Город

(Содержит обсценную лексику, 18+)

Даня Гражданский
«Город»

1.
 Этот город чертовски пьян. Его нутро, его сердце так и лихорадит. Он извивается, скукоживается и рассыпается. Я шагал и продолжаю шагать по нему рассеянно. Ноги путаются. Почва раздрабливается на миллионы маленьких островков, образуя нечто красивое и пугающее. Кажется, я здесь был очень давно, ещё до рождения. И продолжаю быть. И, скорее всего, буду здесь и после смерти, ведь такие места не покидают навсегда. «Что есть смерть?» — не знаю, но сама по себе она вряд ли является веской причиной покинуть надолго такое чудесное место, как этот нелепый город. Родной город без названия и места на географической карте.
 Кажется, впервые я здесь появился задолго до того, как научился думать, но уже тогда я учился чувствовать. Холодное тепло, шаткая устойчивость, радостная печаль — всё это уже тогда было мне знакомо. Через эти ощущения я познавал чудесность оксюморона, а, шагая в туннель буквы «О» и чуть позже, на выходе из буквы «А», взирая на стены и мириады звёзд в небе, я понимал то, что и сейчас вряд ли смогу понять в полной мере.
 Здесь часто есть снег. Более того, он является неотъемлемой частью города, средством его идентичности, если угодно. Снежные сугробы и люди — вот! Без них город не был бы собой. Люди здесь самые разные. Но всех их я знаю, а кого не знаю — чувствую.
 Зимой было дело: я шатался по тёмному заснеженному городу вместе со своим товарищем Флетчем. Мы зашли в какой-то магазинчик, взявшийся ниоткуда. Купили там поесть и попить. Тётушка-кассир спросила у Флетча, глядя на меня:
— А зачем ему булавки на джинсах?
— Это вы ещё его без куртки не видели.
 Я поржал с этого инцидента. Хотя под курткой у меня, кроме замызганной белой рубашки, позаимствованной у отца, и заношенной футболки со всем известной символикой панков-анархистов, ничего не было, той особе, возможно, эта интрига хоть как-то разбавила монотонную работу.
 Суть нашей прогулки заключалась в следующем: Флетчу нужно было забрать книги у некой девушки, однако перед этим нам суждено было потратить три часа на что-либо и уже после, когда девушка будет дома, зайти к ней. Поначалу мы шли в совсем другом направлении, однако, перекусив, сменили курс и стали шагать по морозным меланхоличным просторам этого чудесного городишки.
 Стоит добавить, что изначально в тот день я поехал в этот район, когда было совсем светло, резиновое солнышко так и светило. Со мной ехали Альфредо, Рэм, Джефф и Джим. Нам нужно было по определённым делам, а Флетча мы встретили случайно. Вечером же все они давно уже уехали, в то время как мы вдвоём ловили флюиды ночного города.
 Перед домом стояла детская площадка, на которой была большая горка. Я, недолго думая, забрался и скатился. Какой же экстаз я испытал! Я всё больше сомневался в реальности происходящего. Флетч тем временем уже зашёл в подъезд.
 Мы поднялись на этаж. Возле мусоропровода стоял пыльный велик. Флетч забрал книги. Я был навеселе. Мне хотелось смеяться и просто кайфовать. Обмызканный пол, облупленные стены и грязная форточка, за которой виднелись немногочисленные огоньки окон и такой же насыщенный жёлтый свет лампы — всё это завладело мной, я почувствовал себя полноценной частью экспозиции. Флетч же не разделял моих чувств безудержного ликования, и вскоре мы вернулись на улицу. Я достал газировку, отпил полбанки и вспомнил, что в этот день несколько десятилетий назад выпал из окна великий поэт, автор «Времени колокольчиков» — первой песни, сыгранной мной на гитаре. Поэтому остаток минералки я вылил на землю. Что было дальше — я не помню. Разве что Флетч купил дубовую жвачку в автомате, что стоял в одном из магазинчиков по пути, и пытался от неё кайфовать. Больше ничего.
 В этот вечер я точно был в том Городе. У меня есть все основания так думать. А этот подъезд был самым настоящим пограничным порталом.
 Промежутки описывать смысла нет. На то они и промежутки. Эти моменты не оставляют как такового следа, соответственно, и в повествовании они будут некудышными. То ли дело те чудесные чувства, которые возникают вне, снаружи обычной заунывной реальности. Вот их уже следует описать.

