Глава 9 Кровавый прилив ред

Лето 299. Месяц Черных Воронов.
В избе Радогоста Серебреника пахло рыбой, тушеной с кореньями и столичными специями, и вечной соленой сыростью моря Седых Грив. На столе — два деревянных ковша, грубый хлеб, пучок молодого зеленого лука. Тишина висела тяжелее якорного камня. Светозар ковырял еду, ком в горле мешал глотать. Радогост сидел напротив, и лицо его, в морщинах и тенях от огня, казалось еще суровее обычного.
— …Дед твой, Светогор, — голос Радогоста был глухим, как грохот прибоя в скальной пещере, — при старом князе Святославе служил. Не звезды считал, нет. Меч держал. На западных рубежах. Говорил, времена были лихие, но… ясные. Враг — он виден. Меж людьми честь была. Не то что ныне. — Он отхлебнул из ковша, не глядя на сына. — Мать твоя… Веселина. Рукодельница. Голос — как лесной ручеек. Умерла… — он резко сглотнул, и ручка ковша, казалось, хрустнула в его кулаке, — …как родила тебя. Кровь… не остановили. Бабка-повитуха плакала. Говорила, дитя красивое, а мать… как свеча выгорела. — Он поднял глаза, в них не было упрека — только старая, выжженная пустота. — Ты… единственное, что от нее осталось. И от деда. От чести нашей. Жаль…
Светозар не нашел слов. Вина горела в груди. О матери он знал лишь по скупым отцовским рассказам. Его путь к звездам был для отца чужим, непонятным. Этот ужин ощущался последним разговором.
Он и был последним.
Дверь с треском распахнулась, впустив ледяной сквозняк и страх.
— Светик! Дядя Радогост! — Марьянка, бледная, с огромными от ужаса глазами, едва держалась на ногах. — Бегите!.. — вдох, — Стражи Веры!.. — выдох, — Идут!.. — вдох, — Много! — Она задыхалась. — По всей слободке! Избы обыскивают! Людей выводят! Кричат, ищут… еретиков! — Взгляд ее впился в Светозара. — Тебя, Светик! Тебя! Я слышала твое имя.
Радогост вскочил так резко, что скамья со скрипом отъехала. В его движениях не было паники — лишь холодный, стальной расчет старого воина, внезапно пробудившийся после долгих лет.
— Двери на запор! — рявкнул он Марьянке. Сам рванул к сундуку, выдирая из-под тряпья походный мешок. Руки его, привычные к сетям и веслам, двигались с невероятной быстротой. Сухари. Вяленое мясо с подвеса. Кожаная фляга с водой. Кремень, огниво. Теплые портянки. Все летело в мешок.
— Па, я… — начал Светозар, парализованный страхом.
— Молчи! — отрезал отец. Мешок был набит за мгновения. Радогост швырнул его Светозару в грудь. — Держи!
Он схватил сына за плечо, потащил к задней двери, что вела к узкой полоске берега, где в темноте качалась привязанная к столбу «осиновка». Марьянка металась, не зная, бежать ли с ними или к своим.
На улице ревел ветер, неся дикий гул голосов, лязг железа, чьи-то вопли. Факелы мелькали меж изб, как адские огоньки.
— В лодку! — Радогост почти втолкнул Светозара в утлое суденышко. Сунул сыну весло. — Греби! Как учил! Широко, ровно, от спины! Чтоб не устать! Не оглядывайся! Греби, сынок! Греби далеко! Туда, где… где твое место! Раз уж такое дело… — В голосе его, всегда таком твердом, прорвалось что-то невозможное: отчаяние, боль, прощание. Он изо всех сил оттолкнул лодку. Волны и ветер подхватили ее.
Светозар, дрожа, вцепился в весло. Мешок давил на колени. Он сделал первый неуклюжий гребок. Потом второй. Лодка заскользила по черной воде, унося его от берега, от огоньков слободки, от отца, что стоял по колено в воде — огромный и вдруг бесконечно одинокий силуэт на фоне алого заката.
Руки гребли — резко, машинально. Сердце колотилось так, что вот-вот выскочит. Светозар успел добраться до небольшой скалы, торчащей прямо из воды, — Обители Беспечных. Ухватил швартовую веревку, взобрался на камни, укрылся так, чтобы только видеть берег. Все было и далеко, и страшно близко.
Он видел, как к их избе, к отцу, подошла группа мужиков. Факелы ярко освещали лица: серые бездушные робы, кольчуги поверх, дубины и кинжалы на поясах. Стражи Веры. Человек десять. С ними — Лука, отец Марьянки, лицо его перекошено от страха, и жена, Елизавета, вся в слезах, едва держалась на ногах — двое поддерживали ее под локти. Во главе стражей стоял Отец Глеб, местный инквизитор. Лицо узкое, аскетичное, глаза как две щелочки, в которых горел холодный фанатичный огонь. На груди — крупная Кровавая Капля из рубина, окованная в темный металл.
— Где он? — Голос Отца Глеба был сухим и безжалостным, как скрежет камня о камень. Звук долетел по воде, искаженный ветром и волнами.
