Психбольница

Предварительные замечания.

Все события случайны, все персонажи вымышлены.
Роман повествует о жизни в психиатрической больнице. Кто-то болеет, кто-то лечит. Я разрушаю несколько мифов, чтобы создать свои. Люди не знают (в большинстве своём), кто такие сумасшедшие. Их боятся, над ними свеются. Психиатрия изучает тело мозга, а не душу и сознание.
Психиатрия не лечит диаонзы, она лечит симптомы. «Сбивает температуру». Диагноз это инструмент врача. Не более.
Вторая тема, не менее живая, говорит о философии любви. О любви только и болтают больные.
В романе много абсурда. Credo quia absurdum. Интеллектуалы и аутсайдеры есть будущее философии. Политика и религия, искусство и этика. Социальные темы. Нет, не больных изолируют от общества, но больных от злого общества защищают.

Вы не выйдете из моей психушки, пока не дочитаете роман до конца!
 

Злые тени рвутся в двери
И пугают, словно звери,
Я им верю и не верю.

Злые мысли жить мешают,
Издеваются, играют,
Силу жизни поедают.

Ум в плену, неясность духа,
Вся душа кричит, как шлюха,
Всё подслушивает ухо.

Тремор, паника, тревога.
Врач, сестра — моя подмога,
Излечение — дорога.

Вся проблема канет в Лету,
Скажет кто-то по секрету:
Слава Богу, слава Свету!

1.
Философы сидели на кухне и думали: а не замутить ли нам великую сексуальную Контрреволюцию?

Поставили чайник. Хотелось крепкого чаю; дань мысли Конфуция. Сахара нет, только тульские пряники.

Взял слово Бронька:
— Начнём с Интернета, а там как пойдёт.
Все кивали. Но более в духе товарищаества.
— Во всём виноват Фрейд. Я много читал его. Умный мужик. Но порядочная сволочь, —  сказал Искандер.
— Он развратил человечество. Ему многим обязан вирус СПИДа, — перебил Бронька.
— Каждое слово против Фрейда можно квалифицировать как психическую болезнь! — продолжал Бронька. — Это работает против нас.
— Мы же не муниты, не тоталитарная секта. Мы мыслим здраво. — пояснила Оля.
— А что мы можем сделать? Мы не в Кремле и не в Госдуме. У нас нет рычагов власти. — Приуныл Искандер.
— У нас есть рычаг ума.—  ответила Оля.
— Кому нафиг нужна наша наша сексуальная Контрреволюция? Никто не откажется уже от личной половой распущенности. Секс успешно заменил любовь. И ситуация с каждым десятилетием всё хуже. Извращенцы правят бал. Аборт считается условием свободы. —  Искандер завёлся. — Эти бл... блудницы трахаются с кем попало, а потом убивают жизнь в себе. Это чё: любовь?!
— Тихо, Искандер, мы тут все мыслим одинаково. — успокаивала Оля. —  Мы — единомышленники.         
Бронька добавил:
— Нам нужна кафедра института. Мы должны влиять на молодёжь...
Искандер не мог успокоиться:
— Молодёжь от секса не откажется. У нас нет понятия любви. У нас нет теоретической основы нашей Контрреволюции. У нас нет журналов... Ах, да, Интернет... Этот Интернет подсадил всех на порнографию. Интернет работает против нас.
Оля продолжала успокаивать:
— Мы — искра. Мы зажжём, а там, да, пойдёт. Конечно, мы — не большевики. Нет нужды в социальных потрясениях. Мы скажем в любви, и сказание станет былью. Мы сами плохо и по разному определяем любовь. Да, любовь — не книжное дело. А чё делать?
Насупила тревожная тишина. 

Засвистел чайник на плите. Часы пробили двенадцать раз. Философы погрузились в безмолвное чаепитие. Они радовались своим новым мыслям, они понимали суть бытия, они, кажется, нашли смысл жизни. Их охватила тревога, которую и лечил чай.   

2.
В острое отделение ПКБ №4 им. Ганнушкина поступил новый пациент. Молодой человек лет двадцати. Студент Исторического факультета МГУ, третий курс. Живёт с мамой.   
По виду не очень вменяемый. Всё лепетал про какую-то войну: «... Англичане и французы высадились на Камчатке...»
Уже в пижаме. Укололи что-то для сна. Привязали к кровати в углу надзорной палаты. Лекарство ещё не подействовало, и он начал кричать: «... Наполеон Третий! Наполеон Третий...».
Дежурные ребята и сестра так и обозначили его: «Точно, Наполеон».      
Наполеон через полчаса уснул. Спал хорошо.

То, что он проснулся в палате, его очень удивило. Он ещё сам не до конца не понимал, что происходит вокруг. Двенадцать коек, половина заняты. Бледный потолок и стены. Окна с решетками, за которыми виделись ветви деревьев. Было светло.
Наполеона отвязали какие-то парни, сами они тоже были в пижамах, были старше его. Пижамы их были разноцветные, в клеточку. Наполеон был весь в белом. Как и вся надзорная палата. 
— Первая палата! На завтрак!
— Иди кушать, — сказал Наполеону парень, дежуривший у палаты.
Странные люди медленно пошли по длинному коридору и свернули налево. Кто-то шаркал, кто-то будто крался. Кто-то шагал, как робот. За круглыми столами по три места. Стояли тарелочки с овсяной кашей, кружки с какао. Ели медленно, задумчиво.
Наполеон ел без особого аппетита. Смотрел по сторонам, смотрел на товарищей по палате. Все люди очень странные, кривые, косые. Движения замедленные, лица без эмоций. К нему приходило осознание, где он. Долго ему не дали пить какао. Погнали обратно по коридору, в очередь за таблетками и инъекциями. Наполеон принял препараты, не глядя. Его укутало волнение. Он добрался до своей койки и начал думать.

Накануне его черти гоняли по Москве. Он бродил по территории МГУ на Воробьёвых горах. Приставал к студентам и студенткам со всякими глупостями.
«Ломоносов уже дошел до Москвы?» «Николай Первый стал Царём всех славян или нет?» Поехал на Красную площадь, подошел к Спасской башне, просил пригласить Путина; охранник был озадачен такой просьбой, отошел, посоветовался с товарищами, послал вопрошавшего в сторону Китай-города. Наполеон не спорил. А как бы поступил исторический Наполеон?
Наполеон ещё не стал Наполеоном. В обычной жизни его звали Евгением. Женя. Перед госпитализацией он не спал трое суток. Наглотался глицина, запил пивом; это он сделал для того, как ему казалось, чтобы быть посмелее с девушкой, в которую был тайно влюблён, — собирался признаться в любви, волновался. Накопилась усталость: он фанатически отнёсся к написанию курсовой (что-то о Крымской войне), долго засиживался в библиотеке, работал на компьютере до глубокой ночи. История связывалась у него с современностью (тот же Крым, тот же Запад). Политические новости сводили его с ума. Он начал винить себя во всех войнах на планете. Он понимал, что с ним происходит что-то плохое.
Мама Жени не могла не заметить изменение в поведении сына. Она выключала его компьютер в десять вечера, укладывала его спать; но уснуть он не мог. То, что он говорил, нельзя было назвать здоровым мышлением. Женя сам согласился на больницу. Его долго определяли в отделение: в острое или слабее. Его посмотрел профессор. Всё-таки острое.
Свои конституционные права он знал.

Мама оставила его. Никакой собственности у него не осталось — только казённая белая пижама. Даже крестик сняли. Женю помыли. Какой-то дед довёл его до отделения. Они вышли из лифта, словно через портал в другой мир.

3.
Были тяжелые сумерки. Уже возникла полная луна. Она вглядывалась в земные дела. Иногда Луну теснили тёмные облака.
Бронька, Искандер и Оля разожгли костёр в городской части леса. Огонь пылал, готовый принять ведьму. Горела бумага, хворост, загорелись поленья (всё от той же искры). Философы символически бросили в бескомпромиссный пожар книги Фрейда, Маркузе, Райха, которые у них были. Пламя сожрало их. Но мало убить Фрейда. Его надо забыть.
Бронька, Искандер и Оля взялись за руки и закрыли глаза. Хором они произнесли:
— Клянёмся положить все силы и саму жизнь на алтарь борьбы с мировым развратом. Мы молоды и сильны. Европа погрязла в разврате, мы спасём Европу. Мы спасём Россию. Наваждение человечества закончится. Мы за брак, семью и любовь. Долой врагов сексуальной Контрреволюции! Мы — искра, грядущая во спасение мира. Наша цель ясна. Наша надежда крепка.
Amor vincit omnia!
Философы надрезали большие пальцы правой руки и капнули каплей крови в огонь. Затем они потушили костёр, из него вышел дым — дух решимости. Разошлись философы молча.
Только вечером они зашли на форум интернета и обсудили свой дьявольский план. Настоящие заговорщики. 

