начинает жить совершенно другой жизнью.

;

Наверное, невозможно управлять Ближним Востоком как шахматной доской.

Потому что фигуры здесь отказываются ходить по правилам игрока.

Пешка внезапно считает себя ферзём.

Конь меняет сторону.

Ладья вспоминает обиду двухсотлетней давности.

А кто-то вообще переворачивает доску.

И потом аналитики долго объясняют, почему всё произошло именно так.

;

Я уже осторожнее отношусь к прогнозам.

Особенно категоричным.

«Этого никогда не произойдёт».

Обычно именно после таких слов история начинает улыбаться.

Она любит унижать человеческую уверенность.

Поэтому я предпочитаю другое слово:

возможно.

;

Возможно, будет война.

Возможно, договорятся.

Возможно, сегодняшние враги через двадцать лет будут торговать друг с другом.

Возможно, сегодняшний союзник завтра станет противником.

На Ближнем Востоке всё это уже происходило.

Не один раз.

Поэтому здесь особенно полезна скромность перед историей.

;

Но есть вещь, в которую мне хочется верить.

Не как аналитику.

Как человеку.

Я хочу верить, что однажды дети этого региона будут знать названия соседних стран не по ракетам.

Что слово «Ливан» для жителя северного Израиля будет означать дорогу, горы, ресторан, море — а не направление возможного удара.

Что сирийский ребёнок будет смотреть на Израиль не через прицел.

Что израильский ребёнок не будет учиться различать сирену раньше, чем музыку.

Звучит наивно?

Возможно.

Но всё большое когда-то выглядело наивным.

;

Европейцы веками резали друг друга.

Франция и Германия воевали снова и снова.

Сегодня человек спокойно пересекает их границу и может даже не заметить, где именно она была.

Кто в 1943 году поверил бы в это?

Наверное, очень немногие.

Значит, история умеет не только повторять войны.

Иногда она умеет их заканчивать.

;

Я не знаю, увижу ли такой Ближний Восток.

Возможно, нет.

Но человеку необязательно дожить до результата, чтобы считать направление правильным.

Кто-то сажает дерево, понимая, что сам никогда не будет сидеть в его тени.

Это не делает посадку бессмысленной.

;

Я живу в Цфате.

Моё окно выходит не просто на Галилею.

Иногда мне кажется, что оно выходит прямо на один из самых сложных перекрёстков человеческой истории.

За этими горами проходят границы.

За границами стоят армии.

За армиями находятся политики.

За политиками — интересы.

Но ещё дальше, если смотреть внимательнее, находятся обычные люди.

И именно о них легче всего забыть.

;

Поэтому, когда я читаю очередную новость об ударе, ответе, угрозе или победе, стараюсь мысленно убрать с карты стрелки.

Оставить дома.

Оставить дороги.

Оставить людей.

Тогда политика выглядит иначе.

Не проще.

Но честнее.

;

Утром я открываю окно.

Галилея на месте.

Горы на месте.

Границы тоже.

Сегодня опять будет много новостей.

Кто-то выступит.

Кто-то пригрозит.

Кто-то объявит свой план единственно правильным.

Я прочитаю.

Подумаю.

Возможно, напишу.

Но постараюсь не забыть главное:

**Ближний Восток — это не территория между войнами.

Это дом миллионов людей, которые, как и я, утром просто хотят открыть окно и увидеть за ним ещё один мирный день.**

Я живу в Цфате

Глава двенадцатая. Город переживёт меня

Однажды Цфат проснётся без меня.

Эта мысль не пугает меня так, как могла бы когда-то.

Утром взойдёт солнце.

Откроются магазины.

По улицам поедут машины.

Кто-то будет спешить.

Кто-то опаздывать.

Дети пойдут по своим делам.

Люди будут ругаться из-за парковки.

Политики снова что-нибудь пообещают.

В новостях обязательно произойдёт нечто чрезвычайно важное.

Горы останутся на месте.

Только меня здесь уже не будет.

;

Человеку трудно представить мир без себя.

Не потому, что мы обязательно считаем себя центром Вселенной.

Просто другого мира мы никогда не видели.

С момента рождения во всех наших воспоминаниях присутствует один и тот же человек.

Я.