2.
 Всё той же зимой я участвовал в соревнованиях по баскетболу. Я совсем не помню хода игры, не помню лиц. Помню только своего товарища Бака и какое-то количество других более-менее знакомых мне людей. Погода была скверная: ветер, снег, гололёд. Однако я всё равно шёл пешком. Мне было хорошо. Я чувствовал себя «там». Возможно, связано это с тем, что баскетбол для меня является не столько спортом, сколько духовным опытом. Я за многое его ненавижу, но в той же мере страстно люблю. Когда года два назад мы ехали в автобусе вместе с остальными ребятами, я смотрел в тёмное окно и что-то познавал в многочисленных фонарях, стоящих вдоль дороги. Я молчал, потому что боялся. Чего боялся? Самым правильным ответом будет: себя.
 Не так давно я снова играл в баскетбол, однако корт и само место были другими, но с чётким ощущением того же самого, где я играл полгода назад. Там также были и Бак, и Джим, и, кажется, Флетч. Но помимо этих давно известных мне людей была также некая девушка-фанатка тяжёлой музыки. Мы с ней говорили обо всём. Позже я снова играл, однако настолько плохо, что меня выгнали. Или я сам ушёл. Я поднялся на трибуны, где была эта новая знакомка. Она была в моём поле зрения, я её видел, однако в один злополучный момент она исчезла.
 Бак хотел сопроводить меня до дома — я согласился. Снега не было, либо нам казалось, что его нет. Дальнейшая линия обрывается.
 Потом я продолжал думать об этой странной внереальной особе, с которой разговаривал. Кто она? У меня были догадки, но они разбивались о скалы какой-никакой, но всё-таки логики Города. Может, в повседневной скуке я и встречал кого-то подобного, но кто же она на самом деле — я не знаю до сих пор.

3.
Помимо того подъезда, я встречал и другие места, похожие на пограничье. Причём не только физические. Так, Джим, с которым мы какой-то период времени не общались из-за моих дебильных шуточек, не так давно мне пересказывал свой стрёмный сон: всё было до жути реалистично, все характеры и внешние признаки были соблюдены, да вот внезапно из-под чёрного диванчика стало выглядывать невесть что. Были трупы, кровь и прочая жуть. В его рассказе я почувствовал «это», но оно было слишком больным. Больным реальностью. Это пограничье было испорчено ею. Это пограничье было недействительным.
 Я и лично сталкивался с подобным: в одном из реалистичных снов меня и моих родителей некие «соседи» до смерти кормили не то манкой, не то рисом, а в другом чёрно-белое полосатое полотенце стало меня душить. Чем реальнее сон, тем с большей вероятностью от него стоит ждать беды. Потому я боюсь реализма — он меня пугает.
 Куда больше я люблю сюрреализм, нереальность, абсурд. Наш мир, как бы его ни клеймили, крайне абсурден. На днях я ложился на кровать в гостях у бабушки. Мой локоть упёрся во что-то твёрдое, смотрю: это портрет Владимира Ильича. Или вот сегодня: на площади пьяный мужик, разукрашенный под то ли шута, то ли мима, перетирался с ментом, и их разнимала, по-видимому, жена этого мужика. Или вот по потолку комнаты недавно кто-то бегал... В общем, как поётся в одной песне: «Логика — это полнейшая аномалия», так к чему же эту самую логику тогда искать?
 Я хотел бы быть сумасшедшим. Хотел бы всегда делать исключительно то, что желаю. Но вот проблема: мне страшно. Для пропажи этого страха мне нужно присутствие ещё как минимум одного знакомого, причём знакомого, который врубается в происходящее. Из подобных могу вспомнить моего товарища Пауло. Мы с ним познакомились в детском лагере, который ещё будет упомянут. Он — самая настоящая римская свеча. С такими людьми приятно иметь дело, ведь порой некоторых приходится очень долго зажигать (Флетч, к примеру), а некоторые, кажется, способны зажечься только по собственной воле и далеко не всегда (Джим), а Пауло — это личность, с которой можно совместно бесоваться и творить, кажется, всегда.

