Отражение

  Москва, конец сентября 1978 года

  Он не помнил, когда в последний раз видел солнце. В камере Бутырки стоял тот особенный полумрак, который не зависит от времени суток — серый, липкий, проникающий сквозь зарешеченное окно под самым потолком. Свет здесь был не живым, а скорее напоминал отражение чего-то настоящего, утраченного навсегда.

  Алексей смотрел на свои руки. Когда-то они играли на гитаре у костра в Царицыно, перебирали бисер для фенечек, сжимали ладонь Маши, пока она рассказывала о свободе. Теперь руки были чужими — бледные, с обкусанными ногтями, дрожащие. В них он держал подаренную кем-то из сокамерников книгу, старую, с выпадающими страницами, и читал в который раз одну и ту же фразу: "Всё, что ты видишь снаружи, в окружающем тебя мире, — не что иное, как отражение твоего собственного сознания" .

— Слышь, хипарь, — окликнул его сосед по камере, уголовник с лицом, изрезанным шрамами. — Ты опять в свои книжки уставился. Там что, про любовь пишут?

  Алексей медленно поднял глаза. Взгляд уголовника был тяжёлым, презрительным. В нём не было ни капли тепла.

— Про отражение, — тихо ответил Алексей. — Всё, что я вижу — это отражение моей любви или нелюбви к себе.

  Уголовник хрипло рассмеялся.

— А я вот вижу, как ты трясёшься, хиппан. И любви к тебе у меня нет. Что это тогда, по-твоему?

  Алексей ничего не ответил. Он знал, что должен был бы сказать. Он знал это, потому что они учились этому все вместе, там, на свободе, под открытым небом, когда казалось, что любовь — это единственное, что имеет значение. "Встретив зло, ты должен искать зло в себе, потому что оно — твоё отражение, твоя боль, которую ты сам себе нанёс" .

  Но здесь, в камере, это правило больше не работало. Или работало слишком хорошо.

---



  Он вспомнил тот день. Первое июня 1971 года. Они собрались тогда у старого здания МГУ, их было много — почти сто пятьдесят человек, все молодые, счастливые, уверенные, что они меняют мир. Люди в штатском с улыбками показывали удостоверения, говорили о борьбе с войной во Вьетнаме. Они поверили. Кто бы не поверил в восемнадцать лет, когда кажется, что даже власть наконец-то услышала их голоса? .

  Потом были автобусы. И отделения милиции. И списки в конторских книгах с обложкой, на которой было выведено крупными буквами "ХИПИ" .

  Алексею тогда повезло — его просто отпустили. Но осенью, перед визитом Никсона, началась зачистка. Его забрали ночью, прямо из дома, где он жил с родителями. Отец — военный чиновник, мать — преподаватель, для них это был позор. Они не пришли к нему ни разу.

  "Увидев боль, найди, где сам себе её нанёс", — прошептал он тогда, сидя в одиночной камере. И нашёл. Он нашёл боль в том, что предал их доверие, что выбрал свободу вместо семьи, что подвёл отца, который столько лет строил карьеру. Он сам нанёс себе эту рану. И теперь она кровоточила здесь, в Бутырке, в каждой минуте одиночества.

  Но это было только начало.

---

  В Бутырке он оказался не в первый раз. Три года назад его задержали за хранение травки — сильнодействующего вещества, которое, как он потом узнал, подсунул ему агент КГБ. "По классической схеме", — объясняли ему потом на допросах, ухмыляясь. Он мог выбрать: сесть в тюрьму или пойти на сотрудничество . Он выбрал тюрьму.

  Тогда он отсидел два месяца в общей камере. Это были самые страшные два месяца в его жизни. Не потому что там было плохо — наоборот, уголовники относились к нему почти терпимо. А потому что он впервые увидел отражение своей нелюбви к себе в глазах других людей. Он видел их презрение и понимал: он заслуживает его. Потому что он сам себя ненавидел за слабость, за то, что не смог быть сильным, за то, что подвёл всех, кто в него верил.

  А теперь он снова здесь. И всё повторяется. Но теперь он видит не только презрение.

