Устье

(рассказ)

Место действия: Москва, бульвар Матроса Железняка, Коптевский роддом. Отделение патологии новорожденных. Палата № 3.
Время действия: Ночь. 23:47.

***

В палате №3 было тепло и пахло стерильным молоком, ватой и чем-то неуловимо сладким — запахом нового мира, который только начал обживать эти три кроватки. За окном на бульваре тускло горели фонари, в коридоре редкая медсестра цокала каблуками, но здесь, внутри, после того как выключали верхний свет, наступала особая тишина. Оставался только приглушенный синий свет дежурной лампы у поста и свет уличных фонарей, просачивающийся сквозь жалюзи.
Первым зашевелился Арсений. Он лежал в центральной кроватке, сжимая крошечный кулачок, и приоткрыл глаза. Свет ему не мешал — он смотрел внутрь себя.
— Эй, — голос его был тонок, как струна, но в нем звучала старческая задумчивость. — У нас опять темно. Значит, опять можно говорить.
— Я слышу сердце моей мамы, — тихо отозвалась Лиза. Она лежала справа, самая маленькая из троих, и сейчас её лицо было повернуто к стене. — Помню его изнутри, до рождения. А когда в палате совсем тихо, я слышу, как она дышит за стеной — она рядом. И ещё я помню то тепло, которое было там, в темноте, до того, как я увидела свет.
— Ты все про «до света», — проворчал левый, Миша. У него была самая густая копна волос и самый недовольный взгляд. — Мы тут всего второй день, а ты уже как древняя старуха.
— Нет, — возразил Арсений тихо. — Она права. Я тоже помню. Как там тесно и как там мокро. И как мы все были одним целым. Я помню даже то, что было до того, как мы стали разными. Это как… как шум. Сплошной шум, который вдруг стал словами.
Лиза вздохнула. Её дыхание было ровным, но в нём чувствовалась математическая точность.
— Почему, — спросила она, не поворачивая головы, — почему мы помним это прошлое, но не видим того, что будет завтра? Ну, например, когда нас выпишут?
— Легко, — фыркнул Миша. — Потому что там ничего нет. Я так понимаю. Вы слышали, что говорили эти большие тети в белых шапках? Они говорили «развитие». Значит, мы растем. А что растет — то появляется прямо сейчас.
Арсений замер. Он попытался приподнять голову, но шея не слушалась. Тогда он просто стал смотреть в потолок, где плясали тени от фар проезжающих машин.
— А если мы растем все вместе? — спросил Арсений. — И весь мир растет с нами? Мне кажется, прошлое — это тот блок, который уже сложили. Как кубики, которые Лего уже построил. Он твердый. Там всё понятно. Я помню, как меня сжимало, когда я вылезал — это больно, но это было. Я знаю, что это было. А будущее — оно как эта пустота за окном. Я не вижу машин, но я слышу, что они есть. Я не вижу неба, но я помню, как мне объясняли, что такое свет. Но сам свет — он каждый раз новый.
— Это страшно, — вдруг сказала Лиза. — Что будущего нет. Что мы лежим здесь, на самом краю. Как на обрыве. Там, за нами, всё есть: мамины голоса, боль, первое дыхание. А впереди — пустота. Мы боимся того, чего нет. Мы ждем завтрак, а его пока нет.
Миша неуклюже дернул ножкой, сбив пеленку.
— А мне нравится, — неожиданно заявил он. — Раз нет будущего, значит, меня не будет волновать, чем там всё кончится. Мне говорят: «Не плачь», а я плачу. Потому что сейчас это есть. Сейчас я чувствую холод в животе — и я ору. А через минуту этого холода уже не будет — он станет прошлым. Всё, что я делаю, сразу становится историей. Я как памятник самому себе, который еще даже не вырос.
— Нет, — покачала головой Лиза (насколько позволяли её силы). — Ты не памятник. Ты — устье. Помнишь, мы спорили вчера, откуда берется молоко? Мне кажется, мы — это место, где река времени впадает в океан. Позади — вся река, всё, что было с нашими мамами и бабушками. А впереди — океан. Его нет, он приходит только когда мы делаем вдох. Мы делаем вдох — и океан становится чуть больше. Мы — граница. Мы — тот рубеж.
Арсений, лежащий посередине, прикрыл глаза. Он вдруг отчетливо понял странную вещь: его сознание было похоже на фонарик, но не тот, что скользит по стенам, а тот, который сам зажигает эти стены. Пока он думал — стены существовали. Как только он засыпал — исчезал весь мир, оставался только тот факт, что он дышит.
— А как же наши мамы? — спросил он. — Они ведь тоже так думают? Они тоже помнят всё, что было, и не видят, что будет с нами завтра. Они же нас кормят, переживают… Значит, они тоже на краю?
— Они видят больше, — прошептала Лиза. — Они видят модели. Они знают, что мы будем, есть через три часа, они знают распорядок. Но распорядок — это не жизнь. Это карта местности, на которой еще нет домов. Они строят нам чертежи будущего, но это чертежи пустоты. Они любят нас уже сейчас. А любовь — она про прошлое и про сейчас. Будущее здесь ни при чем. Будущее — оно на завтра. А сейчас — только мы и эта темнота.
В палату, бесшумно ступая, вошла ночная медсестра. Она поправила одеяло Лизе, взглянула на приборы, поправила соску Арсению. Тот открыл глаза и встретился с ней взглядом. Ему показалось, что она видит все три его предыдущие жизни, которые он помнил в утробе, и не видит ни одной из следующих. Но она просто улыбнулась и вышла, оставив дверь приоткрытой. В щель лился яркий белый свет коридора.
— Видите? — сказал Миша, когда свет снова погас за дверью. — Вон она — передний край реальности. Она вошла — и наша реальность стала на один поступок больше. Теперь мы знаем, что она поправила одеяло. А что будет, когда она вернется? Мы не знаем. Потому что этого еще нет.
Лиза, наконец, повернула голову к братьям. В темноте её глаза блестели так же ярко, как фары машин за окном.
— Значит, мы не червяки в четырехмерном блоке? — переспросила она. — Мы не застывшие от рождения до смерти?
— Мы — искры, — твердо сказал Арсений. — Мы момент. Мы горим сейчас. Наше прошлое реально — оно навеки впечатано в блок бытия. Мама запомнила, как я закричал. Я сам запомнил, как впервые увидел свет. Это останется навсегда в этом блоке, даже если меня не станет. А будущего нет. Мы балансируем на лезвии. Это не уютно. Но это честно.
Они замолчали, прислушиваясь к тиканью часов на стене.
Где-то в соседней палате заплакал еще один младенец. Этот плач ворвался в их тишину, как новая нота, как новое событие, которое только что стало реальным. Миша вздрогнул, Лиза зажмурилась, а Арсений улыбнулся.
— Слышите? — сказал он. — Прямо сейчас Вселенная стала на один плач больше. Еще один кусочек прошлого. И мы — его свидетели. Мы не путешествуем по времени. Мы и есть фронт его наступления.
Потом наступила утренняя тишина. За окном начинало сереть небо. Рождение нового дня, которому еще нет места в их памяти, но который уже стоял на пороге, готовый кристаллизоваться из ничего прямо у них на глазах.
Они уснули. Каждый — на своем краю бытия, в одном из трех углов палаты, но всё еще связанные невидимой нитью общего прошлого, которое только что стало на одну ночь длиннее.
Продолжение следует...