Менялись города.

Люди.

Страны.

Обстоятельства.

Возраст.

Но наблюдатель оставался.

Я смотрел.

Я слышал.

Я чувствовал.

Поэтому сознанию почти невозможно представить момент, когда мир есть, а наблюдателя больше нет.

;

Но такой момент обязательно наступит.

Это не пессимизм.

Это устройство жизни.

Все люди, ходившие по старым улицам Цфата триста лет назад, однажды исчезли.

А город остался.

Некоторые дома пережили своих хозяев.

Некоторые деревья — тех, кто их посадил.

Некоторые книги — тех, кто их написал.

Вещи иногда живут дольше человека.

Но только иногда.

Потом исчезают и они.

;

Есть в этом удивительное равенство.

Можно быть президентом.

Миллиардером.

Знаменитым артистом.

Генералом.

Писателем.

Можно иметь огромный дом.

Можно не иметь собственного жилья.

Можно прожить жизнь так, что твоё имя знают миллионы.

Можно прожить её так, что после смерти тебя будут помнить пять человек.

Время работает со всеми одинаково.

Сначала человек становится воспоминанием.

Потом именем.

Потом иногда фотографией без объяснения.

А потом и фотография перестаёт кому-либо что-нибудь говорить.

;

У многих дома лежат старые снимки.

На них люди.

Мужчины в костюмах.

Женщины.

Дети.

Серьёзные лица.

Кто это?

Прадед?

Его брат?

Сосед?

Никто уже точно не знает.

Когда-то у каждого человека на фотографии была огромная жизнь.

Он просыпался утром.

О чём-то мечтал.

Кого-то любил.

Чего-то боялся.

Знал множество людей.

Имел характер.

Привычки.

Любимую еду.

Может быть, ужасно храпел.

Может быть, прекрасно пел.

А сегодня от всей этой вселенной осталось:

«Кажется, это кто-то из наших».

Вот как работает время.

;

И всё же человек сопротивляется исчезновению.

Строит памятники.

Пишет книги.

Называет улицы своими именами.

Оставляет фотографии.

Детей.

Картины.

Музыку.

Иногда царапает на стене:

«Здесь был…»

Мне всегда была понятна эта простая надпись.

В ней нет большой философии.

Но есть древнейшее человеческое желание:

не пройти совершенно бесследно.

Я был.

Запомните хотя бы это.

;

Наверное, поэтому я пишу.

Не только поэтому.

Но и поэтому тоже.

Слова обладают странной способностью переживать человека.

Я могу сегодня написать предложение.

Через много лет его прочитает человек, которого сейчас, возможно, ещё нет на свете.

Он не будет знать моего голоса.

Не увидит, как я сижел, когда писал.

Не будет знать погоды за окном.

Но несколько секунд моя мысль будет существовать внутри его головы.

Разве это не чудо?

;

Писатель вообще разговаривает с неизвестным.

Когда пишешь, не знаешь, кто прочитает.

Мужчина?

Женщина?

Молодой?

Старый?

Через час?

Через двадцать лет?

Может быть, никто.

Но всё равно оставляешь слова.

Как бутылку в море.

;

Только я не хочу бессмертия любой ценой.

Это тоже форма гордыни.

Есть люди, которые мечтают остаться в истории.

Но история помнит не только хороших.

Можно войти в неё чудовищем.

Имя сохранится.

Стоит ли радоваться такому бессмертию?

Я предпочёл бы другое.

Чтобы несколько людей вспомнили меня тепло.

Не обязательно долго.

Не обязательно через сто лет.

Просто однажды человек скажет:

— Я его помню. Нормальный был мужик.

И улыбнётся.

Наверное, этого достаточно.

;

Чем старше становишься, тем меньше хочется памятника и тем больше хочется правильной памяти.

Не бронзовой.

Человеческой.

Чтобы после тебя не пришлось исправлять слишком много зла.

Чтобы никто не говорил:

«Он сломал мне жизнь».

Чтобы хотя бы несколько человек могли сказать:

«Когда мне было плохо, он был рядом».

Вот такой памятник значительно труднее построить.

Его нельзя заказать у скульптора.

;

Мы вообще слишком часто думаем о наследстве как о вещах.