4.
Порою мы предвзято думаем о людях по их фамилиям. Так девушки часто выбирают женихов по звучанию фамилий, которые собираются взять себе. Забавно, как некоторые выбирают однофамильцев. «Козлова (Козлова)».

В остром отделении ПКБ № 4 им. Ганнушкина у врачей были странные имена.
Заведующая, Джуна Николаевна Махно, доктор медицинских наук, Дик Иванович Фрейд (внучатый племянник венского доктора, как поговаривали, но точно не знал никто), кандидат медицинских наук, Владимир Дмитриевич Девственник, профессор Карл Маркович Извращенник. Всё это лишний раз смущало пациентов, но делать было нечего.
Первая палата жила своим чередом. Ребята уже привыкли к обстановке. В палату сквозь решётки заглядывало любознательное солнце.
Евгению сказали, что его врач — Махно. Как студента Исторического факультета это обстоятельство озадачило его. «Меня лечит Махно! Лучше сокурсникам об этом не рассказывать. И почему Махно? Почему не Петлюра, например?»    
Ваня и Гоша поступили недавно, где-то с неделю. Молодые люди, только в отличие от Жени они учиться не хотели. Они тоже заморочились на имена и фамилии врачей.
Ваня заинтересовался:
— Гоша, тебя лечит Фрейд?
— Да, Ваня, это так. — ответил Гоша.
— Но Фрейд давно умер! — не унимался Иван.
— Как умер? Когда? Я с ним вчера разговаривал! — выпалил Гоша.
— Ты вчера разговаривал с Фрейдом? — удивился Иван.
— Да. А что такого?
— Да нет, просто...

Был и ещё пациент, который совсем ничего не понимал в устройстве работы отделения. Лёша Горохов. Самый простак.
Ваня спросил:
— Лёша, ты знаешь своего врача?
— Нет, а что нужно знать?
— Да. Твой врач — Девственник.
— А почему мой врач девственник, а не с сексуальным опытом?
— Ты не понял. Это фамилия: Девственник.
— Фамилия?
— Род Девственников.
— ... Послушай, но если в роду все девственники, как же он появился на свет?
— Ты не понимаешь! Девственник — это обычная белорусская фамилия!
— А что в Республике Беларусь все девственники?
— Всё, Лёша, я не знаю, как тебе объяснить...
Лёша через некоторое время добавил:
— А знаешь, девственность — это серьёзно. Нужно хранить целомудрие до брака. Это необходимо. Иначе блуд. Иначе разврат. Разврат же убивает душу.
Ваня, конечно, одобрил. Но тут лицемерно кривил душей.

Ваня не уставал общаться:
— Женя...
Тот почти спал.
— Женя.
— Да?
— Женя, а тебя смотрел Извращенник?   
— Какой ещё извращенник?
— Профессор Извращенник.
— Слушай, Ваня, не лезь ко мне со всякой ерундой. Тут вся палата извращенники. Тут от этого и лечат.
— Вот книга.
Женя посмотрел книгу. «К.М. Извращенник. «Себестоимость либидо у гомосексуалистов», Москва, 1999 год, «Издательство Гомиков». Женя завис, погрузился в думы.
Остальные не общались, размышляли о своём молча.   

5.
Оля и Искандер остались одни. Всю ночь они боролись с развратом, но разврат победил их. Бронька знал. «Предатели! Они предали идеалы Контрреволюции!»
Бронька плакал. Слёзы наворачивались, словно туман. Шёл вчетвером по Москве, и только вечерние огни понимали его. Незаметно для самого себя он прошел от Ленинградского до Ленинского шоссе. Вдруг у него появился замысел. «Контрреволюция начинается сейчас!» С этой мыслью он зашел в ближайший секс-шоп. Осмотрев «ассортимент», Бронька бросил в витрину припасённый кирпич. Продавец (дюжий мужик) напал на хулигана и скрутил его. Вызвал полицию. Бронька взвыл:
— Отпусти, сволочь! Мерзкий развратитель!
— Сиди, придурок!
— Отпусти, гад! Сам-то знаешь, что продаешь?!
—  Чё, никто не даёт?! Совсем кукушка в голове засела?
— Враг Контрреволюции!
Продавец заткнул Броньке рот.
Через четверть часа прибыла полиция. Полицейский спросил:
— Этот?
— Да. Витрину разбил.
Броньке освободили рот:
— Что в тюрьму решили сдать? За идею страдаю!
— За какую идею? — удивился полицейский.
— Грядёт сексуальная Контрреволюция!
— Что? Какая нахрен революция?
— Мы отучим вас от разврата! Мы спасём вас! Секс — это зло!
Полицейский обратился к продавцу:
— Он что, невменяемый?
— Похоже на то.
— Что же, отвезём в дурку, а там разберутся. Спасибо за задержание.
— В дурке ему самое место! Хорошо, что мы застрахованы.
Продавец подписал необходимые бумаги.

Броньку присягнули наручниками к лежаку в луноходе полиции. «Развратители! Сволочи! Подонки! Я вас всех ненавижу!»      
В острое отделение ПКБ №4 им. Ганнушкина поступил новый пациент. Безработный. Живёт один. Лет около 26. Была ночь. Дежурный врач, похожий на ветеринара, осмотрел его. В вену вкололи феназепам. Буйный на вязках быстро уснул. Перед тем, как полностью отключиться, он прокричал:
— Контрреволюция!

6.
Это была вторая ночь для Жени и первая для Броньки. Их койки были рядом. Женю, который быстро обжился, испугало такое соседство. Но вечером кричал не один Бронька. Гоша —  толкинист призывал «светлую силу». Дед один орал что-то о политике. Для Жени все эти крики слились в один текст, в один бред в его голове. Впрочем, лекарства скоро подействовали; Женя ощутил счастье, которое даруется нам перед самым сном.
Опять утро. Опять день с шизофренией. Целый проклятый день.
Женя шёл на завтрак уверенно. Даже Броньку взял под руку. Бронька утром вёл себя хорошо, его по пробуждении сразу отвязали. Он тоже, как и Женя накануне, думал о прожитом дне. Да, психонул, да, потерял контроль над собой.  И что же, сразу в дурдом? Его утешало знание, что в Российской Федерации запрещена карательная психиатрия. Ел задумчиво. Как же его угораздило сюда попасть? И, самое главное, как отсюда выбираться?
Бронька в своей молодости закончил кафедру этики Философского факультета МГУ. Уже тогда он «боролся с развратом»: спорил с профессорами, увещевал сокурсников и сокурсниц, сам выступал с короткими импровизированными лекциями перед длинными лекциями преподавателей. Писал стихи.

Есть резинка в форме круга...
Ну, а есть душа у вас?
Ненормальные вы люди:
На душе противогаз

НЕТ, не ради размноженья,
Говорю всё это я!
Много будет вожделенья,
Но забудете себя.

"Безопасный "пол" - ваш выбор"?
Это про полупаркет?
Разъярённый дикий тигр,
Нарушаю паритет.

Похотливые душонки!
Всё вы дети сатаны!
Начинаю с ним я гонки
Ради собственной страны.

Убивать кромсать и резать
Ради собственных сердец,
Тем посмев разврат зарезать,
Засолив как огурец.

Инквизиция не дремлет!
Всю резину на костёр!
"А любви кто не приемлет?" —
Гильотины смех остёр!

Не развешивайте уши
Друг подруге, наркоман!
Не позволю больше души
Продавать за злой обман!

Я в любовь всё так же верю,
Хоть немного еретик.
Свою душу не доверю,
Ведь я в мир не зря проник!

