Криминальный рассказ Охота на совесть

В октябре 2004-го меня, следователя прокуратуры Курортного района Санкт-Петербурга откомандировали в прокуратуру Выборгского района Ленинградской области с назначением на должность руководителя следственной группы. Мне поручили расследование дела, которое могло стать «глухарём». В группу вошли местные следователи, оперативные работники и криминалисты.
Суть уголовного дела была проста и дика одновременно.
Двое закадычных друзей, бизнесмены средней руки, поехали на охоту на кабана. Один — опытный охотник, второй — любитель. В какой-то момент в кустах зашуршало, мелькнуло серое, и оба вскинули карабины. Прозвучало два выстрела, почти слившихся в один. Когда они подбежали к «добыче», вместо кабана в жухлой траве лежал старик-грибник. Пуля попала в грудь жертвы.
Трагедия? Да. Но загвоздка была в том, что оба стреляли из карабинов одного калибра, одинаковыми патронами. Экспертиза подтвердила, что смерть наступила от одного ранения. Вторая пуля ушла в дерево, и найти её в том лесном массиве не представилось возможным.


Я сидел в кабинете Выборгской прокуратуры, листая протоколы допросов. Оба друга — назовём их Смирнов и Иванов — рыдали, каялись, но каждый честно говорил: «Я не уверен, что попал именно я». Никто не хотел брать вину на себя по 109-й статье Уголовного кодекса «причинение смерти по неосторожности», а без установления конкретного виновного лица дело превращалось в юридический тупик. Нет субъекта преступления — нет состава преступления.

— Ну что, Курортный, нашёл зацепку? — в кабинет заглянул местный опер Вася, допивая остывший чай. — Ребята там непростые, адвокатов наняли ещё до первого допроса. Те по нотам расписали: презумпция невиновности, все дела. Не доказано, кто нажал на «тот самый» курок — значит, свободны.

Я молча смотрел на схему места происшествия.

— Вась, а скажи мне, — я постучал ручкой по бумаге, — они ведь утверждают, что стояли рядом, когда стреляли?

— Плечом к плечу, — кивнул опер. — Метров пятьдесят до цели.

— А теперь посмотри на положение тела грибника. Входное отверстие под прямым углом, — я придвинул фото. — Если они стояли рядом, то и траектории их выстрелов должны быть почти параллельны. Если мы найдём вторую пулю в стволе дерева и точно замерим угол, мы поймём, чей именно карабин был направлен в сторону грибника, а чей — в сторону этого дерева. Надо найти пулю.

Я понимал, что это шанс один на миллион. Лес большой, время ушло. Но надо было использовать этот шанс для установления виновного в совершении преступления.
Следственная группа во главе со мной выехала на место происшествия. На поиск дерева с пулей ушло несколько часов, но наши усилия увенчались успехом- сосна была найдена. Эксперт установил, что на сосне задир коры — под углом в тридцать градусов. Пуля из сосны экспертом была извлечена.

В то время работа следователя была далека от сериалов с современными ДНК-лабораториями. Мы опирались на классику, физику и капельку везения. Чтобы «дожать» дело, мне пришлось выжать максимум из того, что могла предложить тогдашняя криминалистика.
Главной проблемой было то, что оба карабина — новенькие чешские «Чезеты» — были идентичны. Один калибр, одинаковый шаг нарезов ствола. Даже патроны охотники купили из одной партии в магазине на Обводном.
В нашу следственную группу был включён опытнейший эксперт-баллист из областного УВД Степаныч, который начал работать ещё в советское время.

— Слушай, Степаныч, — сказал я, выкладывая на стол изъятые карабины. — Мне не просто нужно знать, что пуля из «такого типа оружия». Мне нужно привязать конкретный ствол к конкретной траектории.