---

  В камере их было шестеро. Кроме Алексея и уголовника со шрамами — Васька по кличке Мясник, — там сидели ещё двое бывших офицеров, обвинённых в хищении, и двое "политических", как их называли.

  Один из политических, пожилой мужчина с седыми волосами и умными глазами, всё время молчал. Он смотрел в стену и, казалось, видел там что-то, невидимое другим. Его звали Константин Сергеевич. Когда-то он был профессором философии, пока не написал статью, которую сочли антисоветской. Теперь он ждал этапа.

— Мальчик, — сказал он однажды, когда Алексей сидел в углу и перебирал свои фенечки — единственное, что у него осталось от прошлой жизни. — Ты ищешь любовь там, где её нет.

  Алексей поднял голову. Взгляд профессора был мягким, почти отцовским.

— Что вы имеете в виду?

— Всё, что ты видишь — отражение твоего внутреннего мира, — сказал Константин Сергеевич, и голос его звучал как старая, мудрая песня. — Если ты видишь в этом мире зло, значит, ты позволяешь злу быть внутри себя. Если ты видишь любовь — она есть в тебе. Но ты ищешь её не там, где нужно.

— Где же искать? — спросил Алексей.

— В себе. В том, что ты есть на самом деле. А не в том, что ты придумал о себе.

  Алексей смотрел на него и думал о том, как много раз он слышал эти слова от своих друзей-хиппи, там, на свободе. "Возлюби ближнего своего, как самого себя", — говорили они, но никто из них не понимал, что ближний — это и есть ты сам, со всеми своими недостатками, бревнами и опилками. Что невозможно полюбить другого, если не полюбил себя .

  Он не любил себя. Он ненавидел себя за свою слабость, за свою наивность, за то, что доверился людям в штатском, за то, что подвёл родителей. Он ненавидел себя за то, что не смог стать тем, кем хотел быть. И поэтому он видел только боль и зло вокруг.

— Я не знаю, как полюбить себя, — признался он профессору.

— Ты уже начал, — ответил тот. — Ты увидел свою боль и понял, что сам её себе нанёс. Теперь осталось простить себя.

  Алексей закрыл глаза. В голове звучали слова, которые он где-то читал: "Если сознание негативно, то всё, что бы ты ни видел, кажется тебе отвратительным. А если ум позитивен, то, куда бы ты ни посмотрел, всё кажется тебе прекрасным" .

  Он пытался представить, как его сознание становится позитивным. Как он смотрит на Мясника и видит не уголовника с лицом, изрезанным шрамами, а человека, который тоже где-то наткнулся на свою боль и не смог её простить. Как он смотрит на охранников и видит не тюремщиков, а людей, которых заставили быть такими.

  И вдруг он понял. Он понял это со всей ясностью, которая бывает только в самые тёмные моменты жизни.

  Он не смог простить себя. И поэтому он не мог простить никого вокруг. Вся ненависть, которую он видел в глазах других, была его собственной ненавистью к себе, отражённой обратно. Каждый удар, каждое оскорбление, каждая минута страдания были тем, что он сам себе причинил.

  Он не находил себе места. Он метался по камере, и в голове у него звучало: "Всё, что ты видишь, — это только ты!" . Это был приговор, который он вынес себе сам.

---

  Прошло ещё несколько дней. Или недель — он перестал считать время.

  Алексей заболел. Сначала это была просто слабость, потом поднялась температура. Кашель сотрясал его тело, и по ночам он не мог дышать. Константин Сергеевич пытался помочь — поил его чаем, укрывал своей курткой, просил охранников вызвать врача. Но из тюремной больницы никто не пришёл.

— Они не придут, мальчик, — сказал профессор. — Ты здесь никто. Ты — отражение их нелюбви к себе.

  И Алексей понял, что это правда. Вся система тюрьмы была огромным зеркалом, в котором отражалась коллективная ненависть к себе. Люди, построившие её, люди, работавшие в ней, люди, сидевшие в ней — все они видели в других то, что не могли принять в себе. И поэтому они наказывали, мучили, уничтожали. Потому что так они пытались уничтожить то, что ненавидели в себе.