Так себе стихи. Но сколько пафоса, энергии!
Девушки уважали его за такую позицию. Фотографировались с ним. Он — не озабоченный, он — не такой как другие парни. Он — рыцарь. Но быть его девушкой не решалась ни одна. Сам он влюблялся, писал и чисто любовную лирику (без всяких социальных идей). От влюблённости у него немного срывало крышу; он оставался рыцарем, поэтом, философом. Другие парни не видели в нём серьёзного соперника. Бронька был женихом, да, но Женихом с Большой буквы. Столько чистой романтики, столько любовного целомудрия. Его Невеста, наверное, слишком идеальна. Он искал её в земных девушках, но от этого, как было замечено выше, немного сходил с ума; великой любви его сердце не выдерживало. Приближающееся Счастье было его ловушкой. Такой психотип, такое проклятие.
Однажды он страшно влюбился. Сокурсница Настя. Похожа на «тёмненькую» из «Тату» (только причёска другая — пучок волос). Русская, родом из Рязани. Ей и писал стихи. Нет надобности приводить их здесь, это слишком личное, там даны имена, крепко вплетённые в слог лирического героя, и имена эти реальные.
Бронька и Настя оказались в одной группе. Их история похожа в чём-то на историю  Евгения. Первая студенческая любовь (не считая первой детской и второй отроческой). Ещё не замутнённая. Когда Настя обнаружила, что нравится Броньке, стала соблазнительно одеваться. Золотая на цвет майка, открытый пупок, золотая короткая юбка — открытые ноги. В юноше пробудилась какая-то невинная похоть, которая обошла разум и сердце, кривым путём вошла в душу. Золотой кумир, от прикосновения к которому сам становишься золотым. Он мнил в ней Ангела света, вестницу богов. И боялся её. Всё рушилось, так и не начавшись. Месяцами он мучил и её, и себя. Да, вместе работали в библиотеке, да, вместе ели в столовой, часто сидели рядом на лекции. Но он молчал, словно впившись в стихи молчащего русского поэта.
В итоге, она увлеклась другим. Её очаровал другой. «Загипнотизировал прикладной психологией». И переспал с ней, о чём подробно рассказал Броньке. (Бронька хотел подраться с развратителем, но малодушно струсил.) В тот вечер рыдал под Баха и Бетховена. И тогда-то Броньку посетила мысль «о вечной борьбе с мировым развратом». А Настя, как с цепи сорвалась; стала отдаваться всем подряд; каждый месяц — новый любовник. У Броньки язык не поднимался назвать её субъект точным предикатом. Он оставался её другом, и даже в чём-то — исповедником, хотя и не прощая ей грехов, не мог осудить. Он, видите ли, любил её. И ненавидел всё другое.

7.
Психиатры — тоже люди. Джуна Николаевна приходил в возглавляемое ею отделение всегда точно — в половину одиннадцатого. Барская русская шапка, тёплая чёрная шубка на меху, шикарный розовый шарф. Сапожки на каблуке, а каблуки, как копыта.
Так случилось, что у неё не было ни мужа, ни детей. Обида юности. Возможно. Медицина как призвание увлекала её полностью. Она помнила всех пациентов и даже тех, — кто лечился не так давно. Больных не забудешь, яркие личности. Трезво оценивала силу и компетентность других врачей, которым отдавала  более простые случаи. С поступившими беседовала для начала сама. Ну, или именно с теми, кто мог мыслить здраво. Тот, кто не понимал ни себя, ни окружающих, лечился не зная, что его на самом деле уже кто-то лечит — назначает лекарства. Ведь таблетки так просто не выдают; но мышления, чтобы понять это, многим не хватало. Да и опыта не было. Так судьба невидимой рукой всю жизнь врачует нас.
Джуна Николаевна моталась по административным делам. Совещание могли назначить в произвольное время, в любой момент мог раздаться звонок. Не всегда она успевала пообедать, хватала припасённый бутерброд.
Приходя домой, она кормила кошку. Точнее, кота. Чёрный мейн-кун, словно булгаковский кот Бегемот, бродил по квартире украдкой, разгонял нечистую силу. Он всегда её встречал, страстно тёрся о ноги. Был здоров этот кот; как врач человеков Джуна понимала и общую логику ветеринарии.
Звонила сёстрам. Читала «нетленки» Карла Марковича. Да, он когда-то учил и её. С ним всегда было приятно обсудить научные, философские и житейские вопросы.
Телевизор она не смотрела (пошлости и политика). Много читала на ночь. Но думала не только о работе. Дома, в её спальне висели картины непонятых абстракционистов. Она часто смотрела в глаза своему портрету, который по памяти написал один мечтатель. Она не видела причин для хандры; зная себя  как себя-для-себя и как своё сознание-предмет, погружалась Джуна в некоторую феноменологию. И правда, она как человек мыслила, существовала, знала задачи и потребности, но и вместе с тем понимала себя как объект  собственного взгляда на себя. Она понимала материю мозга, знала, что от чего берётся, предоставляла все процессы, знала множество препаратов и их влияние на нервные медиаторы, на отделы мозга; но и была сущим разумом и духом, когда увлечённо читала художественную литературу и классиков отвлечённой мысли. Джуна была тем искомым врачом, который мог лечить себя сам. Ясное, как стекло, сознание понимало себя как обыденное, и плюс к этому знала все ходы и выходы психического отклонения. Дух её не знал отчуждения, гармония с самой собой могла бы вызвать зависть даже весьма состоятельных людей.
По вере она была православной. Не скрывала золотой крестик на шее.
Не было семьи и потому, что Джуна много знала про скандалы в семьях, о страданиях из-за любви. Впрочем, её личная жизнь, её чаяния никого не касаются.
Заведующей её назначили по её научным интересам. В диссертации «Криминальная и уголовная психиатрия. Судебно-медицинская экспертиза» она задним числом рассматривала случай «лечения» маньяка А.Р. Чикатило. В работе она доказала, что само «лечение» было в корне ошибочным. Что он обманул врачей. Что его агрессия явно говорила о сознании и понимании своих преступлений, что состав преступления имел место. Его «поведение» нельзя было списывать на  продолжение личной обиды ранней сексуальности. Он был женат, работал. Следовательно, его сознание было ясным и в момент изнасилований. Он не мог постоянно контролировать себя, да. Но он и не пытался бороться со сторонними приказывающими мыслями. Когда человека лечат, то в любой области медицины важно, чтобы сам болящий помогал врачу лечить себя.  Чикатило и не старался, сохраняя свои преступные мысли в одинокой тайне; он и не хотел «выздороветь», отказаться от своей мании. Защищать такую диссертацию сложно, но тем болеет интересно, — когда разворачивается страстная дискуссия. Острое отделение, которое возглавила Джуна, нуждалось в таком специалисте по агрессивному поведению, в сотруднике, знающем статьи законов и кодексов.
Миловидная и такая боевая женщина.

8.
— Слышь ты — девственник из Белоруссии — одевай халат и иди к врачу! — сказал чей-то командный голос. Лёша Горохов порадовался за новое событие. Так-то в палате скучно; из прогулки только, когда идёшь по отделению в столовую. Хотя и такая прогулка была не всегда: еду могли принести в палату, если кому плохо было. Можно нарезать круги по палате; она обширная. Можно заниматься медитацией (если знаете как), можно отжиматься и приседать. 
Алексей Горохов. Тоже романтичный человек. Точнее был. Его платонические чувства не нашли отклика у девушек. И он стал ходить по шлюхам, ища истину в плоти.  Ничего замечательного в этом нет (и даже не потому, что ЗППП), но он поддался. Бравые мужики и развратные старикашки всё вменяли ему — иди к шлюхе.  Его нравственный императив боролся с этим желанием, с этой мыслью.  Он ещё не верил в Бога, но сердце было чистым (закон Божий внутри у всех). Одноклассники как-то на день рождения подарили ему коробку презервативов. Да и визуальная, виртуальная порнография разжигала в нём рукоблудие. И чтение (не будем рекламировать Сочинителей). И вот, значит, шлюхи.
Дабы не докучать читателю, мы опустим здесь описная, которые отравили бы мёд нашего непорочного повествования (прошу не сомневаться на этот счёт, я бы мог описать, но это излишне). Скажем кратко. Шлюхи доставались и старше, и младше. В своём преступлении они не видели греха. Деньги на них как-то находились.
Одну, самую первую, он хотел «спасти». Дарил розы, водил в кино на мультфильмы, ели суши, ходили в православные храмы и на каток. Та падшая женщина (с низкой социальной ответственностью, как говориться) не могла не жить страстью. Блудница без раскаяния. Она быстро росла по «карьерной лестнице», оказывалась в постели с видными олигархами. Другие проститутки Лёши оставались наивными дурами, первая же стала блудницей по убеждению, по стилю жизни и по «призванию».  У неё не было имени. Она перепробовала все пикантные прозвища (Жанна, Лола, Котя, Анджелла, Викуся и т. п.), забыла, как её обозначили родители. Друзей-парней не было. Подруги не знали про её тайны. Училась на психолога («психология семьи»). И дай Бог, чтобы  она оставила всё плохое, стала бы нежной женой и доброй матерью. Для Лёши же она стала настоящим грехопадением. И он винил себя, и грех этот он не мог себе простить, поедал себя в страшной депрессии, пока не обратился в великому сердечному Лекарю — ко Христу. Лёшу крестили.  Он плюнул в рожу дьявола. Но слишком увлёкся. На лечение попал, потому что Христом мнил себя. Имя «девственник из Белоруссии» ему импонировало. Он мечтал бы остаться девственником, вечным девственником. Да корни его где-то в Белой (чистой, нетронутой растлением) Руси.
— Алексей, проходите, — сказал Владимир Дмитриевич. В кабинете сразу бросались в глаза большие часы. — Садитесь.
Лёша сел. Немного стучало сердце.
— Вы понимаете, где находитесь?
— Да. Больница имени Ганнушкина,  Москва, улица Потешная.
— Хорошо. Вы примате, почему у нас оказались?
— Потому что я — мученик?..
— Нет, не поэтому. Вы устроили погром в  Сретенском монастыре.
— Погром?! Я проповедовал, учил!
— А с дьяконом почему подрались?
— Он помешал причаститься!
— Агрессию к нему чувствуете?
— Да!
— Я Вам назначаю один препарат. Успокоитесь. А теперь Вы свободны.
— Свободен?
— Да.
— Ещё один вопрос.
— Да?
— А Вы — девственник?
— Да, это моя фамилия?
— Нет, я о том,  был ли у Вас сексуальный опыт?
— Все путаются. Вас не должен волновать мой сексуальный опыт. Идите.
Алексей вернулся в палату.