Радогост стоял неподвижно, как скала. Вода стекала с его зипуна.
— Кого вы ищете, отче? — спросил он громко, спокойно. Слишком спокойно. — Я с сетями работал…
— Не притворяйся, старик! — Отец Глеб шагнул вперед. — Еретика! Звездочета! Твоего выродка! Где Светозар?
Один из стражников, тощий, с лицом крысы, ткнул пальцем в Марьянку, которую кто-то вытолкнул вперед из толпы. Ее поймали, едва она выскочила из дома.
— Это она? Та самая?
Рядом стоял — Светозар узнал его! — бледный библиотекарь с жестяной Каплей на груди. Он кивнул, приложив правую ладонь к сердцу:
— Да, ваше преподобие. Да святится имя Единой Матери. Это она. Была с еретиком в тот день в библиотеке. Соглядатайка ереси. Сообщница.
— Хватай ее! — скомандовал инквизитор.
Два стражника рванулись к Марьянке. Цепкие руки церкви обхватили ее. Она завизжала, попыталась вырваться.
— Нет! Дочка! — Лука, забыв страх, бросился вперед. Мозолистая рука его вцепилась в рукав стражника, державшего Марьянку. — Отстаньте от нее! Она ни в чем не виновата! Дитя!
— Скверна! — зарычал стражник. Другой, здоровенный, с булавой, размахнулся не раздумывая. Деревянная шипастая дубина с хрустом обрушилась на вытянутую руку Луки.
Звук ломающейся кости был отвратительно громким. Лука взвыл нечеловеческим голосом, рука повисла безвольно, вывернутая под немыслимым углом. Он рухнул на колени, заливаясь криком.
— Ироды! — завопила Елизавета, кидаясь к мужу, падая рядом с ним в песок, обнимая его дергающееся тело. — Святой Ильм… что ж вы делаете?! Ироды! Святой Ильм, защити…
— Обыскать дом! — рявкнул Отец Глеб, не глядя ни на рыдающую женщину, ни на корчащегося в кровавом песке рыбака. — Все бумаги, свитки, предметы — конфисковать!
Несколько стражей вломились в избу Радогоста. Послышался грохот переворачиваемой мебели, треск ломаемого дерева. Радогост стоял как вкопанный. Кулаки сжаты до хруста, мускулы на шее вздулись — но он не двинулся с места. Взгляд его был прикован к Марьянке. Ее держали двое, держали крепко. Она металась, как птичка в силках, лицо полно ужаса и непонимания. И вдруг взгляд ее устремился в темноту — туда, где на черной воде чуть виднелась скала. Она вдохнула полной грудью и закричала так, что голос сорвался в исступленный визг:
— Светозар! Спаси! Светик, спаси меня! Умо… — Один из державших с силой зажал ей рот, оборвав крик.
Отчаянный вопль пронесся над водой — чистый, тонкий. Как нож, он вонзился в Светозара, заставив вздрогнуть так, что веревка чуть не выпала из рук.
Глеб махнул державшим Марьянку, и те потащили ее прочь.
— Мамочка! Мамочка! Почему?! — следующий крик был уже полон детского отчаяния. — Куда?! Куда вы тащите меня?! Я хочу к мамочке! Пустите!
Елизавета, сидя в вязком от крови песке подле мужа, что стонал и бредил, забилась в истерике, протягивая руки к дочери, захлебываясь слезами и мольбами. Картина была чудовищной в своей обыденной жестокости.
Стражи вышли из избы, таща узел со старыми бумагами. Отец Глеб презрительно оглядел Радогоста.
— Пусто. Крыса успела сбежать. Но мы его найдем. — Он подошел вплотную к старику. — И тебе, старик, и всем вам… — он развернулся и обвел факелом толпу перепуганных слобожан, — …лучше знать наперед. Доносить. Сдавать еретиков. Иначе… — он кивнул на корчащегося Луку, на рыдающую Елизавету, на Марьянку, которую уже тащили к дороге, к повозке с клеткой; плач ее все еще слышался: «Мамочка!» — …будете знать, что ждет потворствующих скверне. — Он плюнул под ноги Радогосту. — Мы придем за тобой. От допроса не уйти.
Факелы заколыхались, двинулись к другим избам, оставив на берегу Радогоста, стоящего истуканом в ледяной воде; Елизавету, рыдающую над мужем, чья рука была превращена в кровавое месиво; толпу слобожан, замерших в немом ужасе.
Светозар видел все. Каждый жест, каждую вспышку факела. Видел, как Лука рвался к дочери. Как булава ломала кость. Видел искаженное болью лицо Луки. Безумие горя в глазах Елизаветы. Видел, как волокли Марьянку. Слышал ее крики. «Мамочка! Почему?!» И этот, раздирающий душу: «Светик! Спаси!»
Он забрался обратно в лодку, но не греб. Ее качало на волнах. Холод пронизывал до костей, но он не чувствовал. На глазах стояли слезы — горячие, соленые, как море, по которому он плыл. Они текли по щекам, мешаясь с брызгами. Внутри было пусто и страшно. Страшно за отца. За Луку. За Елизавету. И невыносимо, безумно страшно за Марьянку. Допрос. В руках Отца Глеба и его псов. Что они с ней сделают? Из-за него. Из-за его знаний. Из-за того, что она была с ним в библиотеке.