Квартира.

Деньги.

Машина.

Украшения.

Но человек оставляет гораздо больше невидимого наследства.

Манеру разговаривать.

Страхи.

Добро.

Жестокость.

Отношение к людям.

Фразы.

Дети иногда повторяют слова родителей, даже не замечая этого.

Внук может носить характер человека, которого никогда не видел.

Наши поступки расходятся кругами значительно дальше, чем мы предполагаем.

;

Поэтому вопрос «что останется после меня?» для меня сегодня звучит иначе.

Не что будет лежать в шкафу.

А что продолжит двигаться по миру.

Обида?

Добро?

Текст?

Память?

Чья-то благодарность?

Чья-то боль?

Вот настоящее наследство.

;

Цфат особенно располагает к таким мыслям.

Слишком много здесь прошлого.

Ты идёшь по улице, построенной не для тебя.

Входишь в дом, который, возможно, переживёт тебя.

Смотришь на гору, существовавшую задолго до рождения твоих предков.

И вдруг перестаёшь чувствовать себя хозяином времени.

Ты гость.

Не в плохом смысле.

Просто пришёл на некоторое время.

;

Мне нравится слово «гость».

Хороший гость не ломает дом.

Не пачкает стены.

Не забирает чужое.

Он понимает, что после него придут другие.

Может быть, человеку стоило бы так относиться ко всей земле.

Мы здесь гости.

Очень шумные.

Самоуверенные.

Иногда отвратительно ведущие себя гости.

Мы пришли в дом, который существовал до нас, и почему-то решили, что принадлежит он исключительно нам.

;

Мы делим землю.

Вооружаемся.

Спорим о границах.

Убиваем.

А потом каждого из спорящих кладут в маленький кусок той самой земли.

Есть в этом почти библейская ирония.

Человек всю жизнь хочет владеть землёй.

В конце земля принимает человека.

;

Для православного человека смерть не является окончательной точкой.

Если бы я верил, что после последнего вдоха просто наступает абсолютное ничто, наверное, смотрел бы на всё иначе.

Но я верю в продолжение.

Не знаю его устройства.

Не собираюсь изображать человека, которому известны небесные подробности.

Мне достаточно веры в то, что смерть — дверь, а не стена.

Но именно поэтому земная жизнь не становится менее важной.

Наоборот.

Если она часть более длинной дороги, значит, имеет значение, каким человеком я её прохожу.

;

Иногда люди думают:

если существует вечность, зачем тогда ценить несколько десятилетий земной жизни?

А я думаю наоборот.

Если существует вечность, тогда каждый человеческий поступок приобретает ещё больший вес.

Потому что жизнь — не случайный промежуток между двумя пустотами.

Она ответственность.

;

Но я не хочу жить, постоянно думая о смерти.

Это тоже неправильно.

Человек должен помнить о ней ровно настолько, чтобы не забывать жить.

Смерть полезна как мера.

Она показывает цену времени.

Но если смотреть только на конец дороги, перестанешь видеть саму дорогу.

А она красивая.

Даже трудная.

;

Я хочу ещё видеть утро над Галилеей.

Хочу писать.

Хочу смеяться.

Хочу спорить — хотя, возможно, немного меньше.

Хочу узнавать новое.

Хочу удивляться.

Хочу оставаться живым не только биологически.

Потому что можно умереть задолго до смерти.

Когда уже ничего не интересно.

Никого не любишь.

Ничего не ждёшь.

Тогда сердце работает, а жизнь почти закончилась.

Вот этого я боюсь больше возраста.

;

Однажды Цфат проснётся без меня.

Но не сегодня.

Сегодня я проснулся вместе с ним.

И в этом огромная разница.

Сегодня у меня ещё есть день.

Можно написать страницу.

Позвонить человеку.

Помочь.

Попросить прощения.

Посмотреть на небо.

Помолиться.

Просто прожить.

;

А когда-нибудь другой человек будет идти по этой улице.

Может быть, остановится.

Посмотрит на Галилею.

И понятия не будет иметь, что много лет назад здесь стоял я и думал примерно о том же.

Это нормально.

Мне не нужно, чтобы город помнил меня.

Достаточно, что я буду помнить город, пока могу.