9.
Порнорежиссёр Андрей Арсеньевич Чертовский закончил Московскую Международную Киношколу по мастерской режиссёров кино и операторов (в кулуарах назывались так: «режоперы»), но на кинорежиссёру во ВГИК не поступил. Так и началось его гадкое дело, безумный бизнес.  Гений дурной, фальшивой эротики, мастер постельных (по стилю пастельных) сцен, сам он был от природы скопцом, «клубничку» же любил.  Своим натурщицам и натурщикам он ничего не платил. Актрисы и актёры  относились к этим съёмкам  как к волонтёрскому делу, «работали» для сладострастия (особенно юноши; женщинам всё-таки иногда платил). «Труппу» он подбирал через социальные сети. Искал женское «мясо», «тело». Падшая эстетика, антихрист кинематографии. 
Порнорежиссёр зарабатывал много. Так много, что для сцен начал снимать залы городского музея в ночное время (город, название музея не укажем). Директор музея — лысый толстый чиновник — на лапу брал много, но оно того стоило. Насмешка над культурой, издевательство над искусством. Злодей Андрей записывал распутные сцены на фоне Античности и Возрождения. Сам они снимал одежды свои, голым держал киноаппарат.
Хотя А.А. был относительно здоров по психике (его, по крайней мере, ничего не беспокоило), он, конечно, был мрачным безумцем. А вот его племянник — герой всех его фильмов — сошел с ума конкретно. Ваня Чертовский «усердно работал», дышал этой отравой. Отравление самой сути эроса. Иван зависел от страшного наркотика — внебрачного секса, похоти адской.
Порнография постоянно стояла перед глазами. Всё длинное и продолговатое ему мерещилось как «лингам»; всё отверстое, каждая дыра — «йони». Закрывая от всего этого глаза, он видел воочию женские груди, «аупариштаку» и прочую пошлость. Некуда было деваться. В перерывах между съёмками он блуждал по интернету в поисках вдохновения на личный разврат — мастурбацию. Кажется, и самые сны ему режиссировал А.А. Жил Иван на подачки от грозного дяди.

Так больше продолжаться не могло. К идее лечения Ваня пришел сам.  Родители давно умерли (черноморский курорт, автокатастрофа), из родственников только дядя, барон зла. «Работа» стала помехой для всякой другой эротики, для всякой подлинной половой любви. Ваня никого никогда не любил; женщина была для него лишь физиологической функцией, не человек, а кукла. От порно разум помутнел. Остроту отделения Ваня выбрал сам. В больнице он никому не рассказал про свою тайную — явную — жизнь. Пусть считают простым дурнем. Может, какой психолог вытянет психа из личного горя (а ведь Ваня рыдал о своей судьбе, когда видел свою жалость после искусственного оргазма). Иван оказался общительным, душой компании в своей палате.
Первый раз общаясь с заведующей, он боялся признаться, что и она ему вожделенна. Жаловался на сон и аппетит, на навязчивые мысли (характер не сообщая). Джуна списала горе и печаль на жизнь без родителей. Может ли таблетка спасти душу?
Ваню взялся лечить Д.И. Фрейд.      
 
10.
Порноактёр Ваня Чертовский, Женя Наполеон, контрреволюционер Бронька, «белорусский девственник» Лёша Горохов и толкинист Гоша оказались в одной лодке, в одной беде. Все одного поколения. У каждого был свой цвет волос, свой типаж лица. И свой рабочий диагноз. Тоскливые люди в тоскливом месте.
Посреди дня привели пьяного. Еле держался на ногах. Уже в пижаме. Было похоже, что подобрали бомжа, вымыли его. Мужчина лет 45-ти. Григорий Шишков. Кто таков — не известно.
Положили в дальний угол, постель Наполеона убрали на кровать подальше от поступившего. Шишков сразу захрапел. На руках вязки. Начались досужие разговоры.      
Прошел слух, что это профессор  МГУ.  Толковали также, что алкоголик. Женя методом индукции сообразил, что профессор этот, скорее всего, преподаватель-химик; на работе всегда есть доступный спирт. Эту теорию подкрепили разговоры, которые вели между собой медицинские работники.  Видимо, не только студенты сюда попадают. Вопрос в том, чем он так набедокурил, что попал в острое. Можно было просто отоспаться на выходных.
Судачили недолго. В конце концов, всегда кто-то поступает, кого-то переводят.
Наполеону принесли шахматы. Только не отдали. Для надзорной палаты ещё рано. На тумбе Гоши стояло есть рулонов зелёной туалетной бумаги.
Шишков в пустоту спросил:
— Ну, и как здесь живётся, пацаны?
— Здесь ад, — высказался Лёша Горохов. — Мы тут мучаемся, чтобы после смерти не мучиться в настоящем аду.
— Не слушай его, он Богом себя считает, — отрезал Ваня.
— А вот и нет! Я — самый простой православный христианин. Он достал картонную иконку с Богородицей. —  Ей молюсь о здравии.  Всем она скоро помогает, за всех молит Сына Своего. Надежда верующих, тех, кто крещён. В истинной вере. Молит за оставление грехов. «Богородице Дева, радуйся...»
— Больница психиатрическая — не место для религии. Тут ересь, богохульство, — прервал  Чертовский.
— Богу можно молиться везде.
Бронька вспылил:
— Вы — святоши пуритане — сами большие грешники. Вы грешите, лбом об пол бьётесь, лобзаете иконы, исповедаетесь, потом снова всё то же — грешите, грешите. Смысл в этом есть? Вы каетесь с надеждой, что будете грешить снова. Особенно в делах похоти.
Горохов обиделся:
— Жизнь души человека — борьба Духа Святого и субстанции зла. Мы боремся всеми способами. Мы больны. Церковь для больной совести падших людей, а не для здоровой беззаботной души. Это и есть спасение — Спасение от греха.
— За разврат должна быть ответственность!
— Церковная жизнь и есть ответственность!
Молодые люди разговорились. Морды раскраснелись, как у сеньора Помидора.  Уже кулаки сжимали. Медбрат Михаил доходчиво вразумлял их:
— Хватит о религии. Тут не место для про проповеди. Будете драться, — привяжут и уколют чего-нибудь.

Шишков только удивился. Не слыхал он нигде таких разговоров. Да и Боге как-то не задумывался.
Нет, тут не было религиозной войны. Даже в зачатке. От разговоров страдал только Наполеон. Женя стал думать, что Богом наказан, отчего поднялась тревога. «Отсюда, похоже, только одна дорога — в морг». Но нет, хочешь — не хочешь, а за жизнь и за здоровье психики здесь будут бороться со всей серьёзностью. Тут не тюрьма, не казарма. Не ад и не рай. Просто больница. Женя молод, в принципе здоров — соматической стороной. Вся жизнь впереди. Выпишут, выпишут. Молодой организм ещё не устал от препаратов, не привык к ним. Не Бог отправил его сюда, а всего лишь — болезнь. Женя критически относился к своему состоянию. Вся петрушка этой болезни заложена в нервных клетках и способах передачи энергии между ними. Смысл жизни лекарства не откроют. Ни игла наркомана, ни водка — не спасут от бессмысленности бытия. Сама жизнь отроет, то, что даёт сладость Духа. Это сложный путь — обрести гармонию. И хитрости изменённой формы сознания — это враги Духа. Познать надо самого себя — в лучших традициях Сократа.
   
Женя знал: «Всё получится!» В 18:00 пришла мама.

