Один вляпался, а всем страдать...

«Врагов не надо с такими родственничками! Ни на том ни на этом свете житья не будет. Накуралесят с нечистым, а потомкам разгребать до конца света. Бедная девочка…» — шептала бабушка, крестясь и плотнее запахивая платок. А девочка, та самая, что стояла в дверях, вдруг заметила: на старой фотографии в углу у дяди в глазах будто пляшут крошечные огоньки. И тень у него лежала не туда, куда положено — будто тянулась не от лампы, а сама по себе, отдельно.

Девочка поежилась, но не от холода. В доме вдруг стало слишком тихо — даже часы на стене будто перестали тикать, только где;то в углу сухо щёлкнуло, будто кто;то щёлкнул пальцами. Бабушка тем временем достала из сундука потёртую книжку с застёжкой, положила на стол и строго сказала:

— Вот, держи. Это не сказки, не басни. Это памятка рода. Тут всё записано: кто с кем водился, кто что обещал, кому что клялся. Твой дед, царство ему небесное, всё аккуратненько заносил. Говорил: «Пусть хоть один в роду будет в курсе, чтоб не наступить на те же грабли».

Девочка осторожно взяла книжку. Пальцы скользнули по тиснёному переплёту, и вдруг ей показалось, что под кожей шевельнулось что;то живое — будто страницы дышали. Она хотела спросить, но голос застрял в горле.

— Не гляди так, будто привидение увидела, — хмуро сказала бабушка, но в голосе её слышалась жалость. — Привидение тут не самое страшное. Хуже, когда ты знаешь, что беда не откуда;то пришла, а из твоего же дома вышла. Из этих самых стен. И теперь она ходит следом, как тень, и ждёт, когда ты что;нибудь сделаешь не так.

На кухне тихо звякнула ложка, будто сама собой упала в раковину. Девочка вздрогнула.

— А что мне делать? — наконец прошептала она.

Бабушка посмотрела на неё долгим взглядом, потом подошла, поправила воротник, будто хотела укутать, защитить, и сказала тихо:

— Делать будешь то, что никто из них не делал: не договариваться, не обещать, не торговаться. Просто не давай ни слова, пока не поймёшь, с кем говоришь. И держи книжку при себе. Пусть она будет твоим щитом.

И тут фотография на стене снова привлекла взгляд девочки. Теперь в глазах дяди плясали не просто огоньки — там будто кружились маленькие вихри, как в водовороте. А его тень на полу медленно, миллиметр за миллиметром, потянулась к её ногам

Девочка попятилась, но ноги будто налились свинцом. Тень уже коснулась её туфель, и по полу от этого касания пошла тонкая рябь, будто по воде. Она сжала в кармане уголок бабушкиной книжки — той самой «памятки рода». Пальцы нащупали шершавую обложку, и на миг стало чуть спокойнее: бабушка говорила, что в ней есть слова, которые держат тьму на расстоянии.

Дядя улыбнулся, но улыбка вышла не его — будто кто;то чужой натянул её на его лицо.

— Ты всё смотришь, — голос звучал как будто сразу отовсюду, не только из его рта. — Любопытная. А любопытство, знаешь ли, бывает опасным. Особенно когда смотришь туда, куда смотреть не велено.

Он чуть наклонил голову, и вихри в его глазах закрутились быстрее.

условий

Девочка застыла, не в силах пошевелиться. Её пальцы до боли сжали обложку книжки, которая теперь казалась единственным надёжным якорем в этом искажённом мире. Тень дяди уже обвила её щиколотки, словно ледяные пальцы, и по коже побежали мурашки.

— Что ты видишь, дитя? — голос дяди звучал теперь как хор из множества голосов, сливающихся в единый шёпот. — То, что видишь ты, или то, что я показываю?

Вихри в его глазах набирали силу, становясь всё ярче и глубже. Они словно затягивали в себя весь свет комнаты, превращая его в тёмную воронку. Девочка почувствовала, как воздух вокруг сгущается, становится вязким, будто кисель.

Внезапно она вспомнила слова бабушки о том, что нельзя давать ни слова. Сжав зубы, она попыталась отступить, но тень держала крепко, словно невидимые путы. Книга в руках начала нагреваться, и девочка ощутила, как от её страниц исходит слабое, но уверенное тепло.

— Молчишь? — усмехнулся дядя, и его лицо начало меняться, вытягиваясь, искажаясь. — Думаешь, молчание спасёт тебя?

В этот момент девочка почувствовала, как что-то внутри неё пробуждается. Словно древний инстинкт, дремавший в крови её рода, он толкал её к действию. Она медленно раскрыла книжку, и страницы сами собой перевернулись, останавливаясь на записи, сделанной рукой её деда.

Буквы засветились тусклым голубоватым светом, и девочка, не отрывая взгляда от текста, прошептала слова, которые, казалось, знали её пальцы, а не разум:

— Память рода — щит от тьмы...

В тот же миг вихри в глазах дяди замерли, а его тень отпрянула, будто обожжённая. Комната наполнилась пронзительным визгом, от которого задрожали стёкла.

— Ты не должна была помнить! — прокричал дядя, и его фигура начала растворяться в воздухе, оставляя после себя лишь запах гари и пепла.

Фотография на стене с тихим щелчком вернулась к прежнему виду, а в комнате снова затикали часы.