;

Я живу в Цфате.

Но Цфат мне не принадлежит.

И даже моя жизнь, если подумать, не совсем моя.

Я её не создавал.

Не назначал дату рождения.

Не выбирал, сколько она продлится.

Я только получил её на время.

И, наверное, главный вопрос не в том, сколько этого времени осталось.

Главный вопрос:

что я сделаю с тем, которое ещё есть?

Город переживёт меня.

Горы переживут.

Камни, возможно, тоже.

И в этом нет ничего печального.

Потому что пока город однажды будет жить без меня,

сегодня —

я ещё живу вместе с ним.

Я живу в Цфате

Глава тринадцатая. Зачем я пишу

Иногда я задаю себе простой вопрос:

зачем я пишу?

Не что.

С этим проще.

Сегодня политика.

Завтра история.

Потом воспоминание.

Стихотворение.

Мысль, пришедшая утром.

Человек, которого хочется понять.

Событие, мимо которого не получается пройти.

Тем всегда достаточно.

Вопрос другой:

зачем?

;

Мир прекрасно существовал без моих текстов.

И, скорее всего, продолжит существовать после них.

Ни одна война не остановилась потому, что я написал статью.

Ни один политик не изменил решение после моего абзаца.

Ни одна граница не передвинулась.

Цена хлеба не уменьшилась.

Ракета не развернулась в воздухе.

Так зачем писать?

;

Наверное, когда-то мне хотелось, чтобы меня услышали.

Это естественно.

Человек вообще хочет быть услышанным.

Даже ребёнок, впервые произнеся новое слово, смотрит на взрослых:

услышали?

Писатель делает примерно то же самое.

Только его комната немного больше.

Он бросает слова в мир и ждёт:

кто-нибудь там есть?

;

Особенно странное чувство возникает, когда понимаешь:

да.

Есть.

Где-то человек открыл текст.

Ты не знаешь его.

Не видишь.

Может быть, никогда не встретишь.

Но несколько минут он находится внутри твоих слов.

Это удивительная форма встречи.

Мы никогда не пожали друг другу руки.

Но моя мысль уже побывала в его голове.

;

Иногда человек соглашается.

Иногда возмущается.

Иногда пишет:

«Вы неправы».

Это тоже хорошо.

Значит, текст не прошёл сквозь него пустым воздухом.

Я давно понял: если писать только то, с чем согласны все, получится инструкция к электрическому чайнику.

Литература должна иногда раздражать.

Но раздражать мыслью, а не пустым криком.

;

Мне не хочется быть человеком, который просто производит слова.

Слов сегодня и без меня слишком много.

Человечество никогда не писало столько, сколько пишет сейчас.

Каждую секунду появляются миллионы сообщений.

Комментарии.

Посты.

Статьи.

Заявления.

Ответы.

Большая часть исчезает почти мгновенно.

Информации становится больше.

А смысла не обязательно.

Иногда наоборот.

;

Поэтому я всё чаще думаю:

если уж писать — нужно оставлять в тексте часть себя.

Иначе зачем?

Можно собрать правильные факты.

Красиво расставить предложения.

Подобрать умные слова.

Но текст будет мёртвым.

Он всё знает.

Только ничего не чувствует.

Мне такие тексты неинтересны.

Я хочу слышать человека.

Даже если он ошибается.

;

Особенно если он способен сказать:

я могу ошибаться.

Это редкие слова в наше время.

Сегодня каждый эксперт.

Каждый знает, как управлять государством.

Как вести войну.

Как закончить войну.

Как воспитывать чужих детей.

Как строить экономику.

Как лечить страну.

Как жить соседу.

Иногда человек не может разобраться с собственной жизнью, но прекрасно знает, как устроить судьбу целого народа.

Я тоже иногда ловлю себя на этом.

И стараюсь остановиться.

;

Писать для меня — значит думать медленнее.

Мысль в голове быстрая.

Она может быть злой.

Резкой.

Несправедливой.

Пока пишешь, приходится остановиться.

Посмотреть на неё.

Точно ли я так думаю?

Почему?

Откуда это взялось?

Не повторяю ли я чужую фразу?

Не выдаю ли эмоцию за факт?

Иногда текст спорит со своим автором.