Спаси!
Крик звенел в ушах — громче воя ветра, громче собственного сердца. Он сжал весло так, что онемели пальцы. Его путь к спасению, к Далейску, к Храму Знаний… начинался с кошмара. С крови, криков и слез невинных. Он спас свою шкуру и свои знания — а Марьянка платила за них. И звала его на помощь. А он… просто смотрел.
Спаси!
Мысль ударила с невероятной силой, смывая панику, оставляя лишь жгучую, невыносимую необходимость: вернуться. Он не мог плыть дальше. Не мог оставить ее. Не мог позволить, чтобы ее сломали из-за него. Он — сын воина. Внук Светогора. Он должен был хотя бы попытаться.
Черная вода лизала борта. Факелы на берегу превратились в мерцающие точки. Он резко развернул лодку и погреб уже не вдаль, а вдоль берега, ища укрытия в темноте. Не к морю — к скалам севернее слободки. Туда, где знал тихую бухточку. Он вернется. Утром. Проберется к отцу. Вместе они что-нибудь придумают. Выкрадут Марьянку. Должны.
Светозар плыл вдоль берега, уносимый не только течением, но и новой, безумной надеждой пополам с леденящим страхом. Его личная Плаха началась. И первая жертва была на его совести. Но второй он им не отдаст. Не отдаст. Он вернется. Даже если это будет последнее, что он сделает. Крик Марьянки, как рыболовный крюк, вонзился в самое сердце — и тащил его обратно, в самое пекло.
* * *
В избе Радогоста было тяжело дышать. Мешались запахи: вонь разлитого рыбьего жира, терпкий пот, сладковатый тошнотворный дух кровянки и кореньев болиголова, тлеющих в жаровне. Но сильнее всего пахло кровью.
На широкой лавке у стены лежал Лука. Лицо серое, как пепел, губы бескровные, сжатые в узкую полоску. Правый рукав рубахи срезан, обнажая руку — или то, что от нее осталось. От локтя до запястья — ужасающее месиво: раздробленные кости торчали из порванных мышц и кожи, почерневшей от запекшейся крови и грязи. Кисть висела неестественно, пальцы скрючены и холодны. Каждый прерывистый вдох Луки сопровождался стоном.
Рядом, на коленях, сидела Елизавета. Слез уже не было — глаза сухие и огромные, как у затравленной птицы. Она бессмысленно гладила здоровую руку мужа, губы шептали что-то беззвучное — молитву или проклятие. Иногда тело ее содрогалось от сухих рыданий. «Марьянка… дочка…» — вырывалось сквозь стиснутые зубы.
Над покалеченной рукой склонилась Арина, местная знахарка, женщина лет шестидесяти, с морщинистым, но твердым лицом и руками, привычными к травам и ранам. Сейчас эти руки, в крови и саже до локтей, дрожали. Она промывала рану крепким отваром дубовой коры и полыни, плотно сжав губы. Лицо ее выражало не скорбь, а сосредоточенную ярость и… беспомощность.
— Гниль пойдет, Радогост, — проговорила она хрипло, не отрываясь от работы. — Кость раздроблена в щепы, жилы порваны. Даже прижечь огнем… не вытянуть. Руку… руку надо отнять. До плеча. И то не факт, что выживет. Лихорадка уже подступает.
Радогост стоял у развороченного стола, опираясь на него кулаками. Лицо его, обычно каменное, было искажено немой яростью. Он смотрел на страдания Луки, на пустые глаза Елизаветы, на кровь на полу — кровь соседа, друга, пролитую серыми псами. В ушах все еще стоял крик Марьянки: «Светозар! Спаси!» И последний детский плач: «Мамочка!» Его собственный сын уплыл в ночь. А девчонку утащили в пыточную Отца Глеба. Из-за Светозара. Из-за проклятых звезд.
— Сволочи… — прошипел Радогост так тихо, что услышала только Арина. — Ироды… Будьте вы прокляты…
Дверь тихо скрипнула. В избу, озираясь, вошли двое рыбаков. Терентий — коренастый, с седой щетиной и налитыми кровью глазами, и Кирьяк — помоложе, но с таким же искаженным от гнева лицом. Оба держали тяжелые зазубренные топоры.
— Как Лука? — хрипло спросил Терентий, и взгляд его, скользнув по страшной ране, замер.
— Помрет, коли руку не оттяпать, — мрачно бросила Арина. — Шанс один из десяти.
Елизавета застонала, прижавшись лбом к лавке у ног мужа.
— А девчонку… Марьянку? — Кирьяк сглотнул. — Слышал… вопила. Пока везли. Потом замолкла.
Елизавета вздрогнула всем телом.
Терентий швырнул топор на стол с грохотом.
