Устье 2

В Санкт-Петербурге стояла белая ночь. Небо над Невой не решалось стать ни синим, ни серым — оно висело в вечном переходе, как застывший кадр между вчера и завтра. Тысячи выпускников в платьях и костюмах заполнили набережные, их смех, музыка и крики чаек смешивались с плеском воды, а над акваторией уже поднимали мачты корабли с алыми парусами. Казалось, весь город превратился в одну большую палубу, готовую отчалить в никуда.
Арсений стоял у гранитного парапета, держа в руке бокал с лимонадом — он не пил шампанского, потому что хотел запомнить эту ночь до последней молекулы. Он любил запоминать: каждый звук, каждый блик, каждое движение толпы. Его сознание работало как светочувствительная плёнка, и он знал, что сегодняшние кадры лягут в его память с той же чёткостью, с какой когда-то, много лет назад, он запомнил первые минуты своей жизни — тьму, тепло и резкий удар света.
— Вы не подскажете, который час? — спросил он, обернувшись на голос, который вдруг показался ему знакомым, хотя он был уверен, что не знает эту девушку.
Девушка оказалась невысокой, с каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок, и глазами, которые смотрели словно бы чуть глубже, чем требовалось для простого вопроса. Она улыбнулась:
— Полночь. Но здесь полночь — она как вечность, правда? Я Лиз.
— Арсений, — представился он, и рукопожатие затянулось на мгновение дольше, чем принято. Их пальцы соприкоснулись, и обоим показалось, что они касаются чего-то давно забытого — как будто в этом жесте промелькнула тень детского рефлекса, когда крошечные ладошки сжимают одеяло.
— Странно, — сказала Лиза, не разжимая руки. — Мне кажется, я вас знаю. Но я точно вас никогда не видела. У вас… у вас очень знакомый запах. Как молоко и вата. Простите, глупо звучит?
— Нет, — ответил Арсений, и в груди у него что-то дрогнуло. — Я сам только что подумал о том же. У вас глаза — они как фары в тумане. Я не знаю, откуда это сравнение. Оно пришло само.
Они отошли от парапета и сели на скамейку, с которой видно было Дворцовый мост. Вокруг плясали огни салюта, но для них эти вспышки стали лишь фоном. Разговор начался легко, как будто они продолжали прерванную много лет назад беседу.
— Я с детства помню одну вещь, — сказала Лиза, глядя на воду. — Я помню, как лежала в темноте и слышала сердце. Оно было везде: надо мной, подо мной, во мне. И ещё я помню, что в той темноте не было страха — было ожидание. Как будто я знала, что вот-вот появится свет, и этот свет меня не испугает. Но потом, когда я родилась, я забыла это чувство. А сегодня ночью, когда поднялись паруса, я вдруг почувствовала то же самое. Тот же покой.
Арсений нахмурился. Ему показалось, что он слышал эти слова раньше, но в каком-то другом голосе, более тонком, почти невесомом.
— Странно, — сказал он. — Я тоже помню темноту. Но у меня она была не одна. Я помню, что там было ещё два существа. Я не знаю, были ли это люди, но я чувствовал их, как части самого себя. Мы спорили о чём-то… о времени. О том, что прошлое — это застывший блок, а будущего нет. Мы говорили о реке, которая впадает в океан. Я тогда подумал: мы — это устье. Граница между тем, что уже было, и тем, чего ещё нет.
Лиза вздрогнула, и её бокал качнулся. Она посмотрела на Арсения с внезапным испугом.
— Устье… — повторила она шёпотом. — Я тоже так думала. Когда была маленькой, я часто лежала в кроватке и представляла, что я — место встречи двух миров. Позади — вся история, впереди — пустота. И мы делаем вдох, и океан становится чуть больше. Вы не поверите, но я даже говорила это кому-то вслух. Но я не помню кому. Кажется, это была ночь, и кто-то лежал рядом.
Они замолчали, пытаясь ухватить ускользающую нить. Мимо прошла группа смеющихся девушек, одна из них задела плечом Лизу, но та не обернулась. Она смотрела на Арсения так, будто видела в нём не человека, а проекцию собственных забытых снов.
Тут к ним подошёл третий — высокий парень с густой копной тёмных волос и нахмуренным, словно недовольным лицом. Он держал в руке смятую программку концерта и выглядел растерянным.
— Извините, — обратился он к ним, — я не знаю, зачем подошёл. Но я видел вас издалека, и мне показалось, что я должен с вами поговорить. Меня зовут Миша. У вас странные лица. Они мне снились.
Арсений и Лиза переглянулись. Внутри каждого из них что-то щёлкнуло, как замок, который пытаются открыть не тем ключом.