11.
В лице матери сразу видны скорбные, испуганные глаза. «Как ты здесь?!»
На белую пижаму одет халат; одеяние, как у Наполеона. «Привет, мам!»
Она достала бутерброды и питьевой йогурт.
— Здесь плохо, мам. Здесь даже из палаты не выпускают почти: только на еду и в туалет. И на таблетки.
— Бедненький! Как тебе другие пациенты? Не обижают?
— Нет, только кричат по вечерам.
— Привезу тебе беруши. Сам-то как: лучше? Больше о курсовой не переживаешь? Не переживай. Я была в деканате. Тебе дадут академический отпуск. С первого сентября всё снова пройдёшь по программе. Зачёты у тебя сданы все, даже экзамен по языку сдал. Ты молодец. Отдыхай здесь, отдыхай. Беседовала с заведующей; тебя скоро перевернут в обычную палату. Тогда буду тебя забирать на выходные домой. Дам тебе плеер. Возьмёшь книги. Только не по истории Крымской войны. Будешь читать что-нибудь художественное. Философию тебе тоже не дам. Разум должен отдыхать.
Пока мама говорила, Женя уплетал бутерброды. Запивал клубничным йогуртом.   
— Привези мне «Мастера и Маргариту».
— Куплю, привезу. А не слишком ли резко? Книга тяжелая. Там про дьявола.
— Будет кого потроллить. Есть у нас один религиозный.
— Лучше не смеяться над больными.
— Это как шутка. Ирония. Не со зла.
— И всё-таки.
Они ещё долго обсуждали тему психиатрии в русской классической литературе: Гоголь, Достоевский, Чехов, М. Булгаков. Плюс авторский перевод «Лолиты». Тут тоже диссертацию напиши-ка.
Мама — это всё. Любящая мать прекрасна, такая тут эстетика. Мать — это призвание. Нет, она не спихнула Женю в дурку; она понимала необходимость этой меры. И сама она вытащит его оттуда, если надо: забрать можно всегда. Лишь бы в отделении было комфортно.
— Ты кушай, кушай. Завтра тебе ещё колбасу привезу. Хочешь беляш, сосиску в тесте?
— Да, мам.
— И не бойся никого. Здесь больница, а не ад. Медбрат здесь дюжий. Михаил Гаврилович Бугай. Я его видела: крепкий мужик. Держись ближе к нему, и никто не обидит. Потом ещё шахматы получишь (сейчас нельзя). Чтобы уж совсем ум не расслаблять, поиграешь А ещё тебе шоколадка и пакетики чая. Чай сдашь на Пост. Его по времени будут выдавать, как сигареты (чифирь запрещён). Шоколадкой можешь медсестру угостить, чтобы относилась лояльно.
— Угу, — говорил Женя, поедая продукты. Бутерброды: хлеб, копчёная колбаса, плавленный сыр и свежий  огурец. Время свидания подходило к концу. Хорошего помаленьку. Опять идти в палату к этим идиотам. Ещё вечер с ними надо прожить.
Ещё таблеток ждать до девяти. Пока ждешь — с ума сойдёшь.   

К Броньке тоже было посещение.

12.
Искандер и Оля пришли навестить Броньку. Решились. Не без опаски. Чувствовали и свою вину за то, что он попал в сюда.
Бронька знал, что это они (друзей более серьезных у него не было). Идя от палаты по коридору, он задумал, что сказать, и первое, что он им прогремел, было такое слово:
— Предатели!.. 
Те опешили, знали, что с этого начнётся. Стояло молчание. Дикий взгляд Броньки выдержать было трудно. Наконец, Искандер решился:
— Мы с Олей поженились. Нас не в чем упрекнуть.
Бронька знал все ответы на все реплики, которые он уже сто раз продумал:
— И всё-таки вы — жулики! До брака нельзя, никак нельзя!
Искандер безнадежно пытался сорить:
— Мы — слабые люди; такие как все.    
— Это никак вас не оправдывает! — всё грохотал Бронька, — Вы предали идею священной войны!
Вмешалась Оля:
— Мы — твое союзники, Бронька! Мы дадим урок и опыт семьи, путь семейного счастья в деле любви.
Бронька на миг задумался, потом произнёс:
— М-м-м, я вас понимаю, но не совсем одобряю. Не могли неделю потерпеть?! Ладно. Спасибо за апельсины.
Бронька прогнал их. Апельсины взял в палату. Он не любил апельсины, потому что их долго чистить. «Путь семьи...», — всё думал он, наш бунтарь.

Искандер и Оля расписались без всякого торжества. Так и решили: тайно от всех (кроме Броньки). Просто в государственной конторе.
В первую брачную ночь он месил, мял её добрые груди (стоп! стоп! стоп! Некрасиво лезть в чужую постель, тем более — в таинство; автор обещал не описывать подобные вещи). Просто тёплая, нежная, супружеская близость. Серьёзная, как наши животные истоки. Но, не взирая на серьёзность, они продолжали смеяться. Сам процесс означал нечто комические, шутка плоти homo sapiens'а. Супружество свято. Точка.

Медовый месяц они провели на курортах сыпучего Туниса. Патриоты Карфагена. Воочию они видели Броньку римским сенатором в Римской Думе: он всегда заканчивал свою речь одной риторической фразой: «А ещё я считаю, что разврат должен быть уничтожен!»
Бронька, завёрнутый в мятую тогу, вещает с трибуны. Блистает белое на теле. Буйные кудри чёрные, вьющиеся. Безумные глаза политика.
РАЗВРАТ ДОЛЖЕН БЫТЬ У-НИ-ЧТОЖЕН!
Идея борьбы с развратом оставалась в умах молодоженов в той же степени. Тунис — мусульманская страна, а на пляжах немецкие женщины загорают, не прикрывая грудь. В отелях свои законы, отель — государство в государстве (вдалеке от моря ходят обычные мусульманки, — всё чёрное скрывает тело; такие контрасты). Искандер и Оля не смотрели на бесстыжих дам. Хотя и на Волге полно нудистских пляжей. Полиция уж и не гоняет. А сколько вызывают смущения в неокрепших сердцах!
Нет, нет, они ещё родят детей, много детей — назло самому демону разврата, Асмодей будет попран. Назло демографии Мальтуса. По просьбе президента России.
Первое чадо они зачали в номере № 11, где окно выходило на Средиземное море. Было в этом зачатии что-то из Древней Греции. Мистическая мистерия. Тайна жизни.   
      
13.
Пьяный профессор (из МГУ, а не из ПКБ) хорошо проспался. Сюда он попал, поскольку бил жену. Они всегда дрались, особенно в новогоднюю ночь. Дрались на ножах, до синяков и крови (хорошо, что у них не было детей). И он ей изменял, и она ему изменяла. Профессор химии — ещё не святой человек. Надобно отвлекаться от личной жизни всякого человека: от простака до гения, если мы оцениваем культурные заслуги. Иначе в них можно разочароваться и похоронить их для себя. Так, Бронька уже похоронил Александра Пушкина и Льва Толстого. Звали профессора так: Григорий Афанасьевич Шишков. Из хобби: увлечение философией. Когда он проснулся, ему показалось, что он на небесах (вчерашний день вылетел из головы). Белые пижамы, белые халаты — ангелы ли это?
— Первая палата, на обед!
Шишкова развязали. «В раю есть обед? Манна Небесная?» Его до столовой сопроводил Бронька. Вдруг в голову Броньки пришла какая-то шиза:
— Дяденька, Вы не маньяк?!
Шишков чуть не упал, но быстро сообразил:
— Конечно, маньяк! А ты как думал?!
— Вы шутите?
— Я серьёзно! Мы в аду: я — потому что маньяк, ты — потому что хулишь на Церковь. — Григорий улыбнулся.
— Ну, и шуточки у Вас, дядя маньяк!   
Так он и остался в памяти Броньки: «Дядя Маньяк».
— Мы в крематорий идём, молодой человек?
— Нет, Дядя Маньяк, мы идём в столовую.
— А-а-а. Понимаю. Мы живы. Слава тебе, Господи!
— Сядем рядом. Сегодня среда, следовательно, будет борщ и пюре с котлетой на второе.
Ели молча. Только Гоша чавкал. У кого-то обжорство (брал добавки супа), у кого-то нет аппетита. У Жени кружилась голова; до столовой его проводил медбрат Михаил. Больного с таблеток в разные стороны мотало, он оступался. Медведь-шатун. Его вернули в палату, и там покормила медсестра Жаклина. Заставляли есть. Кое-как съел всё. Укололи. Наступил сон-час — повод для раздумий.   

14.
В палате завязалась беседа, диспут.