Степаныч поправил очки и принялся за работу. Каждое оружие имеет микродефекты внутри ствола — царапины, раковины, неровности резца. При выстреле пуля, проходя через ствол, «считывает» их как пластинка. Степаныч сделал контрольные выстрелы из обеих карабинов в баллистический бак с водой. Затем, под микроскопом, он сопоставил бороздки на контрольных пулях с той, что извлекли из тела грибника. Пуля, прошедшая сквозь мягкие ткани и кость, деформируется, но на «пояске» (хвостовой части) часто сохраняются чёткие следы нарезов. Степаныч нашёл на пуле, выстрелянную из карабина Иванова, специфическую «сдвоенную» царапину — след от небольшого заводского брака на выходе из канала ствола. Пуля же, извлечённая из сосны, была идентична пуле из контрольного отстрела карабина Смирнова. Значит, в жертву случайно попал Иванов, а пуля от выстрела Смирнова пролетела мимо жертвы и попала в сосну.


Теперь на месте происшествия надо установить, как стояли охотники в момент выстрелов.

Вначале я с экспертом вернулся к сосне, в которую угодила вторая пуля. Степаныч использовал старый добрый метод «визирования». В канал, пробитый пулей в дереве, вставили тонкий стальной стержень, который чётко указал направление, откуда прилетел свинец. Когда мы сопоставили это направление с точками на схеме происшествия, где стояли охотники, выяснилось, что траектория пули в дереве вела к позиции Смирнова. А это значит, что пуля, выпущенная из его карабина, не могла попасть в грибника.

Когда я положил перед Ивановым на стол фотоснимки из-под микроскопа, где бороздки на пуле из тела погибшего совпали с бороздками пули от контрольного выстрела из его карабина как два отпечатка пальца, его оборона рухнула.
— Видишь эту «двойную дорожку»? — негромко сказал я, указывая на снимок. — Это пуля из твоего карабина, Иванов. Физику не обманешь, даже если очень хочется верить в случайность.

Для закрепления доказательств вины Иванова я решил провести следственный эксперимент.
Мы выехали на место совершения преступления в тот же вечер. Сумерки сгущались над выборгскими лесами, и сосны казались колоннами какого-то мрачного храма. Я предложил Смирнову и Иванову снова встать на те же позиции.

— Господа, — сказал я, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. — Мы сейчас проведём следственный эксперимент с лазерными указками. Если лучи не совпадут с вашей версией, я возбуждаю уголовное дело по лжесвидетельству в придачу.

Они занервничали. Смирнов начал переминаться с ноги на ногу, а Иванов вдруг побледнел и опустил глаза. В свете фар служебного Уазика я увидел, как у него задрожали руки.

— Это я... — вдруг тихо сказал Иванов. — Я сдвинулся правее, потому что мне показалось, что кабан уходит. Смирнов выстрелил в кусты, а я... я видел что-то серое и нажал. Я думал, он тоже попал.

Он опустился на колени прямо в грязь. Смирнов смотрел на друга с какой-то смесью ужаса и облегчения. Оказалось, всё это время они жили в персональном аду, не зная, кто из них убийца, и боясь признаться даже самим себе.

Дело, которое в прокуратуре считали «глухарём», закрылось результатами баллистической экспертизы и одним признанием. Для меня это был урок, что в уголовном деле точка ставится не тогда, когда доказательств мало, а когда следователь перестаёт искать истину в деталях.

Признание Иванова в было только началом. Самое тяжёлое началось потом.

До того рокового выстрела Смирнов и Иванов были «не разлей вода» ещё с девяностых. Вместе начинали с перегона машин, вместе открыли сеть автомоек, вместе крестили детей. Эта охота должна была стать очередным эпизодом их дружбы, а стала точкой невозврата.

Когда экспертиза Степаныча и следственный эксперимент расставили всё по местам, в отношениях друзей наступил ледяной штиль.

— Ты же клялся, что не видел его, — негромко сказал Смирнов Иванову, когда они встретились в коридоре прокуратуры для ознакомления с материалами уголовного дела. — Ты клялся, что мы стреляли одновременно в одну цель.

Иванов сидел, ссутулившись, на узкой казённой банкетке. За эти две недели он постарел лет на десять.
— Я и сам в это верил, Саш... — прошептал он. — Мозг так устроен, понимаешь? Я так испугался, что просто стёр тот момент, где я беру правее. Я убедил себя, что это мы «вместе». Что это общая беда.

