Лягушонок Квася и зелёный фонарь. Сказка-детектив

На берегу реки, где кусты лещины свисали над водой тяжёлыми ветками, в Рогозовой заводи жил маленький лягушонок по имени Квася. Среди прочих он не отличался особенной силой или смелостью, зато замечал вещи, оставляющие других безучастными и равнодушными: сломанный стебель у тропинки, след на сырой глине, тихий всплеск в камышах.

Днём река выглядела светлой и дружелюбной, однако к вечеру она темнела, отчего казалась густой, словно на неё навели чары. Тогда старый тритон Терентий выбирался из своего домика у воды и отправлялся на обход Рогозовой заводи. Он шёл неспешно по тропинке вдоль берега, и в лапах у него всегда покачивался фонарь.

Фонарь этот считался необычным. Раньше он едва мерцал от старой гнилушки, спрятанной у него внутри. Но после того как до него дотронулась жаба-светлячок Бруна, стекло фонаря будто напиталось её светом и теперь сияло ровным зелёным огоньком. В этом свете вода у берега до самого восхода становилась прозрачнее, а тени от кустов теряли мрачность. Терентий говорил, что с таким фонарём им бояться нечего.

Но однажды зелёный фонарь исчез.

Разумеется, Терентий первым заметил пропажу. Он стоял у коряги, где обычно хранил фонарь, и медленно моргал, словно надеялся, что вещь сама вернётся на место, стоит только ещё раз посмотреть на коряжину свежим взглядом.

– Непорядок, – произнёс он наконец. – Совсем непорядок.

Лягушонок Квася услышал о случившемся от плотвички Нюты. Она подплыла к нему и прошептала:

– Видел бы ты Терентия. Он то и дело хвостом шевелит туда-сюда. А это у него признак серьёзного беспокойства.

Квася забрался на лист водокраса и задумался. Он вспомнил, что в их заводи в последнее время и правда происходило много чего странного: то камыши примнутся у воды, то ночами слышится тихое шуршание, то саламандра Виринея с тревогой расскажет, что видела на песке следы, каких раньше не встречала.

Квася спрыгнул с водокраса на влажный берег и направился к Терентию.

Тритон сидел у воды и нервно шевелил пальцами на передних лапах. Рядом, в тени осоки, прятались от солнца уже известная нам саламандра Виринея  и  жаба Мавра - полная, дородная, никогда не пропускавшая ни одного важного разговора. Из воды торчала голова ершика Ерошика.

– Все-таки пропал! – услышал голос жабы Мавры Квася. – Я давно говорила: если что-то светится, за этим нужно приглядывать внимательнее! Даже вдвое внимательнее! А лучше втрое. Фонарь-то не простой, с историей. Может, его унесли? Спрятали? Или он сам ушел?

– Мавра, – со вздохом произнёс Терентий, – ну как фонарь может уйти сам? Чудеса чудесами, но сейчас мне не до шуток.

– А я-то что? Я лишь предполагаю, – буркнула пожилая жаба.

– Лучше бы придумала, что нам делать, – заметил Терентий.

Вместо ответа Мавра пожала плечами.

Квася всё это время сидел в стороне, и его сердце быстро стучало, но не от страха, а от решимости. Он понимал, что если фонарь исчез, то кто-то в их мирной заводи решил нарушить порядок. Без фонаря вечерняя тропинка становилась опасной: любой ночной путник мог оступиться, попасть в глубокую яму, угодить в острые стебли осоки.

– Я знаю, что надо делать, – сказал вдруг лягушонок и выступил вперёд. – Я найду фонарь и того, кто его унёс.

Терентий медленно повернул к нему голову.

– Ты? А мы тебя и не приметили сразу.

– Так я же маленький, незаметный. Поэтому у меня обязательно всё получится.

– Хорошо, – согласился тритон. – Но сперва осмотрись.

И лягушонок начал с берега.