— Слышь, Бронька! Как ты смеешь судить других людей? — спросил христианин Лёша Горохов.
— А как ты смеешь судить меня?! Я сужу не людей, а явления.
— Нет, Бронька, ты судишь именно людей, индивидов. Ты — фарисей, Бронька. Ханжа в халате. Лицемер! Ты, Бронька, — пустосвят.
— А ты, что? — за разврат! 
Вмешался мужчина (самый старший в палате), недавно поступивший, Григорий Шишков:
—  Бронька! У тебя в голове тоталитарная секста. Тебя не оспоришь: все, кто спорят, — заклятые враги. Так до здоровой истины не добраться.
— Да, я часто думаю, что всех вокруг люто ненавижу. Вот и сейчас я так настроен. Ненавижу! Особенно — врачей. А я потому ненавижу, потому что люблю. «Всех люблю на свете я — вот такая я свинья!» Любовь и ненависть — одно: одно разжигает другое. Жена бьёт мужа, но и любит. Потому и бьёт. Разврат, а не ненависть, — вот противоположность любви.
Григорий Шишков выпалил:
— Софистика! Феназепам тебе в вену, Бронька!
— В смысле?
— В смысле, всего самого хорошего.
Вклинился Ваня:
— Ему бы реланиум.
— Мои убеждения не заглушите, не отучите таблетками! — Бронька вышел в туалет, чтобы поглазеть в окно... Он не любил, когда пытаются развенчать его догмы.

Бронька, по-видимому, относился к тому одному проценту мальчиков, которые никогда не занимались онанизмом. Или даже — к одной промилле. Впрочем, Бронька, такой человек, что он не поддаётся никакой статистике. Его нельзя оцифровать, посчитать. Он — ошибка любой социальной теории. Хотя, кто его знает? В тихом омуте черти водятся. Осуждая разврат, точнее, принцип разврата, он представлял точно, что осуждает. Известно, например, что в восемь лет, он насильно поцеловал девочку-ровесницу из соседней квартиры. Конечно, в подростковом возрасте его охватывала страсть похоти. За ним бегали девочки, пытались обнять. Одна даже звала ночевать к ней, когда «сгинут родители». Мужчине достаточно не дать себя соблазнить. Из всего этого повествования читателю, наверное, кажется, что наш герой — холодный сухарь. Он любил и до Насти. Бронька первый раз влюбился в девять лет (нет, — не та — поцелованная). Звали её Лариса. Лариса хорошо училась. Ей шли белые банты. Длинные русые волосы падали с плеч. Это цепляло. Старик Гумберт был неправ: нимфетки могут влиять и на ровесников. Он Бронька так и не сказал ей ничего. А она ушла в другую школу и потерялась. Долго ещё она хранил ей верность. Бессмысленную, глупую, острую. Поэтому и не давал себя соблазнять. Лариса стала призраком первой любви, который так всем знаком, — тем, кто влюблялся. Такая жесткая этика.
Лариса воплотилась в Настю. В наш век информации он бы легко мог найти Ларису (телевидение, социальные сети), но был сущим дураком, зажатым пессимистом. Да, он снял ролик, где признавался в любви к этой Ларисе, выложил признание в безбрежный океан Ютуба. И сейчас, спустя десять лет, он включал этот ролик и с грустью понимал: она бы точно влюбилась, если бы узрела и услышала. Сейчас всё утрачено в движении времени. У неё, наверняка, есть дети. Судьба сделала неверный поворот, и жизнь пошла по другой колее. Туда, где нет и не может быть Ларисы. И всё же в Насте были черты первой девочки. Русые волосы... и какая-то мудрость, мудрость, доступная только девушкам. Невеста жила в Насте, но Невесты в ней было больше, чем просто обычной студентки Насти. Первая любовь — это жанр мифологии. И редко она превращается в быль.

15.
Со временем, Бронька и «дядя маньяк» подружились. В них сидели разные философские убеждения, но тем паче было интересно. Ему Бронька прощал даже то, что Григорий Шишков не признавал за очевидность священную войну с развратом. Контрреволюционер должен иметь твёрдую почву под ногами, должен знать железные аргументы. Укрепление в споре веру и обнадёживает. Этика начинается с логики и гносеологии.
Однажды Бронька выпалил:
— Философ Кант писал: «Всегда люби так, чтобы смысл твоей любви мог бы стать всеобщим законом на все времена».
Шишков поправил явную дикость:
— Такого Кант никогда не писал. Ваша цитата есть лишь частный случай нравственного императива Канта, категорического императива. 
— Наверное, мне попалась опечатка в порочном издании. Но ведь цитата  осмысленна. 
— Я сужу по форме. По содержанию — не без мудрости. Вы пошли от общего к частному. Логично.   
— Говорят, и у Канта был секс до брака!
— Вы, Бронька, только грязное бельё и видите! Может Вы и у Христа...
Молчащий до этого Лёша Горохов резко встрепенулся:
— А вот Христа оставьте в покое. В жизни Иисуса не было греха — вообще. Хоть бы один человек (как человек), который не грешил. Не читайте апокрифы!
— Видите, Бронька, какой Вы — скандалист! — отметил Шишков. — Ещё секунда — и драка. С таким боевым настроением Вас из надзорной палаты не переведут.
— Новая идея (в том числе идея Контрреволюции) всегда скандальна! Всегда борьба!
— Но Вы хотя бы понимаете, что здесь не надо ни за что — кроме здоровья — бороться?! «Война войной, а обед по расписанию». Отдыхайте, дышите глубже — выдыхайте. Думайте о детстве. Здесь не у всех было сладкое детство. Дурка — не университет, не академия наук, не научная конференция и даже — не митинг. Когда выпишут, тогда и пойдёте на баррикады (хотя, с баррикад быстро вернут сюда). А тут надо отвлечься. Возьмите того же Канта, почитайте. Мы с Вами и обсудим. Если уж на то пошло, займёмся философией. Мне дочка привезёт «Критику практического разума»... А ещё привезут Гегеля, и мы сравним... Вы же, кажется, философский факультет закончили.
— Да. Но был бравым «троечником». Мне некогда было учиться, я боролся за любовь и любил, стихи писал. Я многое пропустил и забыл теперь. Канта и Гегеля только из чужих уст и из учебников знаю. Первоисточники не читал. Даже переводы на русский. Если только в отрывках.
— Штаны просиживали в МГУ?
— Так и есть.
— У Вас теперь вся жизнь, чтобы наверстать упущенное.

Но Бронька с таблеток уже засыпал. Оборвал общение  Такое бывает, если неискушенный ум пытается думать о немецких классиках.   
 
16.
В сон-час Бронька сладко уснул. Описание сна — плохое оружие в руках писателя, сон-утопия — это беспомощный метод выражения мысли. Но сон есть сон.
И вот видит себя Бронька оратором на площади.
— Дорогие друзья! Сегодня мы свергаем моральный режим, потворствующий расхлябанности и разврату. Долой диктатуру секса;  секс есть игрушка для дебилов. Долой! Падут идолы-истуканы: стриптиз-клубы, закроем каждое логово проституток, разрушим секс-шопы. Наши хакеры блокируют порнографию в Интернете, в сети возник свой вирус, наказывающий за просмотры распутного контента отключением всех операционных систем.
Тут и там гремят лики венчания, гудит Вальс Мендельсона. Женщины в белом, женщины с детскими колясками на Параде Любви. Горят книги Фрейда, Маркузе, Райха. Бронька и его Жена — вожди Контрреволюции. На нём военный чёрный берет, кожаная курка чёрная. В руках разящий меч. У Жены вся одежда — белое. В руках белые розы.
Перформанс давил своим пафосом. В клетках везут педофилов; толпа кидает в них гранаты помидоров (клетки не всегда защищали).
Идут православные батюшки, идут муфтии с белыми чалмами, идут буддийские ламы. Перед лицом разврата они на время забыли свои противоречия.
На майках юношей и сорочках девушек написано красным соответственно: «Я — девственник!», «Я — девственница!».
Едет «Давид», прикрытый джинсовыми штанами.

Процессия перекрыла главную улицу города. Власти дали добро на такое шествие. Политическому режиму акция не угрожала. В действо немного вмешались и политические фракции; они не скупились на листовки с лозунгами: «Семья — оплот и будущее России», «Любовь свята и вечна», «Долой ЛГБТ!», «Мораль — основа общества», «Культура и нравы — два столпа жизни человечества» и т. д.
Всё закончилось салютом. Звёзды всегда были на стороне целомудренной романтической любви и влюблённости. Всполохи — торжество небес. Мир един в себе, когда есть общий враг — истое зло.
«Восстань, пророк...»
— Вставай, Бронька! Пошли на ужин, — сказал Шишков.
            
17.   
Вечер — время для досужих бесед. В отделении у пациентов досуг был всегда. Бронька делился своими мыслями.

Мир будет спасён, когда каждая женщина станет святой девушкой для своего любящего мужа.

