Невольно придуманный

     – Ну, ты-то у нас не вытерпишь такого, конечно! – Стоеросов дописал абзац и точным попаданием отправил свою старенькую и надтреснутую, но когда-то довольно недешёвую автоматическую ручку прямиком в расписную деревянную кружку, в которой гордо возносились к потолку редакционного совета иногда искромётного, но чаще скромного и не едкого сатирического журнала, переживающего в условиях подступающего кризиса непростые времена, другие письменные принадлежности и ржавый циркуль, предназначенный очерчивать круги безыскусного, но, возможно, гениального символа, – уж, Стоеросов-то был в этом уверен, – их старого творческого союза.

     – Почему, Витя? Я как раз смирился и просто жду рассвета или заката. Это Дубинский будет недоволен. Ему такое явно не понравится. Если Владик ещё поймёт, то Дубинский – никогда и ни за что. Разве он сможет отказаться от таких важных, по его мнению, элементов хорошей прозы как ежегодные посылы за границу мирного сосуществования всех и вся? – Нет, Дубинский на это не способен. Ему нужны стычки со своей совестью на грани дефола, нужны деформации видимостей, чтобы разогнать надоевшие иллюзии. Как он может не задеть меня упоминанием о “прекрасном” сочетании двух слов моего имени?

     – Так, так, так... Жора, я давно не слышал твоей связной речи... Ты можешь сказать, что я особо с тобой и не связан, чтобы слышать, на что замечу, что даже у исполняющего обязанности редактора ушки должны быть на макушке, а память свежа и полна, словно щечка любимой, ожидающая щедрости поцелуев..

     – Хм... Интересно... Абрам Иванович, умеете Вы сказать... Щедрости... Хм... Я уж и забыл, о чём это мы тут, но хочу добавить, что... Абрам, ты меня сбил... Ах, да, я согласен и попробую сосредоточиться на содержании себя в чёрном теле карикатурного диалога.

     – Уж сразу и в чёрном! Не сгущай краски! Хотя, воду лить тоже не следует, довольно воды, сплошная вода, словно мировой океан, наполненный нескончаемо разнообразными формами, доходящими кое-где до гротеска, но сохраняющие в себе плавность и покатость мягко скользящих линий в условиях плотной и всеохватной причастности каждого, вступившего в воды мирового чувствилища. Ты меня не заводи, Жорик.

     – Абрам Иванович, всё же, лучше сказать, мировой океан С нескончаемо разнообразными формами... Ведь, получается вы настолько гомогенизировали...

     – А как иначе, мой дорогой, как иначе? Гомогенизировал, гомогенезирую и буду гомогенезировать. Ты мне скажи лучше, как же ты смирился-то?.. Ведь, это ужасно, если подумать и представить, невообразимо сложно для тебя и беспредельно горько для твоих нежнейших выплесков, если сократить.

     – Абрам Иванович, перед вами же Мискин. Сократите меня хоть до точки, а собой быть не перестану. И всегда на полке моей впереди стоят и будут стоять великие, напоминая мне, кто я и где. Не в обиде, что подписывать свои миниатюры теперь обязуюсь как “Жора Мискин”. В душе своей я – Жоффрей, был и буду. А есть можно и Жориком. Пойду допишу текстик до точки. До свидания, Абрам Иванович. – Сказал так Мискин и испарился на волю.


Re. В названии отражена мысль автора о происхождении его сюрреалистического персонажа Жоффрея Мискина.


3 0  а в г у с т а, 2 0 2 6 г.


Рубрика: рассказ в форме диалога

© Ларо Хантер, proza.ru