— Общая беда? — Смирнов горько усмехнулся. — Я из-за твоей «веры» чуть под суд не пошёл. Я по ночам не спал, думал, что это я старика убил. Я жене в глаза смотреть не мог. А ты всё знал...

В этом и была главная трагедия. Смирнов был готов делить с другом вину, пока она была неопределённой, «размытой» на двоих. Но как только закон вычленил одного виновного, дружба мгновенно испарилась, обнажив инстинкт самосохранения.

Жена Иванова пыталась «договориться» со Смирновым, чтобы тот взял часть вины на себя или хотя бы изменил показания. Но Смирнов был непреклонен. Он чувствовал себя не просто подставленным под статью, а преданным на каком-то глубинном, человеческом уровне.

На суде они даже не смотрели друг на друга. Смирнов проходил свидетелем обвинения. Когда он давал показания, его голос дрожал, но не от жалости, а от сдерживаемого гнева. Иванов же просто молчал, глядя в пол.

В итоге Иванов получил срок — небольшой, учитывая неосторожность и смягчающие обстоятельства, но для их общего мира это был крах. Бизнес развалился в течение месяца. Смирнов вышел из совместного бизнеса ,не желая иметь ничего общего с «убийцей-лжецом».

Я видел их последний раз на оглашении приговора. Когда Иванова уводил конвой, он обернулся и посмотрел на бывшего друга. Смирнов даже не шелохнулся. Он просто развернулся и пошёл к выходу, поправляя воротник пальто.

В ту минуту я подумал, пуля, выпущенная из карабина Иванова, убила двоих. Один лёг в землю, а второй — тот, что остался жив — навсегда потерял всё, что строил двадцать лет. В начале двухтысячных мы часто видели, как деньги и власть ломают людей, но здесь их сломала обычная трусость и одна маленькая «двойная дорожка» в канале ствола.

Это дело в Выборге стало для меня своеобразным «боевым крещением», хотя к тому моменту я уже не был новичком. Но именно там я понял, что в нашей работе сухая буква закона иногда становится хирургическим скальпелем, который режет по живому, не считаясь с чувствами.

За раскрытие этого «висяка» меня не представили к ордену, но в городской прокуратуре запомнили. В Курортный район я вернулся уже не просто рядовым следователем, а тем, кому можно поручить сложные дела.
Моя карьера пошла в гору, но вместе с ней пришла и профдеформация. После того случая с «друзьями» я стал патологически недоверчив. Каждый раз, когда в моём кабинете кто-то клялся в вечной верности или дружбе, я невольно вспоминал Иванова и его «двойную дорожку» на пуле. Я видел, как легко рассыпаются социальные связи под давлением Уголовного кодекса.

Через пару лет меня перевели в городскую прокуратуру на Исаакиевскую площадь. Курортные сосны сменились бесконечными коридорами старого исторического здания и делами совсем другого масштаба. Но ту выборгскую осень я вспоминал часто.

Иногда, проезжая мимо того самого поворота на Скандинавии, я притормаживал. Там, за стеной леса, осталась не просто трагедия одного грибника, а пепелище человеческих отношений. Я понимал, что сделал свою работу правильно, я нашёл истину. Но принесла ли эта истина кому-то облегчение? Иванов сел, Смирнов озлобился, семья погибшего старика так и не нашла покоя, потому что никакие экспертизы не возвращают людей живыми из леса.

Я проработал в системе ещё не долго, дождался реформы и когда прокуратура и следствие окончательно разошлись по разным ведомствам, ушёл в отставку. Сейчас, глядя на Финский залив, когда изредка выезжаю за город, я иногда достаю старую папку с личными записями. Там до сих пор лежит копия той самой баллистической экспертизы Степаныча. Для кого-то это просто листы бумаги, а для меня — напоминание о том, что правда всегда имеет свою цену, и иногда она непомерно высока.