Это полезно.

;

Я начинал писать одно, а заканчивал совершенно другим.

Потому что в середине вдруг понимал:

первая мысль была слишком простой.

Жизнь сложнее.

Наверное, ради этого тоже стоит писать.

Не только чтобы объяснить что-то читателю.

Иногда — чтобы объяснить самому себе.

;

Есть вещи, которые я понял о собственной жизни только после того, как попробовал их описать.

Пока воспоминание находится внутри, оно бесформенное.

Запах.

Лицо.

Боль.

Фраза.

Несколько картинок.

Начинаешь писать — появляется последовательность.

До.

После.

Причина.

Последствие.

И вдруг видишь событие иначе.

Слово становится инструментом.

Почти рентгеном.

;

Но есть опасность.

Писатель может начать переписывать собственную биографию.

Не литературно.

Нравственно.

Сделать себя красивее.

В каждом конфликте оказаться правым.

Каждого врага превратить в негодяя.

Каждую свою ошибку объяснить обстоятельствами.

Это очень легко.

Бумага не возражает.

Можно написать о себе любого человека.

Вот только зачем?

;

Если я пишу о собственной жизни, мне интересен не памятник самому себе.

Мне интересен человек.

Со слабостью.

Грехом.

Страхом.

Ошибкой.

Иногда достоинством.

Иногда падением.

Иначе получится не литература, а автобиографическая реклама.

Я не хочу рекламировать себя.

;

Мне скоро пятьдесят.

За спиной достаточно материала.

Иногда даже слишком много.

Были дороги, о которых можно рассказать.

Были такие, о которых трудно.

Были люди.

Были потери.

Были ошибки.

Были моменты, когда жизнь могла повернуться совсем иначе.

Сегодня я понимаю:

если всё это просто оставить внутри, однажды оно уйдёт вместе со мной.

А если записать — возможно, что-то останется.

Не я.

Что-то.

;

Может быть, человек через двадцать лет прочитает одну страницу и узнает себя.

Вот это для меня важнее известности.

Он подумает:

«Я тоже так чувствовал, только не мог сформулировать».

Есть удивительное утешение в понимании, что твоя боль не уникальна.

Что другой человек когда-то прошёл похожую дорогу.

Не обязательно успешно.

Просто прошёл.

;

Литература не всегда должна давать ответ.

Иногда её задача — правильно назвать вопрос.

Человек годами носит внутри какое-то чувство.

Не понимает его.

Потом читает одну фразу и останавливается:

вот.

Именно это.

Если мне когда-нибудь удаётся написать такую фразу для другого человека — значит, день был прожит не зря.

;

Я пишу ещё и потому, что не доверяю памяти.

Она стирает.

Передвигает.

Украшает.

Иногда защищает нас от нас самих.

Через десять лет событие уже выглядит иначе.

Через двадцать ты не уверен, действительно ли человек сказал именно эти слова или ты столько раз вспоминал их, что создал новую версию.

Поэтому хочется фиксировать.

Вот сегодня я думаю так.

Вот сегодня мне больно из-за этого.

Вот сегодня я вижу мир таким.

Завтра, возможно, изменюсь.

Но сегодняшний человек останется на странице.

;

Это почти фотография сознания.

Снимок не лица.

Мысли.

;

Я пишу об истории потому, что прошлое разговаривает с настоящим.

Пишу о политике потому, что политика иногда слишком близко подходит к человеческому дому.

Пишу о вере потому, что без неё многие мои вопросы остаются без направления.

Пишу стихи потому, что есть вещи, которые проза объясняет слишком долго.

Пишу воспоминания потому, что люди уходят.

Пишу о Цфате потому, что сегодня это место, из которого я смотрю на мир.

Но за всеми темами находится одно.

Человек.

Он мне интереснее всего.

;

Не государство само по себе.

Не идеология.

Не война.

Человек внутри государства.

Человек, поверивший в идеологию.

Человек, отправленный на войну.

Человек, вернувшийся с неё.

Человек, который ждёт.

Предаёт.

Прощает.

Боится.

Верит.

Умирает.

Продолжает жить.

Вот настоящая история.

;

Иногда я думаю:

может быть, писать — это мой способ разговаривать со временем.

