Глава 3. Вера, 1926 год

Дожди в тот год зарядили рано, и не прекращались целую неделю. Дорогу развезло так, что она превратилась в сплошное месиво из грязи и воды, и выбраться из дома было почти невозможно — ни до дальнего колодца добраться, ни в соседнюю деревню съездить. Даже привычные дела приходилось откладывать, пережидая непогоду в четырёх стенах. Вера сидела дома, помогала матери с шитьём и старалась не думать о том, что Николай, должно быть, решил, будто она нарочно его избегает.
Когда дожди наконец стихли, она пошла — не столько за водой, сколько за тем неясным, тревожным чувством, в котором сама себе боялась признаться.
Он ждал её не у колодца — у поворота, там, где дорога ныряла в редкий березняк, отделявший их огороды от чужого поля.
— Я думал, вы заболели, — сказал он, и в голосе его было столько неподдельного облегчения, что Вера невольно улыбнулась, впервые за эту неделю.
— Дороги развезло, только и всего.
Они пошли рядом, не сговариваясь и не задавая друг другу вопросов о том, куда держат путь. Дорога вилась вдоль берёзок, под ногами чавкала размокшая после дождей земля, а с ветвей всё ещё срывались редкие капли. Они молчали, но это молчание не тяготило и не требовало заполнить его случайными словами. Напротив, в нём было столько спокойствия и негромкого взаимопонимания, что казалось: стоит заговорить — и что-то важное, пока ещё хрупкое и безымянное, исчезнет.
— Вера, — сказал он вдруг, останавливаясь, — я знаю, что не имею права. Но всякий раз, когда вас не вижу, мне кажется, будто вычеркнули из дня самое важное, а осталась одна оболочка.
Она хотела ответить что-то трезвое, осторожное — то, что подсказывал ей разум, помнящий все материнские наставления о городских мужчинах, — но вместо этого просто стояла, глядя, как капли ещё падают с мокрых веток, и чувствовала, что все доводы рассудка сейчас не значат ровным счётом ничего.
Он взял её за руку — так же, как в первый день у колодца, когда помогал с вёдрами, только теперь не выпустил, и рука об руку они пошли дальше, вглубь березняка, туда, где сквозь молодую листву едва пробивался вечерний свет и не было видно ни дороги, ни дома, ни всего того мира, что ждал их снаружи с его правилами и осуждением.
Что случилось дальше в тот вечер, Вера не доверила дневнику подробностей — только одну строку, написанную на следующий день дрожащим, непохожим на обычный почерком:
«Не знаю, как жить дальше с тем, что случилось вчера. Знаю одно — если это грех, то самый сладкий из всех, что мне доводилось видеть, и раскаяться в нём, боюсь, у меня недостанет сил, сколько бы мать ни говорила о стыде».
После этого записи в дневнике стали появляться всё чаще — почти через день. В каждой из них чувствовалось нарастающее, непривычное для самой Веры воодушевление, почти эйфория, от которой кружилась голова, и вместе с тем, становилось немного страшно. Она ещё не умела распознавать в этом счастье тревожные предвестия, не знала, что порой самые светлые чувства возникают накануне тяжёлых испытаний, и потому просто жила, наслаждаясь каждым мгновением, не подозревая, какую цену ей однажды придётся заплатить за эту радость.