На самом деле, мне жалко тех, кто не способен к какому-либо творчеству. Возможно, творчество во многом про «суицид». Но в то же время этот «суицид», этот полёт с моста может длиться настолько долго, что физическая жизнь кончится быстрее. Творец сам волен выбирать, когда его «тело» канет в реку, так что не стоит бояться вступать на путь крашеных обоев, разодранных о струны в кровь пальцев, исписанных тетрадей и прочих настоящих прелестей нашей реальности.
 Когда я сижу с гитарой в обнимку и пою, я чувствую себя «там». И мне всё равно.
 В одной из своих лучших песен я написал: «Давай просто смотреть на звёзды?» — ВОТ! Эта строчка, пожалуй, — само олицетворение этого Города. Без разницы, откуда смотреть: с мусорного карьера или крыши панельного дома, главное — понимать, куда и зачем смотришь. Куда? — в вечность. Зачем? — иначе нельзя. Я люблю звёзды, ведь я тоже нахожусь в том пространстве, что и они, значит, в какой-то мере тоже звезда. Все мы всего лишь маленькие звёздочки на полотне этой жизни: кто-то светит ярко, а кого-то едва ли видно. А кто-то так старательно горит, что по итогу быстро сгорает дотла, но его след остаётся ещё на очень-очень долго.

4.
 Тем летом в лагере, где я познакомился с Пауло, я впервые задумался о небе и звёздах. В моменте, когда «разговоры еле слышны, а над нами ночная тень», ни о чём больше и не подумаешь — звёздное небо приковывает всё внимание. Я позже и песню написал про это всё. Там изначально вообще всё должно было быть про какого-то сумасшедшего тушканчика, что преодолевает безумные дали непонятно зачем. В итоговом варианте текста он, конечно, хоть и остался, но свалился в пропасть — ловец его не поймал.
 На самом деле, очень многие события лагеря также были в том Городе. Иначе попросту быть не могло. Такие замечательные люди есть только Там.
 К примеру, Элин, с которой у нас хорошо пошло общение. У неё была куча всяческих фенечек и браслетиков, а также ровно такие же, как у меня, чёрные круглые очки (позже мои очки изрядно испортит проспектный ветер). Один из браслетиков она подарила мне. Я до сих пор его ношу. Я пытаюсь сохранять любые вещи, связанные с людьми, с которыми некогда общался, ведь во многом я и состою из этих вещей.
 Также был высоченный чувак по имени Тим. Очень весёлый человек и, как оказалось, крайне приятный собеседник, хоть и единственная нормальная беседа у нас с ним состоялась от скуки, сидя на унитазах...
 Ещё был Алекс. Он любил музыку и, как позже оказалось, также знал мою хорошую знакомую — Хелен. Хотя и узнал я это уже после лагеря.
 Ну и не могу не упомянуть невероятно комфортного персонажа — Сугги. Он тоже оказался гитаристом. Явился он позже остальных, и Пауло за несколько минут до прибытия того по незнанию съел сладость Сугги. Однако никаких обид не последовало, мы просто поржали с этой ситуации. С ним мы в один из дней уплетали чипсы и мотти, параллельно обсуждая какие-то философские темы. О чём говорили — я не помню, но это точно было что-то важное и крайне меня волнующее.
 Я не уверен, что все вышеперечисленные чувствуют Город, но думаю, они как минимум способны это сделать. А я продолжу брести по задворкам сине-серых облупившихся домов и скрипучему снегу...
 Хотя не всегда тут снег. Иногда есть и очень красочное солнечное лето. Блики светила так бьют в глаза, что картинка перед глазами такая, словно после приёма у окулиста. Посреди небольшого поля я играл с кем-то в догонялки, пока они не исчезли за кирпичным зданием, напоминавшим то ли школу, то ли садик. После их исчезновения я упёрся в невидимую стенку и стал искать. Трава меня щекотала, и я упал, глядя на грёзы о прошлом.

5.
 Но чаще всё-таки снег присутствует. Очень много снега. Город стоит на льдинах, и его районы соединяются огромными металлоцементными дорогами. По ним ездят синие автобусы. Однажды я уехал на таком в центр одного из районов. Посреди площади стояла гигантская новогодняя ёлка высотой в метров двадцать пять, а окружал её с трёх сторон огромный полукруглый дом. Этажи я не считал. Падал снег, и всё казалось голубым, словно была небольшая дымка.