— Хватит! — прорычал он, и голос дрожал от бессильной ярости. — Хватит терпеть эту нечисть! Жгут книги! Ломают стариков! Девчонок тащат на растерзание! Луку… Луку в калеку превратили! За что?! Это их благочестивая вера? — Он обвел всех горящим взглядом. — Терпение лопнуло! — И с силой ударил кулаком в стену.
— И что? — спросил Радогост; голос был тише ветра, но рос. — Пойдешь один? На десяток вооруженных? На инквизитора? Найдут в камышах с кинжалом в спине — и делу конец.
— Не один! — Терентий ударил кулаком по столу. — Нас тут сколько? Полслободки, у кого еще совесть не вытоптана! Да и в Заречье… у меня там брат. У Кирьяка — зять с дружками. Рыбаки, бывшие солдаты старого князя! Не хуже этих культовых шавок! Поднимем народ!
Кирьяк мрачно кивнул:
— Прав Терентий. Терпеть — только хуже. Сожгут всех поодиночке. А с Марьянкой… может, еще не все кончено. Если быстро. Если нагрянем внезапно… может, успеем вырвать. За Луку — отомстим.
Радогост медленно выпрямился. Посмотрел на Луку, на искаженное болью лицо. На Елизавету, потерянную в горе. На топор Терентия. В памяти всплыл дед, Светогор, в кольчуге, с мечом. Веселина, умирающая в родах. Светозар, уплывающий в темноту. И крик Марьянки: «Спаси!»
— Собрать всех, кто не струсил, — сказал Радогост, и голос обрел привычную твердость, но с тяжестью неотвратимого решения. — Терентий, Кирьяк — идите. Тихо. К Заречью. Скажите брату твоему, зятю… скажите: Радогост зовет. По старой памяти. И по крови Лукиной. И Марьянкиной.
Тот самый багор, что еще месяц назад помогал вытаскивать рыбу из моря Седых Грив, теперь висел на стене, как обнаженный меч. Радогост подошел, снял его. Тяжелый, с крюком, заточенным до бритвенной остроты. Взвесил в руке.
— Оружие — что есть. Топоры, ножи, багры, луки, если у кого спрятаны. Встреча за час до рассвета. У старой лодочной мастерской. В камышах.
Терентий и Кирьяк переглянулись, в глазах вспыхнула мрачная решимость. Они молча кивнули и выскользнули в ночь.
Радогост подошел к лавке.
— Сделай что можешь, Арина. Держи его. Хотя бы до утра.
— Постараюсь, — хрипло ответила знахарка. — Но руку к утру все равно отнимать. Или умрет.
Елизавета снова застонала.
Радогост отвернулся. Подошел к разбитому окну, заглянул в кромешную тьму. Где-то там была его израненная совесть — сын. И там же, в каменном мешке, томилась Марьянка. Здесь лежал искалеченный друг. Мир рухнул. Оставались гнев и долг.
Он с силой сжал древко багра. В глазах, привыкших читать море и небо, горел холодный огонь ярости.
— Не думал я, — прошептал он так тихо, что услышала, наверное, лишь тень Веселины, — что придется снова проливать кровь. И не зверя… а человека.
Тьма за окном казалась бесконечной.
* * *
В Княжеской башне кремля Беловодска, в длинной, низкой горнице с толстыми сырыми стенами, кипел жаркий спор. Потрескивали фонари в железных обручах, отбрасывая пляшущие тени на лица собравшихся. Князь Мирослав Светловодский — молодой еще, но уже с глубокими складками у рта и трясущимися руками — беспокойно метался перед узким окном, за которым только-только начинал багроветь восход. Роскошный, но измятый кафтан казался ему тесной клеткой. Он бормотал себе под нос, обращаясь в пустоту: «Его город… его люди… с него спросят…»
— …и девчонку эту, Марьянку, схватили? Живую? — Голос князя сорвался на визг. Он обернулся к сотнику Гурьяну, что стоял навытяжку у двери, в запекшейся на кольчуге крови и грязи.
Гурьян кивнул резко, будто отдавая рапорт на плацу:
— Так точно, княже. Жива. В каменный мешок под башней сведена. Инквизитор… допрашивает.
Воевода Тучко, старый вояка с лицом, изборожденным шрамами как пашня, и с умными, жесткими глазами, хмуро крякнул. Он сидел за дубовым столом, твердой рукой сжимая серебряный кубок с недопитым медом.
— Допрашивает… — проворчал он. — Зачем, батюшка-княже? Зачем ей сдаваться было? Рыбачья дочь, тринадцати лет отроду. Что она могла знать такого, чтоб самой в пасть к волкам лезть? — Взгляд его скользнул по столу к Отцу Глебу.
Преподобный Глеб стоял чуть в стороне, у каменной стены. Тонкая фигура в черной сутане казалась вырезанной из тени. Лицо спокойное, почти бесстрастное, но в холодных глазах горел знакомый фанатичный огонек. Он чуть улыбнулся тонкими губами.