— Садись, — сказал Арсений, указывая на свободное место. — Мы тут как раз говорили о детстве. О том, что помним тьму и какой-то разговор.
Миша сел, и его недовольное лицо вдруг смягчилось, как у человека, который нашёл потерянную вещь, но не может понять, куда её пристроить.
— Я тоже помню тьму, — произнёс он медленно. — И помню, что кто-то рядом говорил про «фронт времени» и про то, что мы — искры, которые горят сейчас. Я всю жизнь считал, что это мои фантазии. Я даже пытался записать их, но получалась чушь. А сейчас… я слышу ваш голос, Арсений, и мне кажется, что я слышал его в ту ночь. Ты говорил о том, что прошлое — это блок Лего, а будущее — пустота за окном.
Арсений почувствовал, как по спине пробежал холод, совсем не петербургский.
— Я действительно так думал, — сказал он. — Но я никогда не говорил этого никому вслух, кроме… Кроме кого? Я не помню. Это было так давно. Мне казалось, я говорил это в пустоту, в темноте. Может быть, это был сон.
— Нет, — возразила Лиза, и её голос дрогнул. — Это был не сон. Я помню ещё запах. Стерильное молоко, вата и что-то сладкое. И синий свет, и тиканье часов. Мы были где-то вместе. Мы лежали рядом. Но где? В детском саду? В больнице?
Миша нахмурился ещё сильнее, но теперь в его глазах светилось узнавание, хоть и неполное.
— Я тоже помню синий свет, — сказал он. — И помню, как мы спорили, есть ли будущее. Я тогда сказал: «Мне нравится, что его нет, потому что меня не будет волновать, чем всё кончится». А ты, Лиза, сказала, что мы — не червяки в четырёхмерном блоке, а искры.
Лиза прикрыла глаза, и в её памяти всплыла картинка: три кроватки, решётки, тёплая пелёнка, чей-то плач за стеной. Но она не могла вспомнить лицо медсестры, не могла вспомнить название места. Она знала только, что это было в Москве, на каком-то бульваре, но название ускользало, как вода сквозь пальцы.
— Мы были в роддоме? — предположила она неуверенно. — Но мы не могли запомнить то, что было в первые дни жизни. Это научно не объяснимо.
— Научно, — усмехнулся Арсений. — Но мы же помним. Мы помним не факты, а ощущения. Мы помним общий разговор, который вели, ещё не умея говорить. Как такое возможно? Мы были одним целым? Или нам просто, кажется?
Миша вдруг рассмеялся — грубовато, но искренне.
— А какая разница, — сказал он. — Мы здесь, мы встретились. Вон, смотрите, алые паруса поднимаются. Корабль идёт по Неве. Это как та река, которая впадала в океан. Мы тогда говорили, что мы — устье. Может быть, мы и сейчас устье. Только уже другие.
Они повернули головы. Действительно, бриг с алыми парусами величественно плыл по реке, разрезая воду, и тысячи огней отражались в его бортах. Музыка, крики восторга — всё это слилось в единый гул, но для троих на скамейке этот гул звучал как давний шум, который когда-то был словами.
— Мы так и не вспомнили, — прошептала Лиза. — Но я знаю одно: мы знаем друг друга. С самого начала. С самой первой секунды, когда мир разделился на «до» и «после».
Арсений взял её руку, и Миша положил свою ладонь поверх их рук, как тогда, в темноте, невидимой нитью связывающей три кроватки.
— Значит, мы не просто выпускники, — сказал Арсений. — Мы — те, кто помнит начало. И мы встретились здесь, на краю реальности, как на том самом обрыве. Только теперь обрыв зовётся Санкт-Петербургом и белой ночью.
Они замолчали, глядя на паруса. В их душах звенела тишина — такая же, как в палате №3 много лет назад, когда за окном серело небо, и рождался новый день, которому ещё не было места в памяти. Только теперь они были взрослыми, и будущее, которого они когда-то боялись, уже стало настоящим, а настоящее — прошлым. И они снова стояли на переднем крае, готовые вдохнуть океан.
Так и не узнав названия роддома, не вспомнив бульвара Матроса Железняка, они разошлись в толпе, унося в себе тёплое чувство, что их встреча была не случайна. И каждый из них знал: где-то в блоке бытия навеки запечатлена та ночь, когда трое младенцев говорили о времени, а сейчас — они говорили о том же, но уже другими словами.
Белые ночи Петербурга сомкнулись над Невой, и алые паруса исчезли в дымке, оставив после себя только свет, который никогда не гаснет — как память, которая не требует объяснений.