Женя устал от Броньки и его вечной темы — половой любви. Бронька озабочен сексом — наизнанку.
Женя больше общался с Гороховым. Благо, что лежали на соседних койках. Обсуждали христианскую веру; никому этим не досаждая. «Великий Пост, а мы тут сидим...», — начал Женя. «Нам можно не соблюдать как болящим», — пояснил Лёша.
Они договорились о том, чтобы из надзорной палаты перевели их в одну. Горохов привезёт икону св. Пантелеймона. «Вместе будем молиться».
— А ведь Россия всегда воевала за православных христиан. Болгары,  грузины. А осталась нам одна вещь — неблагодарность.
— А сейчас с единоверцами воюем. Малая Русь воюет с Русью Великой. В. Ключевский и Л. Гумилёв оффигелли бы. «Дом, разделённый в себе». 
— Давай, про это не будем. Я не знаю и не желаю знать, кто тут прав, а кто — виноват.
— Я каждый день молюсь о мире на Святой Руси. Только Богу известно, как всё это закончится.

Замолчали. Евгений принёс после свидания с матерью колбасу и хлеб. «Можно не поститься». Броньку тоже угостили заодно. Ваня и Гоша были в туалете (там всегда самые интересные разговоры). Григорий Шишков отказался от колбасы.
Вернулся из туалета Чертовский. И опять завёл шарманку про секс.
— А Вы знаете, что Девственник каждый вечер, когда дежурит, трахается с сестрой Жаклиной в ординаторской?!
— Послушай, но если девственник каждый вечер трахается с медсестрой в ординаторской, то как же он при этом остаётся девственником?
— Ну, Лёша... У меня нет слов, не знаю, что и сказать... — отреагировал Ваня.
— Я не верю в это — в половые связи врачей и медсестёр. Это вам всем так хочется думать. — вставил Бронька. — Это медсестра, а не мёд-сестра. Жаклина — порядочная девушка. От неё разит непорочностью.
— А я бы не прочь такую...
— Я тебе за неё рожу набью, Ванечка! — вспылил Бронька.
— Ага, попробуй!
— Эй там! Сейчас обоих привяжу, — Гремел Бугай.
Спорщики разошлись по углам. С горчинкой обиды в углу рта.         

Лёша и Женя снова скатились в обсуждение войны. Говорил Женя:
— Они говорят, что «Россия незаконно вторглась на Украину». А, что Россия могла законно вторгнуться на Украину? Мог быть такой расклад?
— НАТО хочет иметь Украину своим членом.
— Это ты точно подметил... — хотел вмешаться Ваня.
— Не надо пошло извращать! — разозлился Лёша. — Отстань! — Лёша продолжал:
— Украина — это фэнтези-государство. Как Косово. Но простые украинцы просто любят свою страну. Как бы было так просто!
— У нас тут есть в отделении Хохол. Лучше с ним не спорить. А то за драку ещё чего уколют. Просто есть с ним сало, если угостит.
— Фиг с ней — с Украиной. Одно расстройство. У меня чуть истерика не началась, когда я узнал про СВО. Какая боль!
— Пусть политики решают. В Дурдоме нет истины.

Политика и секс — главные темы для обсуждения в психушках.   
И всё бы шло хорошо было тем вечером, но ночью в надзорку привели Нациста. Не сочтите за пошлость, но полное имя новоприбывшего было таким: Владимир  Власов. Потому и стал нацистом, что такая фамилия. Привязали. Власов орал: «Я как белый человек сюда приехал! Отдыхать!»
Ещё кричал:
— Я skin-head с пятого класса!
Женя перепугался. Ваня и Лёша сохраняли хладнокровие: больной привязан, следовательно, не опасен. Гоша спал (что-то крепкое укололи). Бронька не удивился: и такие кадры тут бывают; ничего страшного. Такой же радикал. «Для борьбы с развратом нужны крепкие кулаки». Нацисты тоже боролись с развратом, об этом и Гитлер писал. Но такие союзники лишь дискредитируют Идею. «Нам с фашистами и нацистами не по пути», — уяснил для себя Бронька. 

Странно, но Власова утром сразу отвязали. Как ни в чём не бывало. Здесь его, как оказалось, знали. Рабочий человек, работал на заводе, делал подшипники. Рабочий класс, каждый рубль — мера пота и силы. Да, слушал речи Гитлера и гимны Третьего Рейха. Ко всем приставал с одной фразой: «Страна Нигерия: там нигеры живут!» Забавно, но в отделении лечился настоящий негритёнок; он и Власов как-то не пересекались (не пересекались и с Хохлом). Голова бритая.
Впрочем, Нацист стал помогать с едой, сам дежурил у надзорки ночами.      И звали его просто так: Вовочка. Он растворился в сонме других чудаков.  Сюда он попадает периодически: из-за драк.
Однако, у Броньки с Вовой нашлись общие темы. Бронька жаловался:
— Мы докатились до того, что покупаем наши сибирские пельмени у перекупщиков-французов.
— Это всё либеральные лейбористы. Технократы.
— Потребление есть отрицание вещи. Такой экономический уклад. Наша экономика производит только одно: мусор.
— Да. Но это — семечки. Человечество дошло до того, что им легко помыкает практическая психология. Разум превратился в мозг, который научились «программировать». Рабство духа в этом отношении — дело будущих катастроф.
— Мы заставим людей любить. Пусть тоталитаризм: любовь тотальна. Если надо, то танки научат любить!
Долго ещё радикалы обменивались подобными фразами. Позвали на ужин. Но к Владимиру пришла невеста, ел то, что принесла боевая подруга; целовались. Бронька жрал, что дают. 
«Так проходили дни и ночи. Им так нравилось жить очень».
На ужин была варёная капуста. От винегрета Бронька отказался. Он выпал из общения, накатилась тревога. Сам помыл надзорную палату. Успокоился. С таблеток ловил кайф. Перед сном ни с кем не беседовал.
Толкиенист Гоша всё призвал каких-то волшебников.               
 
18.
У нас осталась ещё одна тёмная лошадка — Гоша. Незаметный пациент, тихий, хотя и крикун.

Гоша Братушкин погрузил своё сознание в мир фэнтези. В споре «Гарри Поттера» и «Властелина колец» Гоша неизменно выбирал Толкиена. Играл в ролёвки по теме. Всегда был некромантом, пленил эльфиек. Его отряды орков в пух и прах разбирали воинства гномов и паладинов. Все игры проходили в глубоком лесу. Весною. Типа единение с природой. Типа неоязычество.
Гоша как-то раз сильно очаровал одну девочку-эльфийку. Она пообещала поцелуй за освобождение из Цитадели Зла. Но поцелуи этих эльфиек могут дурманить ум; некроманты на это не ведутся. Сам поцелуй некроманта превращает в прах. Поцелуй никому не выгоден; а ещё потому — что поцелуй не игра, поцелуй — это серьезно. Если только в спину или в плечо.
Братушкины являлись зажиточной семьёй. Отец — бизнесмен (владелец сети магазинов запчастей; перекупщик акций энергетических компаний). Мать — инженер. Дом убирала служанка; она же следила за Гошей. А тот вёл весёлую жизнь. Слишком весёлую. Учился экономике (наследник дела отца в перспективе) в Высшей Школе Экономики. Богатые друзья. Эффектные подруги. Вечера в особняках за МКАДом. Сауны, вино, караоке, кальян, бильярд. «Красивая жизнь удалась». Но нашему эпикурейцу хотелось большего. Стал курить анашу. Где-то как-то у кого-то достал. Много залипал в Интернете.
Не единственный ребёнок в семье (сестра родится уже после) он всё же воспитал в себе дрянное качество — наглость. Lada Xray малинового цвета досталась ему за успешное окончание школы (элитного колледжа, если говорить начистоту). Там плохих оценок не ставили, позволяли списывать со смартфона. Искать в смартфоне — тоже навык. Наглость его и гедонизм порабощали девочек. Он лишил девственности трёх или четырёх «бунтарок». Они после близости в него влюблялись, а он им хамил в таком, примерно, стиле: «Молодец-дурочка, три с минусом тебе за секс. Доска ты! Домой доедешь на электричке, до станции довезу». Сколько девочек плакало и скорбело из-за него, сколько истерик и ненависти. «Сами, конечно, виноваты», —   сказал бы Бронька.
Гоша в клубе поил свою жертву розовым вином или виски с кубиками льда. Все нравственные тормоза снимались. Обещал ей этим же вечером на курорт в Европе, а сам покатил в особняк в Подмосковье...
Сами звёзды,  сама Луна, сами ночи осуждали Гошу. Блудник, искуситель, сволочь. И, ко всему прочему, наркоман. Жрал димедрол и циклодол, запивая коньяком. В наркотическом бреду он лез в Интернет. Там он и терялся. Зависал на сайтах любителей фэнтези. Он вжился в роль некроманта. Его в сети искал Лич. Гоша скрывался от него на другие сайты, но зло ощущалось рядом, везде. Ему расправой угрожали орки. Он потерял магическую силу. Соблазнённые эльфийки стали ведьмами и наложили на него заклятие вечного страдания. Виртуальное воображение и наркотическое зелье доконали его душу. Полный отрыв от так называемой «объективной реальности».         
Где-то достал два грамма героина. Он пал на пол и бился в припадке. Пришла няня. Позвонила родителям. Те прискакали на такси. Мать в шоке. Отец держался отцом.
— В наркологию или в дурку? — Тихо спросила мать, боясь собственных слов.
— В дурку. Он и без наркотиков с ума сходит. Где он взял героин?—   спросил отец у няни. —  Считайте, что вы уволены.
Психбригада приехала через полчаса. Гоше стало лучше, но решённое решено.
— Отдохнём от него, — выразил отец. — Может мозги на место поставят.
В перевозке Гошу привязали. Он истошно и страшно требовал: «Дайте закурить! Дайте закурить!» 
Таких агрессивных — в больницу Ганнушкина.
«Светлая сила» из книг жанра фэнтези осталась его последней надеждой. 
Дурдом — Цитадель страха и сумрака. 