У места, где хранился фонарь, на траве виднелась засохшая грязь. Квася огляделся. Всё походило на то, будто кто-то вылез из воды, прошлёпал лапами по глинистому берегу до коряги, взял фонарь, а после удалился с места происшествия по тропинке. Грязные следы на примятой траве указывали на это.

Квася нахмурился. Он неплохо знал местных жителей: рыбы никогда не выходили на берег; лягушки обычно передвигались прыжками; саламандры вместо ползанья по жёсткой траве предпочитали сидеть на гладких камнях у воды; а жаба Мавра вообще перемещалась так, что треск стоял на всю округу. Значит, неизвестный умел быть очень тихим и мог ходить там, где ему заблагорассудится.

Квася торопливо двинулся вдоль тропы, и она привела его от Рогозовой заводи к жидкому перелеску из лозняка. Там, под одним из кустов, лягушонок заметил сломанный стебель таволги, а возле него – перо цапли.

Он замер. Цапля?

Да, они иногда прилетали к реке, но Терентий всегда вовремя замечал чужаков и ночью светом зелёного фонаря отпугивал опасных птиц. Так что надолго они здесь не задерживались. А что если одна из них всё-таки решила вернуться и похитить из Рогозовой заводи спасительный свет?

Квася ненадолго затаился, прислушался, и только после отправился дальше. Лозняк скоро закончился, и на пути вырос большой серый камень. Тропинка, чтобы обогнуть его, спустилась к реке, где Квася вновь наткнулся на Ерошика – тот выглядывал из воды возле зарослей остролиста.

– Что ты здесь делаешь? – удивлённо спросил его лягушонок.

– Тебя жду.

– А для чего?

– Да я кое-что видел вчера у дальнего ивняка. По-моему, в его корнях кто-то поселился.

Квася прищурился:

– И ты до сих пор об этом молчал?

– Ты же знаешь, что мы рыбы пугливые.

– Знаю… Значит, мне придётся выяснить всё самому.

– Но я буду поблизости, – заверил лягушонка Ерошик.

Квася согласился и немедленно поскакал по тропинке к дальнему ивняку, потому как новая загадка добавила ещё больше вопросов.

Вода у ивняка угрожающе темнела – здесь находился омут, и корни деревьев свисали с обрывистого берега в реку, как мокрые косы. Квася остановился, чтобы отдышаться, и заметил движение в тени корней. От неожиданности он вжался в землю.

Из-под корней вышмыгнул ужик, тонкий и быстрый, и тут же склонился над замершим лягушонком. Его немигающий взгляд пробрал Квасю до кончиков задних лапок, отчего тот зажмурился и закричал:

– А-а! Не ешь меня! Видишь эту тёмную полоску у меня спине?! Она ядовитая!

– Я не ем лягушек, – с расстановкой прошептал ужик, и его голос прозвучал так близко, что у Кваси от страха чуть душа не отлетела.– Однако хотелось бы знать, что тебе нужно?

– Я ищу зелёный фонарь!

– Я не трогал его, хотя кое-что и видел. Сегодня рано поутру, перед самым восходом солнца, на том берегу реки мелькнул какой-то зелёный свет, но я подумал, что мне показалось.

Квася почувствовал, что обнаружил главную зацепку в своём расследовании, и это добавило ему уверенности. Он перестал опасаться ужа, распахнул глаза, выпрямился и даже немного надулся, чтобы казаться крупнее. Затем присмотрелся к противоположному берегу: оттуда донёсся слабый, но вполне отчётливый зелёноватый отблеск.

Квася закричал:
 
– Фона-а-рь!

Ужик от неожиданности отпрянул назад, а лягушонок без раздумий вскочил на ближайший камень, оттолкнулся от него и с шумом плюхнулся в воду. Затем размашисто заработал маленькими лапками и поплыл через реку. Когда же он выбрался на противолежащий берег, то на несколько мгновений растерялся – там всё выглядело непривычным, кроме одного: от кромки воды тянулся след, очень похожий на тот, что оставило существо, тайно посетившее Рогозовую заводь.