Я не могу его остановить.

Но могу оставить отметку.

Не «Александр был здесь».

Это слишком мало.

Скорее:

здесь был человек, который видел это так.

Не обязательно правильно.

Но искренне.

;

Мне не хочется писать последнюю истину.

Последняя истина человеку вообще редко доступна.

Мне хочется оставлять свидетельство.

Я жил в это время.

Я видел эти войны.

Эти споры.

Эти страхи.

Эту страну.

Этот город.

Я слышал, что говорили люди.

Я сам ошибался вместе со своим временем.

Иногда понимал.

Иногда нет.

Но смотрел.

;

И ещё я пишу потому, что слово иногда удерживает человека от внутреннего разрушения.

Есть боль, которую трудно носить бесформенной.

Когда превращаешь её в текст, она не исчезает.

Но получает границы.

Начало.

Конец.

Абзац.

Точку.

Ты уже не только человек внутри боли.

Ты человек, который способен посмотреть на неё со стороны.

Иногда это очень много.

;

Наверное, поэтому я не жду от литературы чуда.

Текст не воскресит умершего.

Не вернёт молодость.

Не исправит прошлое.

Не остановит время.

Но он может сохранить мгновение.

Лицо.

Мысль.

Человеческий голос.

А иногда этого достаточно.

;

Я живу в Цфате.

Сижу перед чистым листом.

За окном город.

Где-то далеко происходят события, которые завтра станут историей.

Где-то человек сейчас переживает лучший день своей жизни.

Другой — худший.

Большинство просто живёт обычный день и не знает, что именно обычные дни потом вспоминаются чаще всего.

Я тоже живу.

И пишу.

Не потому, что считаю свои слова великими.

А потому, что они мои.

Это то, что я могу оставить.

;

Когда-нибудь меня не будет.

Кто-то, возможно, случайно откроет старую страницу.

Прочитает несколько строк.

Закроет.

Пойдёт дальше.

Мне этого достаточно.

Потому что на эти несколько минут между двумя людьми, которые никогда не встретились, возникнет мост.

Из слов.

Через время.

И пока другой человек читает предложение, написанное тобой много лет назад, происходит маленькое невозможное:

**тебя уже нет рядом,

а твой голос ещё не совсем замолчал.**

Финальная глава должна быть проще и тише остальных. Не новый философский тезис, а возвращение домой после всей дороги книги.

Я живу в Цфате

Глава четырнадцатая. Я живу в Цфате

Я живу в Цфате.

С этих слов всё началось.

Теперь я возвращаюсь к ним.

Те же четыре слова.

Но для меня они уже звучат иначе.

;

Когда мы называем место, где живём, обычно имеем в виду адрес.

Город.

Улицу.

Дом.

Этаж.

Номер квартиры.

Так нас находит почтальон.

Так нас находит государство.

Так мы объясняем человеку, куда приехать.

Но настоящий адрес человека значительно длиннее.

В нём есть места, которых уже нет.

Люди, которых уже нет.

Языки.

Ошибки.

Дороги.

Любовь.

Потери.

Вера.

Память.

Всё это каким-то образом приходит вместе с человеком туда, где он однажды останавливается.

Я остановился здесь.

В Цфате.

;

Не знаю, было ли это случайностью.

Я вообще всё меньше понимаю, что в человеческой жизни можно уверенно назвать случайностью.

Мы видим только маленький участок дороги.

Вот встретил человека.

Вот не успел на автобус.

Вот принял решение.

Вот отказался.

Вот уехал.

Вот остался.

В момент события кажется — мелочь.

Через двадцать лет смотришь назад и понимаешь:

именно там дорога повернула.

Если бы тогда на пять минут раньше.

Если бы на одно слово меньше.

Если бы одна дверь открылась.

Если бы другая не закрылась.

Где был бы я сегодня?

Не знаю.

И уже никогда не узнаю.

;

Наверное, человеку не обязательно знать все ответы.

Когда-то мне хотелось понимать всё.

Почему это произошло.

Почему тот человек появился в моей жизни.

Почему другой ушёл.

Почему пришлось пройти через одно.

Почему не получилось другое.

Сегодня я спокойнее отношусь к вопросительному знаку.