— Воевода спрашивает резонно, князь Мирослав, — голос Глеба был тихим, но резал слух, как сталь по стеклу. — Но дела Веры и ереси — не его забота. И не ваша, княже. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Девчонка сдалась, ибо совесть зазрила. Ибо знала, где скрывается главный еретик, Светозар Серебреник. Она — ключ. Через нее мы выйдем на звездочета, чьи поганые знания оскверняют Небеса и навлекают гнев Плахи на всю землю Беловодскую. — Он подчеркнуто перевел взгляд на князя. — Или князь сомневается в методах Святой Инквизиции? В праве Церкви очищать души и земли от скверны?
Боярин Тороп, министр флота и торговли, человек тучный, с маслянистым лицом и цепким взглядом купца, заерзал на лавке. Он был ярым сторонником новой веры, видя в ней орудие власти над непокорным людом и выгодные связи со столицей.
— Отец Глеб прав! — заверил он, потирая пухлые руки. — Церковь знает, что творит! Девка сама пришла — значит, грех тяжкий на душе. Пусть очистится в муках, во славу Плахи! Главное — звездочета взять! Он — корень зла! — Он властно оглядел сперва князя, потом воеводу. — Из-за его ереси, может, и падеж скота был прошлой зимой, и уловы скудны, и урожай хуже!
Боярин Колот, ответственный за городскую стражу и казну, старый соратник воеводы Тучко, мрачно хмыкнул. Он был предан князю и старому порядку, и влияние культа вызывало у него глубокое раздражение.
— Корень зла, Тороп? — прорычал он. — Корень зла в том, что твои «верные» щенки в серых плащах по слободкам шастают, как по своим хлевам! Стариков ломают, девок таскают! Луку Рыбака в калеку превратили! — Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым светало. — Слышите? Тишина? Это не покой. Это тишина гробовая. Народ затаился. И зреет. Зреет гнев. А вы тут о какой-то девчонке да звездочете… Князь! — Колот повернулся к Мирославу, который снова нервно теребил рукав. — Народ терпел «кровавую дань» два года. Терпел сожжения книг. Но когда детей начали хватать да отцов калечить — терпение лопнуло! — Он ударил кулаком по столу. — Думаешь, Император в столице похвалит тебя за усмирение бунта? Он спросит: «Как ты, щенок, довел свою вотчину до топора — когда у меня вся дружина на восходе, на Далейск нацелена?! Как мне карать мятежников в Далейске, если у меня в тылу свои князья порядка держать не умеют?!» Главный Епископ пришлет не благодарность, а Судью — и для тебя, князь, и для нас всех! — Он обвел взглядом стол. — И тогда Плаха напьется НАШЕЙ крови по-настоящему!
Князь Мирослав вздрогнул от слов «Император», «Судья», но особенно — от «Далейска». Лицо его побелело, как мел. Он нервно схватился за край стола, сдавил дерево так, что побелели пальцы. Глаза метались, как у загнанного зверя.
— Молчи, Колот! — прошипел Мирослав. — Не накликай беду! Я знаю о Далейске! Знаю, что Император гневен! Знаю, что Главный Епископ не потерпит смуты в тылу! — Он перевел испуганный, почти умоляющий взгляд на Глеба. — Отец Глеб… вы… вы уверены, что девчонка знает? Что это быстро? Что бунта не будет? — Он снова заговорил о себе в третьем лице, прячась за титул: — Князь Мирослав не может допустить, чтобы о его городе доложили как о мятежном! Не сейчас! Не когда там… на восходе…
Отец Глеб смерил князя холодным взглядом. Угроза Далейска его не смущала — она лишь делала князя податливее.
— Бунт? — Он усмехнулся коротко и сухо. — Пустое сотрясение воздуха. Чернь. Князь может спать спокойно. Церковь — его опора. — Он кивнул в сторону Торопа. — Гурьян! — резко повернулся он к сотнику. — Твои люди на местах? Площадь под охраной?
— Так точно, Отец Глеб, — четко ответил Гурьян. — Стража собрана. Ждут приказа.
— Вот и хорошо. — Преподобный снова посмотрел на князя, и в глазах его мелькнуло нечто устрашающе-тяжелое. — А что до девчонки… не беспокойся, княже. К рассвету она заговорит. Церковь знает, как вскрывать грешные души. — Он подчеркнул каждое слово: — И если кто посмеет поднять руку на слуг Плахи… Высший Инквизитор уже извещен о волнениях. Его карающий меч не замедлит.
Не взглянув на побледневшее лицо князя, он повернулся и беззвучно вышел из горницы, как тень.
Тишина повисла тяжелым грузом. Князь Мирослав опустился на лавку, закрыл лицо ладонями. «Его город… его люди… его голова…» — шептало что-то в сознании. Воевода Тучко мрачно смотрел в свой кубок. Тороп старался выглядеть уверенным, но пальцы нервно барабанили по столу. Колот смотрел в окно, на светлеющий восход, с мрачной решимостью. Сотник Гурьян стоял у двери неподвижно, как каменное изваяние, и лишь кровь на его кольчуге казалась чернее в утренних сумерках. Он знал, что приказ будет. И знал, что выполнит его. Порядок. Закон. Или то, что сейчас их заменяло. И война на восходе, что делала любую смуту дома смертельно опасной.
Где-то внизу, в каменном мешке, раздался приглушенный, отчаянный плач. Детский. И оборвался.