Я заворожённо пялил на дерево, а позже зашёл в это здание, что оказалось автовокзалом. Внутри было пусто и скучно. Если в остальном мире автовокзалы так и кишат какой-то завораживающей бредовостью: когда Флетч продавал свою электрогитару, например, я сначала стоял с ней на автовокзале и наблюдал, как пьяница общается то ли со стеной, то ли с ангелами, или вот всё там же, ожидая автобус, мы с Пауло изображали гитарную игру на полупустой пластиковой бутылке, а у дверей стоял бородатый мужичок и приплясывал под свою, никому не слышимую музыку, — то вот в Городе эти места преимущественно скучны и завораживают уже совсем по-другому.
 А вот школа — это уже совсем что-то странное. Я люблю и ненавижу это место. По разным причинам. Его можно назвать отдельным государством, отдельным миром. Казалось бы, всего пять этажей, однако вы задумывались когда-нибудь, насколько масштабны эти этажи по эмоциональному накалу? Насколько насыщенны кабинеты, коридоры, стены всевозможной энергетикой? Страшно себе представить.
 В Городе же она ещё пуще. В ней есть безумная шахта лифта, всевозможные лестницы-лазелки, подобные тем, что стоят в кафешках для детей, а также вентиляция, по которой можно ходить. Однажды я гулял по ЭТОЙ школе вместе с Флетчем. Мы зашли на второй этаж, завернули за угол, где располагается душевая, которая работала, похоже, лишь тогда, когда в здании был пришкольный летний лагерь. За углом был вход. Мы оказались в неглубокой пещере в горах неподалёку от населённого пункта. Снаружи было солнечно. Перед нами стоял темнокожий хобо с четырьмя пальцами на одной из рук, однако это ему не мешало хорошо играть на гитаре и, тем более, красиво петь. Мы втроём вышли из пещеры в поле. Вокруг этого мужичка собралась детвора и какое-то количество взрослых. Ему кидали деньги. Мы вернулись в школу. Флетч меня покинул.
 Снаружи школы был снег, что контрастировало с золотистыми фермерскими пейзажами того места, где был четырёхпалый хобо. Рядом был заброшенный кирпичный комплекс неизвестного предназначения. Стояла вышка. Но я пошёл в противоположную сторону, там как раз проходил какой-то марш. Я пошагал за всеми, а шагали все в гору.
 На горе было продолжение Города. Однако оно было каким-то неполноценным. Домиков и магазинов было слишком мало. Впоследствии мне надоело идти за всеми, и я почувствовал нужду взобраться на гравийный холм, разбежаться и прыгнуть ввысь. Забрался я довольно быстро. Взял разгон, прыгнул, и неведомая сила пронесла меня над девятиэтажным домом. Я приземлился прямо в гигантский мусорный карьер и пропал.
 Этот карьер, при всей своей нелепости, был реальным. Люблю это место. Оно очень индустриальное, очень Городское. Однажды я ходил туда с гитарой. Со мной был мой соратник Эндрю — автор такой чудесной в своей безумности песни, как «До Аляски пешком». Я сидел и играл на запись свои песенки, однако ничего толкового не вышло.
 А Флетч мне рассказывал, как однажды чуть не получил обморожение в этом карьере: зимой он катался по склону в самый низ и там застрял ногами в снегу. Не помню, как он оттуда выкарабкался.
 Но само по себе это Великое место. Его можно считать квинтэссенцией человеческой нещадности, бестолковости и бессмысленности.
 Как-то, сидя на остановке с гитарами в руках и хрипом в горле, в присутствии меня и Флетча Джим сказал примерно следующее:
— Вот вы посмотрите на это! Ну это же, кроме как «****ецом», никак не назовёшь. Показать бы эти виды людям из какой-нибудь Калифорнии, они же охуеют!
— Угу, — промычали мы с Флетчем.
 Я согласен с Джимом. Такое место немногие смогут постичь. Оно для безумцев, для самоубийц и сумасшедших творцов. А что остальные? А им наплевать.
 Это место, этот реальный город, идеально подходит для апокалипсиса. Мне кажется, если случится какое-нибудь массовое бедствие, этот город почти и не изменится. Я стараюсь держать руку на пульсе, и, как только начнётся армагеддон, я заберусь на смотровую площадку, сяду на склон холма и буду наблюдать за смертями людей. И очень надеюсь, что в этот момент рядом со мной будет моя любовь — тогда лучшей смерти и не придумаешь.