Некоторые вопросы могут остаться без ответа.

Это не поражение.

Это просто признание масштаба человеческого понимания.

Мы видим страницу.

Бог — книгу.

;

Утром Цфат просыпается.

Я тоже.

Никакой торжественной музыки.

Никаких титров.

Обычный день.

Может быть, именно поэтому он прекрасен.

Я могу открыть окно.

Посмотреть на горы.

Услышать город.

Иногда ветер.

Иногда машины.

Иногда человеческие голоса.

Иногда новости, которые лучше было бы не слышать.

Но всё это означает одно:

я ещё здесь.

;

Мне идёт пятидесятый год.

За спиной достаточно дороги, чтобы перестать считать жизнь черновиком.

Когда-то человеку кажется:

вот сейчас я немного разберусь с проблемами, а потом начну жить правильно.

Потом.

Очень опасное слово.

После работы.

После переезда.

После денег.

После войны.

После кризиса.

После того, как решится ещё одна проблема.

А проблемы обладают удивительной способностью сменять друг друга.

Если ждать идеального момента для жизни, можно дождаться только её конца.

;

Настоящая жизнь никогда не начинается потом.

Она происходит сейчас.

Даже если сейчас трудно.

Даже если болит.

Даже если мир вокруг ведёт себя безумно.

Даже если человек ещё не разобрался с самим собой.

Вот она.

Другой не будет.

;

Я много думал в этой книге о прошлом.

Но не хочу жить, повернувшись к нему лицом.

Это неудобная поза для движения вперёд.

Прошлое нужно помнить.

Иногда оплакивать.

Иногда анализировать.

Иногда просить за него прощения.

Но нельзя поселиться в нём.

Там нет свободных квартир.

Там вообще никто больше не живёт.

Даже мы прежние.

;

Мальчишка, которым я когда-то был, остался только во мне.

Я не могу вернуться к нему.

Но могу не предать его окончательно.

Не стать человеком, которому уже ничего не интересно.

Не перестать удивляться.

Не перестать верить.

Не перестать любить музыку.

Слово.

Жизнь.

Не превратить опыт в цинизм.

Это, наверное, одна из самых трудных задач возраста.

Потому что цинизм очень любит выдавать себя за мудрость.

Он говорит:

«Я всё понял».

На самом деле часто означает:

«Я больше ничему не верю».

Я не хочу такой мудрости.

;

Я хочу сохранить способность верить человеку.

Не каждому.

Я уже не настолько наивен.

Но человеку вообще.

В то, что среди жестокости существует добро.

Среди предательства — верность.

Среди лжи — честность.

Среди шума — тишина.

Среди войны — человек, который отказывается становиться зверем.

Если перестать верить даже в возможность этого, тогда действительно останется только ждать конца.

А я не жду конца.

Я живу.

;

Иногда вечером смотрю на Галилею.

Где-то там границы.

Ливан.

Сирия.

Дальше огромный мир.

Россия.

Европа.

Америка.

Города, в которых я никогда не был.

Люди, которых никогда не встречу.

Миллиарды отдельных жизней.

Каждый человек сейчас находится внутри собственной истории и почти наверняка считает её центральной.

И он прав.

Для него она центральная.

Как моя для меня.

;

Наверное, Бог один видит все эти истории одновременно.

Вот мысль, которая меня поражает.

Миллиарды людей.

Миллиарды страхов.

Молитв.

Надежд.

Ошибок.

Рождений.

Смертей.

И каждый говорит:

«Я».

А перед вечностью все эти «я» превращаются в огромное человечество.

Но при этом христианская вера говорит мне удивительную вещь:

человек не теряется в этом множестве.

Он остаётся человеком.

Не номером.

Не статистикой.

Не одной восьмимиллиардной частью человечества.

Личностью.

Вот почему человеческая жизнь имеет цену.

Не потому, что человек знаменит.

А потому, что он человек.

;

Мне хочется помнить это, когда пишу о войне.

Очень легко считать чужих погибших цифрами.

Своих — именами.

Но у чужих тоже были имена.

Это не отменяет правды.

Не отменяет виновных.

Не отменяет необходимости защищать свой дом.

Просто не позволяет слишком легко наслаждаться чужой смертью.