  В последнюю ночь, когда он уже почти не мог двигаться, к нему подошёл Мясник. В руках у него была кружка с водой.

— На, выпей, хиппан, — сказал он и улыбнулся. В его глазах Алексей не увидел презрения. Он увидел что-то другое. Что-то, чего не видел никогда. Может быть, сочувствие. Или, может быть, любовь.

— Спасибо, — прошептал Алексей, и слёзы потекли по его щекам. Он плакал не от боли, не от страха. Он плакал от того, что наконец увидел. Он увидел в Мяснике себя. Себя, который тоже когда-то причинил себе боль и не смог её простить. Себя, который тоже искал любовь и не находил её.

— Ты чего? — удивился Мясник. — Всё будет нормально. Выздоровеешь.

  Алексей покачал головой. Он знал, что не выздоровеет. И это было правильно. Потому что только в самый последний момент, когда уже нечего терять, он наконец смог простить себя.

  Он закрыл глаза и увидел Машу. Она стояла в лучах солнца, и вокруг неё летали лепестки цветов. Она улыбалась ему.

— Ты всегда был хорошим, Лёша, — сказала она. — Ты просто не знал этого.

  Он хотел ответить ей, но не смог. Голос пропал. Только слёзы продолжали течь по его щекам, и он чувствовал, как последнее тепло уходит из его тела.

  Всё, что ты видишь, — это отражение твоей любви или нелюбви к себе. Увидев боль, найди, где сам себе её нанёс.

  Он нашёл. И он простил себя.

  Алексей умер на рассвете. В тот момент, когда первые лучи солнца проникли сквозь зарешеченное окно и упали на его лицо. В камере было тихо. Константин Сергеевич сидел рядом и держал его за руку. Мясник стоял в углу и молча смотрел на происходящее.

  А потом случилось то, чего никто не ожидал.

---


  Когда санитары пришли, чтобы забрать тело, они нашли только пустую койку. На ней лежала фенечка — та самая, которую Алексей не снимал, и записка, написанная дрожащим почерком:

  "Всё, что ты видишь — это только ты. Если ты видишь пустоту — значит, ты сам пуст. Если ты видишь смерть — значит, ты сам умер внутри. Но если ты видишь жизнь — она есть в тебе. Я ушёл, потому что наконец понял: смерть — это просто ещё одно отражение. Я не умер. Я просто перестал видеть себя мёртвым".

  Следователь, который читал эту записку, долго смотрел на неё, не понимая. Он перевернул бумагу и на обратной стороне увидел ещё несколько строк:

  "Я оставляю тебе свою фенечку. Когда ты будешь смотреть на неё, ты будешь видеть меня. Но на самом деле ты будешь видеть себя. Потому что я — это твоё отражение. Мы все — отражения друг друга. И если ты сможешь полюбить меня, ты сможешь полюбить себя. А если ты сможешь полюбить себя — ты увидишь, что мир не такой тёмный, каким кажется".

  Следователь положил записку в дело и забыл о ней.

  Но через год он вышел из Бутырки, уволился из органов и уехал в деревню. Говорят, он стал писать стихи. Говорят, он даже нашёл свою любовь. А фенечка, которую оставил ему Алексей, всегда была с ним.

  И когда кто-то спрашивал его, почему он носит эту странную вещь, он улыбался и отвечал:

— Потому что я наконец увидел себя.

  А Бутырская тюрьма стоит до сих пор. И в её стенах до сих пор отражается то, что мы приносим с собой — любовь или её отсутствие. И каждый, кто входит туда, видит только себя. Даже если не хочет этого признавать.

  И иногда, по ночам, говорят, что в камере, где сидел Алексей, слышна тихая мелодия на гитаре. И кто-то поёт слова о любви, которую никогда не поздно обрести.

  Но это, наверное, просто отражение.

  Всё, что ты видишь — это только отражение того, что ты носишь в себе . И только ты решаешь, что именно ты хочешь увидеть.