* * *
Марьянка сидела в темном углу, прижав колени к груди, крепко зажмурившись. Гулко всхлипывала. Единственная свеча в стенной нише мерцала, отбрасывая длинные, пугающие тени. В подвальное зарешеченное окошко, заглушая детский плач, врывались крики с площади:
— Отдайте Марьянку! — вопила толпа.
Она узнала голос — это был дед, обычно такой добрый. Теперь же голос его звучал хрипло, отчаянно. Она вздрогнула, услышав собственное имя.
Тринадцать зим ей было, не больше. Что она могла знать? Что видеть? Помнила лишь, как смотрела на рисунки Светозара, видела в них «птичьи лапки в грязи». Она не понимала тех знаков — как не понимала и сейчас, почему ее схватили эти страшные люди в серых балахонах.
Мамочка… — прошептала она, сжимая в кулаке конец косички, которую совсем недавно заплела ей мама. Тогда еще думалось, что день будет обычным. Теперь же дрожащие пальцы цеплялись за грубую ткань рубахи, как за последнюю связь с прежней жизнью.
Она не знала, что ее держат здесь как приманку для Светозара. Не понимала, что ее наивный интерес к звездам и чертежам стал поводом для обвинений. Для нее Светик был просто добрым парнем, который показывал ей небо и не смеялся, когда она путала звезды с огнями на горизонте.
Светик… спаси… — прошептала она, и слезы потекли по щекам, оставляя теплые следы на ледяной коже. Она не знала, что эти слова навсегда останутся в нем как последнее, что он от нее услышал. Не знала, что ее невинность стала оружием в чужих руках. Она просто боялась темноты, страшных голосов и того, что мамочки нет рядом.
Рассвет над Беловодском обещал быть кровавым. А Светозар, прятавшийся в ивняке у бухточки, еще не знал, что этот рассвет навсегда запомнит шепот «Светозар… спаси…», что потух в каменном мешке.
* * *
Он пролежал в ивняке у бухточки всю ночь, не сомкнув в лодке глаз. Только на рассвете вышел к родному дому.
Изба зияла: дверь сорвана, окно выбито, внутри — кавардак. Ни души. Ни отца, ни Арины — никого. Только пустота и тишина. Бурые пятна крови на пороге и утоптанный кровавый песок, тянущийся в сторону города. Тишина зловещая, гнетущая.
Его охватила паника — холодная, липкая, сжавшая горло. Где отец? Что с Марьянкой? План пробраться к отцу рассыпался. Он опоздал. Осталось только направление — город. И страх.
Он рванул к хлеву, где стоял старый, выносливый олень отца. Животное, чуя отчаяние, брыкалось. Руки дрожали, но он накинул недоуздок, вскочил на спину без седла. Я иду! Потерпи, Маришка. Милая… Вонзил пятки в бока оленю.
— Эй-яй!
Олень рванул по тропе к Беловодску — навстречу неизвестности, пахнувшей дымом, кровью и сталью.
Беловодск встретил его диким хаосом. У ворот — опрокинутые телеги, разбитые бочки. Слышался гул — не молитвенный, а рев толпы, звон железа, вопли. Воздух пропитан гарью и сладковато-металлическим запахом крови.
Он въехал в город. Улицы полупусты, но не спокойны. Из окон — перепуганные лица. Гул нарастал с главной площади, где высился Храм Плахи.
Светозар пришпорил оленя. Сердце колотилось. Он вынырнул на площадь — и замер.
Ад.
Храм был осажден. К дверям лезла яростная толпа — рыбаки в промасленных зипунах, городские бедняки с дрекольем, пара бывших солдат. Светозар узнал Терентия с окровавленным топором. Они ломились в дубовые ворота, из-за которых доносились крики: десяток стражей веры и Отец Глеб заперлись внутри.
Но не это приковало взгляд Светозара. Перед дверью храма, между бунтовщиками и стражей, стоял его отец. Радогост — высокий, седой, с лицом, залитым кровью из рассеченной брови, — гремел голосом, вразумительным и железным:
— Стойте! Не ломите! — Он раскинул руки, преграждая путь самым яростным. — Терентий! Кирьяк! Одумайтесь! Влетите туда — вас перебьют в узком коридоре! А они… — он ткнул пальцем в дверь, — …они отсидятся за камнем!
Из-за двери донесся визгливый голос Отца Глеба:
— Слушайте старика, еретики! Сложите оружие, покайтесь — и, может, Плаха простит ваши души! А девчонку… мы еще подумаем!
— Молчи, гад! — рявкнул Радогост в дверь. И повернулся к своим: — Он дразнит! Он хочет нашей крови! Не дайте ему! — Он развернулся к площади. — Гурьян! Сотник! Подойди!
Гурьян вздрогнул. Он знал Радогоста по походам старого князя. Его отец служил под началом Радогоста под Вороньим Камнем. Уважал его. Багровое лицо сотника выражало муку выбора. Взгляд метнулся к высоким стенам кремля. В окне башни мелькала фигура князя Мирослава — тот беспокойно метался, руки мельтешили в отчаянных жестах. Если бы не ветер, донеслись бы обрывки: «Император… пришлет Главного Епископа… и Судью… О, Плаха! Не сносить мне головы…» Он боялся столичной расправы больше бунта.