Я не хочу привыкать к смерти.

Ни к своей.

Ни к чужой.

;

Может быть, поэтому я так часто возвращаюсь к простым вещам.

Окно.

Камень.

Дорога.

Гора.

Чашка чая.

Разговор.

Песня.

Обычный вечер.

С возрастом начинаешь понимать:

из них и состояла жизнь.

Большие события случаются редко.

А человек почему-то ждёт именно их.

Вот произойдёт что-то великое — и я почувствую, что живу.

Но жизнь всё это время проходит между великими событиями.

На кухне.

В автобусе.

У окна.

За разговором.

На прогулке.

За чистым листом.

;

Я пишу.

Наверное, это тоже стало частью моего способа жить.

Увидеть.

Остановиться.

Назвать.

Сохранить.

Иногда спорить.

Иногда ошибаться.

Иногда возвращаться к написанному и думать:

сегодня я сказал бы иначе.

И это хорошо.

Страшнее было бы перечитать себя двадцатилетней давности и обнаружить, что за двадцать лет внутри ничего не изменилось.

;

Человек должен меняться.

Но не обязательно предавать себя.

Вот эта грань тонкая.

Я хочу остаться собой.

Но не хочу оставаться всеми своими ошибками.

Хочу сохранить память.

Но не хочу носить вечную обиду.

Хочу иметь убеждения.

Но не хочу превращать их в клетку, из которой уже невозможно увидеть другого человека.

Хочу быть твёрдым.

Но не каменным.

Камня в Цфате и без меня достаточно.

;

Иногда мне кажется, что город чему-то меня научил.

Не словами.

Город вообще плохой учитель для того, кто ждёт лекции.

Он просто существует.

Гора говорит о времени.

Старый камень — о человеческой краткости.

Граница — о цене мира.

Тишина — о необходимости остановиться.

Могилы — о цене сегодняшнего дня.

Окно — о том, что мир значительно больше комнаты, в которой ты находишься.

А дорога напоминает:

иди.

;

Куда?

Вот здесь начинается вера.

Я не знаю всей дороги.

И уже не требую карты.

Мне достаточно следующего шага.

Наверное, человек вообще редко получает больше.

;

Когда-нибудь Цфат проснётся без меня.

Я уже писал об этом.

Теперь эта мысль кажется почти спокойной.

Пусть просыпается.

Пусть дети бегут по его улицам.

Пусть старики сидят на лавочках.

Пусть люди влюбляются.

Пусть спорят.

Пусть пишут свои книги.

Пусть кто-нибудь через много лет остановится на горе и подумает:

«Как же я оказался именно здесь?»

И начнётся другая история.

;

Мне не нужно, чтобы она знала мою.

Каждому человеку дана своя.

Но если случайно ему попадётся мой текст и он прочитает несколько страниц, я хотел бы, чтобы он понял только одно:

здесь жил человек.

Не святой.

Не мудрец.

Не герой.

Человек.

Он ошибался.

Падал.

Поднимался.

Терял.

Искал.

Верил.

Иногда злился.

Иногда любил.

Много думал.

И пытался не пройти свою дорогу с закрытыми глазами.

Этого достаточно.

;

Я подхожу к окну.

Город на месте.

Горы на месте.

Небо на месте.

Где-то далеко снова шумит большой мир.

Он будет шуметь и завтра.

Пусть.

Сегодня мне не хочется с ним спорить.

Сегодня хочется просто посмотреть.

И поблагодарить.

За тех, кто был.

За тех, кто есть.

За дорогу.

Даже за некоторые тяжёлые её участки.

За возможность понимать то, чего когда-то не понимал.

За возможность писать.

За веру.

За ещё одно утро.

;

Я не знаю, сколько мне ещё отпущено смотреть с этой горы на Галилею.

Много.

Мало.

Не мне решать.

Но сегодня я открыл глаза.

Открыл окно.

Город был на месте.

Я тоже.

И впервые мне кажется, что этих слов совершенно достаточно.

Я живу в Цфате.

Не жил.

Не собираюсь жить.

Не когда-нибудь.

Живу.

Сегодня.

И, может быть, именно это маленькое настоящее время —

самое большое богатство, которое Бог даёт человеку.