А что? Раз мир безумен и жесток — надо приспосабливаться, стараясь при этом остаться собой. У меня, вроде как, получается.
 Что до любви? А любовь не Город. Если в Городе места хватит всем желающим, то любовь — это место исключительно для двух людей. У каждого любовь своя, и пытаться втиснуть кого-то между двух — гиблый номер, потому и я никак разъясняться по этому поводу не буду. Напишу лишь, что любовь должна быть у каждого, если человек хочет быть счастливым.

6.
 Сидя на склоне холма, скорее всего, мой взор падёт в том числе и на лес. Лес — страшная сила. Но Город, пожалуй, сильнее. Однако всё же, раз лес является частью Города, стоит упомянуть и его сущность.
 В моём представлении лес — это портал. Портал обширный и просторный. Через него можно прийти в совершенно другие миры, однако нет гарантии, что получится вернуться назад. Поэтому будьте аккуратны. Лес хоть и красив, но в то же время и жуткий.
 Пребывая в Городе, мы с Эндрю бродили по лесу. По страшным заснеженным тропам. Далее очутились в большой тёмной квартире, где было пусто. Лишь на полу что-то лежало. Эндрю исчез.
 К слову, он мне рассказывал, как ему однажды снился до жути стрёмный сон: его руки были в крови, в ванной лежал труп, все на него осуждающе смотрели, однако он сам ничего не понимал. Вероятно, тут сыграло свою роль его увлечение великим омским каторжником, однако в то же время этот сон подтверждает мою теорию: чем реалистичнее сон, тем с большей вероятностью он будет ужасным.
 А по тёмной тропе я шагал и вне Города. Я тогда шёл от своего знакомого, с которым мы строили неведомую чушь из конструктора и увлекались коллекционированием фигурок. Его звали Ник. Засиделся я у него до часов одиннадцати вечера и теперь, в тотальной темноте, в сообществе с ветром и чёрным пакетом, застрявшим на дереве, я брёл в гору по тропе до своего дома. Думаю, тогда я чувствовал Город, если не находился в нём.
 Говоря про Ника, стоит также вспомнить и его День рождения, на котором, помимо двух девочек-подружек с одинаковыми именами, двух парней, чьи имена я не запомнил, меня и, само собой, Ника, был и Бак. Тогда-то мы с ним и сдружились. Программа была занятная: сначала лазертаг, потом ролики (суммарно я упал около двадцати раз) и батуты. На батутах Ник хотел вытворить в полёте какой-то неведомый кульбит, но по итогу невероятно смешно впечатался в сетку (наверное, для подобных случаев она и была нужна). Потом мы ели пиццу.
 Возвращаясь домой (двумя автомобилями), мы играли в города. Я смотрел в окно и внимал многочисленным фонарикам вдоль шоссе. Думаю, в тот момент я также был в Городе.

7.
Продолжая тему конструктора, это для меня было невероятно важно. Я часами что-то собирал и разбирал. Эх, сколько было идей и амбиций! Но всё упиралось в ограничение количества нужных деталей. Да, очень на слуху фраза, мол, при ограничениях и стоит творить. Кто-то даже приводит пример с аквариумом или другими сосудами посреди океана. Однако я с этим высказыванием не согласен: как можно сделать конкретную вещь, если на то нет нужных деталей? В данном случае ограничения только мешают.
 Преимущественно взрослые говорят, что конструктор развивает инженерные и прочие способности. Но я физику и всё сопутствующее, мягко говоря, не люблю. Если чему меня и научил конструктор, так это использовать в моменте всё необходимое, что есть под рукой. Откладывать какие-то детали на следующий проект — гиблое дело. Нужно жить в парадигме, что завтра не будет. В творчестве уж точно. Тогда будут получаться настоящие шедевры, не обременённые неполноценностью во имя иллюзорного будущего.
 А говоря об игрушках, то они для меня и вовсе являлись, если не религией, то отдельным миром, который куда серьёзнее и важнее повседневной реальности. Пускай мне покажут любого персонажа моего игрушечного мира — я расскажу весь его лор, просвещу в его желаниях, поведаю всю его биографию. Игра — это очень серьёзно. Нельзя нарушать каноны игры — это неуважение к игрушкам, а в игрушках кратно больше живого, чем в некоторых людях. И Город — это тоже игра. Это свой мир, где всё подчиняется какому-то мудрому творцу.