— Радогост?! — Гурьян подошел почти вплотную, меч опущен. — Что ты творишь, старик? Уйди!
— Творю то, что должен! — отрезал Радогост. — Ты служишь порядку? Так наведи его! Прикажи своим в храме выдать девчонку! Марьянку, дочь Луки! Ей тринадцать лет, Гурьян! Тринадцать! — Голос сорвался. — Пусть служители храма сдадут оружие и покинут город! Только тогда и мы разойдемся! — Он обвел взглядом бунтовщиков. — Верно, мужики? Отдадут Маришку, уберутся — и мы уходим!
— Отдайте Маришку! Убирайтесь прочь! — проревел Терентий. Другие подхватили: «Отдайте девочку! Уходите! И мы уйдем!»
Гурьян колебался. Он видел шанс избежать бойни.
— Отец Глеб! — рявкнул он. — Слышишь?! Отпусти девчонку! Сдайте оружие и уходите! И разойдемся!
Из-за двери — пауза. Потом голос Отца Глеба, ледяной:
— Ты что, сотник, с еретиками заодно?! Или дурак? Они лгут! Девчонка — свидетельница! Еретичка! Она нужна Суду! Не выпущу! А вы… давите эту погань! Или ты сам хочешь на дыбу? Или, как твой трусливый князек, ждешь милости от столицы? Да они вас всех в расход пустят за беспорядки!
Слова Глеба о «расходе» ткнули ножом в больное место. Гурьян взглянул на башню, где князь, казалось, заламывал руки. Страх столичной расправы, подогретый Глебом, смешался со страхом перед инквизитором. Колебания рухнули. Лицо сотника окаменело. Он поднял меч, и голос прозвучал с обреченной жестокостью:
— За порядок! За князя! Подавить мятеж!
Этого хватило. Терентий взревел:
— Сукины дети! На храм! — Он рванул вперед, сбивая с ног Радогоста. Толпа хлынула за ним. Багры, топоры обрушились на ворота. Те затрещали…
— Нееет! — закричал Радогост, но его уже затоптали.
Удар, еще удар — и ворота рухнули. Бунтовщики ворвались в святилище. Оттуда донеслись нечеловеческие вопли, звон металла…
Стража Гурьяна двинулась строем. Копья опустились. «За Порядок! За Князя!» — гремели теперь команды. Они служили не вере, а закону и короне. Хладнокровно, методично они начали сжимать кольцо вокруг храма, вонзая копья в спины и бока тем, кто не успел ворваться или выбежал обратно. Крики смешались в кровавом хаосе.
Радогоста, поднятого Гурьяном, оттеснило на край схватки. Багор был в его руках. Он оттолкнул сотника так, что тот едва не упал.
И вдруг наступила тишина. Радогост взвесил багор в руке. Секунда. Другая. В этой тишине он услышал, как бьется его сердце. Как шелестит ветер в тростнике. Как где-то далеко воет волк. Последний мирный звук перед бурей. Все плыло перед глазами. Яркая вспышка. Ясная картинка: стража Гурьяна рубит его соседей — рыбаков, с которыми он выходил в море. Ярость затмила разум. Он не был фанатиком — он был воином, видящим бойню своих.
— Гурьян! — заревел он, вскидывая багор. Голос его, обычно перекрывавший рев шторма, гремел над площадью. — Предатель! Твой батька под Вороньим Камнем мне жизнь спас! А ты? Ты жалишь в спину!
Сотник, пятившийся назад, на миг замер, услышав имя отца. Лицо его дернулось. Но долг был сильнее. Он лишь крепче сжал меч.
Радогост не стал ждать ответа. Он увидел, как молодой стражник в кольчуге замахивается мечом на упавшего Терентия. С силой, которую дают годы на веслах и ярость отца, Радогост метнул тяжелый багор. Оружие пробило кольчугу на груди, как гнилую сеть, вошло глубоко под ключицу с мокрым хрустом. Стражник рухнул, захрипев.
Другой ратник, оруженосец сотника, бросился на Радогоста с копьем. Старый воин не дрогнул. В последний миг резко шагнул вбок, пропуская острие мимо ребер. Рванулся вперед, в мертвую зону копья. Мозолистая рука его молниеносно выхватила кинжал из ножен на поясе ошеломленного юнца. Одним движением снизу вверх — тем самым, каким он всю жизнь потрошил пойманных тунцов — Радогост вспорол парню горло. Кровь хлынула. Парень захрипел, пуская пузыри, и рухнул на колени.
— Чертов морской волк! — заорал опытный ветеран стражи с рубцом через глаз и молниеносно ударил Радогоста плашмя мечом по руке с кинжалом. Оружие вылетело. — Бери его живьем! Для Судьи!