Квася осторожно направился по примятой траве вглубь берега и совсем скоро вышел на крохотную полянку с болотным папоротником посередине. На одной из его ваий он наконец и отыскал утерянный зелёный фонарь – тот висел неподвижно и цеплялся кольцом за продолговатый лист папоротника.

Квася устало выдохнул, и в этот момент за его спиной раздалось тихое покашливание. Он обернулся и увидел водяную крысу. Страшная, злая на вид, с облезшей шерстью, она смотрела на лягушонка заспанными глазами.

– Не шуми, – приказал она. – Иначе тебе несдобровать.

Квася отступил на шаг, но не убежал и едва слышно произнёс:

– Ты украла нашу вещь. Верни её нам.

– Украла? Нет. Просто позаимствовала. Отнесу фонарь на свою протоку, пусть и у нас будет зелёный свет. А вам пока хватит, попользовались.

– Украденное не принесёт вашей протоке счастья, – внезапно на полянке прозвучал голос тритона Терентия, чему Квася очень удивился.

– Кто это там осмелился мне перечить? – зашипела водяная крыса. – Никак недоразумение земноводное? Вмиг перекушу!

– Тебе же хуже будет, - предупредил воровку Терентий. - Гребень на моей спине видишь? Он насквозь пропитан ядом.

– Точно-точно. – Из травы на полянку тяжело выпрыгнула жаба Мавра. – Хуже будет и дважды, и трижды. Я бы лучше не рисковала.
 
– Ах вы,.. – проговорила крыса и тут же умолкла. В её округлых глазах мелькнуло смущение, и стало ясно, что связываться с ядовитыми существами она побаивается. Крыса медленно попятилась назад и вскоре исчезла среди листьев тростника. Терентий подошёл к папоротнику и снял с его вайи зелёный фонарь.

– А теперь возвращаемся домой. Нас там Ерошик дожидается, – сказал он Мавре и Квасе, и все трое поспешили обратно к реке.

Когда наконец вся компания достигла родного берега и ступила на тропинку, лягушонок не выдержал и спросил у старого тритона:

– Дядя Терентий, а это правда, что вы ядовитый?

– Нет, конечно, этому я у тебя научился, когда ты от ужа отбивался.

– Значит, вы за мной наблюдали всё это время?

– Ещё бы. Хоть ты и хороший следопыт, но отпускать тебя одного в рискованное путешествие – это верх беспечности. В конечном счёте, мы же вовремя пришли тебе на помощь?

– Это правда, – согласился с доводами тритона Квася. – Наверное, мне нужно больше есть, чтобы стать крупнее и сильнее.

– А это тебе надо у нашей Мавры поинтересоваться! – сказал Терентий, и лягушонок тотчас украдкой посмотрел на пожилую жабу. Та перехватила его взгляд:

– Если хочешь, я непременно займусь тобой. Живо откормлю до своих размеров, –  пообещала жаба Мавра и вдохновенно закатила к небу глаза.

Квася на секунду представил, как он, подобно Мавре, с треском будет прыгать по речному берегу:

– Нет, не надо! Я как-нибудь сам! 

Мавра не удержалась и прыснула от смеха, а вслед за ней и все остальные.

К вечеру река, как обычно, переменилась. Над ней поднялся лёгкий туман, трава потемнела, а кусты объяла загадочность. И, когда Терентий снова вышел на тропинку с зелёным фонарем, все обитатели Рогозовой заводи увидели знакомый мягкий свет. Он медленно двигался вдоль берега, касался воды, скользил по камышам, и каждому становилось спокойнее, оттого что на насиженное место вернулась чудесная вещь, а вместе с ней и привычный уклад раз и навсегда установленных вещей.