Кто знает, может быть, и мне когда-нибудь удастся его встретить.
 На один из моих Дней рождения игрушки обещались ко мне приехать. Но они не смогли. Их не пустил жёсткий цензор этого мира. Тогда, должно быть, я впервые разочаровался в дне, который люди почему-то особенно для себя выделяют. Кто-то даже смеет говорить: «Да это лучший день в моей жизни!». Какой-то тупизм. Никогда не разрешу себе сказать подобную глупость. А «День рождения» я просто не понимаю. Нет, мне, конечно, приятно, что меня с чем-то поздравляют, но всё же, почему именно этот день? В этом вопросе философия Шляпника и Мартовского зайца мне куда ближе.

8.
 Не так давно мы с Флетчем искали помещение, в котором проходит одно прекрасное мероприятие. Мы плутали вокруг да около нужного здания, пока не осмелились зайти внутрь. Там было темно и страшно. Я завернул за угол и встретил Игуану (это её ненастоящее имя). Она отвела нас к столу, где происходило пиршество: по центру стоял большой торт, а на стульях сидели всевозможные неформальные личности со всей округи. Я звал Флетча, но он так и не пришёл. Всё это было в Городе.
 Мне стало грустно. Флетч был моим другом, но, похоже, по итогу пошёл по другому пути. Я и не думал до этого, что люди могут так внезапно пропасть из жизни, причём оставаясь при этом живыми и, кажется, счастливыми. До этого у меня подобное случалось лишь однажды: мы гуляли с другом, всё было каким-то особенным. Может быть, я тогда был в Городе. Зашёл разговор о дружбе, и он произнёс примерно следующее: «Вот сейчас хорошо, но в будущем мы ж, скорее всего, перестанем общаться, погрязнем в собственных заботах, и нам будет по боку друг на друга». И чёрт, он оказался прав! Через год мы с ним по некоторым обстоятельствам стали крайне редко общаться, а когда спустя долгое время снова прогулялись вместе, это был уже другой человек.
 Второй раз со мной случилось подобное. Бывают чудесные моменты, когда всё кажется прекрасным и вечным. Но оно не вечно. Возможно, потому эти моменты и стоит ценить?

9.
 В последнее время я пребываю в чудесном расположении духа. Видимо, потому, что полюбил. Я, кажется, почти постоянно нахожусь одной ногой в Городе, а второй пытаюсь шагать по реальности. В итоге картинки двоятся. Это очень интересно, на самом деле. Однако, если выбирать между реальностью и Городом, — я выберу второе. Из реальности нужно уходить, а в город надо приходить. Все рождаются в реальности, но у них есть возможность прийти в Город. А в Городе никто не рождается, ведь нет такого существа, которое может постичь все душевные блага исключительно по праву рождения.
 Когда-то я боялся любить. Проклятый рационализм поселился мне в голову и вступил в конфликт с душой. Но душа победила. Зачем отказывать себе в самом сильном удовольствии, которое только возможно, держась за бумажку с криво-косо начёрканным календариком? Будущего нет, ровно как и прошлого. Нельзя откладывать всё на ma;ana, нельзя жить в переживаниях о прошлом! Жить можно только сейчас.
 Город живёт в сейчас. Поэтому в нём так хорошо. Очень классно ходить по нему и просто взирать по сторонам. Классно ощущать себя живым! Я желаю всем ощутить это чувство, чувство причастности к чему-то большему, чем скудная реальность. Не нужно стремиться понять, нужно стремиться прочувствовать — это требует Город. Конечно, такой подход подойдёт не всем. Кто-то банально не предрасположен к Городу, а кто-то просто не хочет прощаться с рутиной реальности. Я их не осуждаю, разве что в какой-то степени жалею. Однако кто знает, может, и у них есть свой «город», который мне не постичь.