Трое стражников накинулись разом. Радогост дрался как загнанный, но смертельно опасный зверь. Поймал запястье первого, рванул на себя и вниз — с хрустом сломал руку в локте. Тот завыл. Второму, что пытался схватить его сзади за шею, Радогост резко откинул голову назад — затылок со страшным хрустом встретил лицо нападавшего, разбивая нос и челюсть. Тот отлетел, хрипя.
Но третий, коренастый и сильный, обхватил Радогоста сбоку и повалил. Они покатились по окровавленным камням. Радогост впился зубами в руку, зажатую у его горла, чуя хруст мелких костей и соленый вкус крови. Стражник взревел от боли. Другие навалились сверху, прижимая старика, ломая сопротивление грубой силой.
Вдруг над борющимися возникла тень. Сотник Гурьян. В руке — тяжелая дубинка со свинцовым набалдашником. В глазах не ненависть, а тяжелая решимость и… что-то похожее на боль.
— Хватит, Радогост! Не усугубляй! — глухо сказал он. И, перевернув дубинку, со всего размаха ударил кожаной рукоятью по виску старика.
Тьма. Мгновенная и беззвучная. Тело Радогоста обмякло.
Гурьян тяжело дышал, глядя на лежащего командира своего отца. Лицо его было каменным, но рука, сжимавшая дубинку, дрожала.
— Вяжите. Крепко. В каменный мешок под Княжеской башней. Живым. Князь и Судья пусть решают его судьбу. — Он отвернулся, не в силах смотреть на дело своих рук. — Остальных мятежников — добивать! Очистить площадь! Быстро!
Стражи подхватили бесчувственное тело Радогоста и потащили к мрачному зданию тюрьмы. Гурьян снова окунулся в ад командования резней, но взгляд его еще раз метнулся к башне кремля, где метался в панике князь. «Император… не сносить мне головы…» — будто эхом звучало в ушах.
Светозар видел все. Каждый жест, каждую вспышку стали. Видел, как отец метнул багор. Видел перерезанное горло. Видел его яростную, отчаянную борьбу против четверых. Видел, как Гурьян поднял дубинку — и опустил ее. Видел, как отца уволакивали в сторону княжеской темницы.
Поздно!..
Безумие. Кровь на камнях. Крики умирающих. Отец — в каменном мешке. Марьянка… где она? Все это из-за него. Он — чума. Крик Маришки: «Спаси!» — горел в ушах.
Где же Таймир? Обещал прибыть неделю назад. Без его грубой хватки мне не пробраться через патрули серых псов.
Решение пришло с леденящей ясностью. Он сполз с оленя, бросив поводья.
Но почему они так цепляются за эту девчонку? Что она знает? Ведь она просто девочка, что любила смотреть на его чертежи…
Животное, почуяв свежую кровь и людской гнев, шарахнулось в сторону, затерялось в переулке. Светозар шагнул на липкие от крови и грязи камни площади. Не отрывая взгляда от Гурьяна, он шел прямо к сотнику — мимо стражников, добивавших раненых, мимо тел, еще дергавшихся в последних судорогах. Гурьян, с лицом, залитым потом и брызгами чужой крови, вытирал окровавленную дубинку о рукав стеганого кафтана, отдавая хриплые приказы.
— Гурьян! — Голос Светозара прорезал гул битвы и стонов. Он вскинул руки высоко вверх, ладонями вперед. — Смотри на меня! Я — Светозар Серебреник! Сын Радогоста! Тот самый еретик-звездочет, которого ищет Отец Глеб!
Гурьян вздрогнул, будто его кольнули в спину, и резко обернулся. В налитых кровью глазах мелькнуло не только узнавание, но и глубочайшее изумление, смешанное с внезапной усталостью.
— Я твой пленник! Вяжи меня! Тащи к дыбе, к Плахе, куда велишь! Но… — Светозар шагнул еще, превозмогая тошноту от запаха смерти, и голос его сорвался от отчаяния, — …отпусти Марьянку! Дочь Луки-рыбака! Ей тринадцать лет, Гурьян! Тринадцать! Она ни в чем не виновата! Отдай приказ — выпусти живой! — и я твой! Делай со мной что хочешь! Но отпусти девчонку!
Тишина. Не полная, конечно. Где-то хрипел умирающий, где-то звякало железо. Но вокруг Светозара и Гурьяна возник внезапный островок замершего времени. Ближайшие стражники опустили оружие, оцепенев. Один, совсем юный ратник, с расширенными от ужаса глазами, машинально потянулся за веревкой. Другой, видавший виды ветеран с рубцом через глаз, только сглотнул, переводя ошеломленный взгляд со Светозара на Гурьяна и обратно. Даже те, кто секунду назад заносил топоры над поверженными, замерли в нерешительности. А сам Светозар стоял совершенно беззащитный, бледный как смерть, но недвижимый, посреди кровавого ада — с поднятыми руками, предлагая свою жизнь ради спасения девочки. Взгляд его, полный безумной надежды и обреченности, впился в Гурьяна — человека, знавшего подвиги его отца, человека, что только что своей рукой сокрушил этого самого отца.
Весь его мир висел на зазубренном лезвии меча сотника — лезвии, еще дымившемся чужим вязким теплом.