19.
Жене нравилось дружить с контрреволюционером. А вдруг у него — у Броньки — всё получится, когда выйдет отсюда?
— Послушай, Бронька, это по твоей части...
— Да?
— Был у меня до больницы один разговор. Один студёный (бегали по зимнему стадиону однажды) студент сказал мне внушительно: «НАДО ТРАХАТЬ БАБ!»
— И что же ты ему ответил?
— Я ответил очень просто: «ОТОЙДИ ОТ МЕНЯ, САТАНА!»
— Одобряю, — отозвался Горохов. — Так бы и Иисус сказал.
Вмешался Чертовский Ваня:
— А так и надо — трахать баб. Физиологические потребности, базовые.
Бронька был готов к такому раскладу дискуссии:
— Это Маслоу (Шишков не даст солгать) всех умаслил своими потребностями, своим перевёрнутым треугольником. И почему-то всегда делают акцент на одну потребность, «базовую» и «физиологическую», — похоть. Тут диалектика потребностей, восходящая, отрицающая пройденное. А это развитие обычно критикуют одним примером: во время блокады Ленинграда люди писали стихи, Шостакович создал шедевр свой.
— И что Вы считаете, что потребности в сексе нет? — долю критики внёс Шишков.
— Такой потребности нет. Без секса ещё никто не умирал. В СССР «секса» не было. Можете смеяться, смех без причины — признак дурачины. Была «любовь», а не «секс». Потребность — это то, что можно требовать. Любви не требуют, любовь ждут, надеются, в неё верят, её добиваются благими делами. 
— Бронька, ты просто не был женат. Ты не знаешь, как это сложно. —  сказал Григорий Шишков.
— Если что-то не так у Вас в семье, то это ещё не значит истины. Я знаю статистику, но статистика не оперирует этикой. 
— Вы — идеалист, мечтатель.
— Идеализм — это добрая половина всей философии. Материализм — это маска личной развращенности и оправдания сексуального зла. Древние индийские материалисты (школа чарвака-локаята) мыслили в том ключе: соблазняя «прекрасно-бедренную», они ссылались на мертвые элементы и стихии. «Ешь, пей, веселись».
— Индия! Вот куда Вы махнули! «Кама-сутру» слабо прочитать?
— Читал. Много грязи. Но и советы хорошие: чтобы угодить девушке, надо знать около сорока искусств (делать чучела птиц, например, писать стихи). Не бывает 100%-но плохих книг, даже у развратителей есть иногда одна, хотя бы одна, здравая мысль.
— Вы же сжигали книги Фрейда! Не нашего доктора, конечно...
— Да. Зависимое от психоанализа искусство интересно, если разбирать его по психоанализу. Некто Панарин говорил, что боязнь российской интеллигенция перед Сталиным описывается как «комплекс Эдипа», боязнь сурового отца. Другие мысли З. Фрейда излишни и вредны. И, да, отдают юмором. Может и лечит психоаналитическая терапия, но фрейдизм как философия — сознательная ошибка, т. е. Зло.
— Бронька! А Вы не такой дурак, каким кажетесь. Вы — потерявшийся эрудит. 
— Всё во имя Контрреволюции.
— Дело Ваше!

Повисла тишина. Каждый в палате о чём-то о своём задумался. Женя боялся таких сердитых разговоров. Горохов всё пытался осмыслить как христианин. Гоша, притворившийся спящим, так и думал про себя: «Надо трахать баб. А то станешь дебилом, как этот...)
Всегда сложно кого-то переубедить. Все остаются чаще всего при своём мнении. ЧТОБЫ СКАЗАТЬ ЛОЖЬ, НУЖНО ЗНАТЬ ПРАВДУ. А правда у того же Броньки была одна. Таких, как Гоша, не переделаешь, уже не перевоспитаешь человеческой педагогикой. Его образумит только один учитель — хозяин судьбы (или, если угодно, Бог, Абсолют). И волею случая он очутился в дурдоме со всей своей сексуальностью. Жизнь стукает больно.

Отделение смотрело телевизор. Какой-то русский боевик. Сериал. У кого-то в кружке был чай. Кто-то играл в шахматы. И тут были маленькие религиозные войны. Чёрные крестоносцы, белые мусульмане. Женя дал свои новые красивые шахматы, скоро переведут, сам будет играть. 

20.
С какими бы дураками Женя не лежал, его состояние оставалось предельно серьезным в сравнении. Мало ел. Общался порою через силу (всегда легче говорить самому, чем слушать то, что вызывает тревогу, — долгота чужого монолога). Начались «голоса». Не мужские и не женские. Комментирующие, но приказывающие не ярко. В комментариях всегда обвиняющие и издевающиеся. «Царём хочешь быть? А онанизм-то не оставляешь. Онанист в Кремле — фигов! Твой «лингам» — твой скипетр! Покажи-ка его медсестре, сразу уколют и переведут куда-нибудь пострашнее. Президент-сопляк».
Джуна Николаевна думала, что справится сама. Тералиджен, кветиапин, типридал, рисполепт, зилаксера — всё безуспешно. Аминазин тоже не шел. В итоге пригласили Карла Марковича Извращенника. Джуна ещё помнила его лекции.
Извращение порою есть просто превращение (в некоторых языках смысл понятий неразличим). Профессор в делах психиатрии — волшебник.
Женя сидел за дверью. Доносились отрывки фраз. И в этот раз точно говорили про него. Это не «голоса».
— Считает себя Царём. Считает, что воюет с Англией, Францией и Турцией. Всё это относится к его работе с научным руководителем. Но критика есть. Он понимает, куда попал. В первую ночь только считал, что его палата — палата Царя. Галоперидол боюсь ему давать.
— Транквилизаторы принимает? Пусть принимает. Две дозы феназепама в обед и на ночь. И наблюдаем внимательно. Пусть с ним больше беседуют. Его мысли сами подскажут нам нужный ему нейролептик.
— Запишем его к патопсихологу? У него из-за женщины бред начался. Живёт без отца. Надо его бред по полочкам разложить. Одними препаратами мы, конечно, не поможем...
Пригласили Женю. В комнате он вдруг обнаружил маму.
Карл Маркович спросил:
— Как Вы считаете, почему очутились у нас?
— Не спал, мало ел. Вещи раскидывал по всей Москве.
— Почему, как Вы считаете, всё это происходило?
— Перегрузка по учёбе. Безответная любовь. Глицин жрал из-за любви, хотел смелее быть с девушкой..
— Да, мыслит он здраво. — сказал Извращенник. — Переведите его в обычную палату. Пусть только соседи будут тоже в здравомыслии. Тут дело не только в физиологии. Давайте ему успокоительное, но с более сильным седативным действием. Плюс к феназепаму. Пусть отоспится.
— Сколько ему ещё лежать? — вмешалась мама.
Джуна и профессор переглянулись.
— Три недели, не больше. Я так рекомендую, — сказал Карл Маркович. Джуна согласилась на такой расклад.
— Он тихий у Вас. — отметил профессор.
— Он послушный. Нет жалоб. — отметила Джуна Николаевна.

Маму и сына оставили наедине.
— Всё хорошо, Женька, тебя выпишут скоро. Может и без академического отпуска всё успеешь сдать. Даже если и на «тройки». Твой МГУ даёт больше, чем можно проглотить. Все по силам и берут. Не напрягайся и «забивай», как все твои товарищи делают.

Как звали любимую Жени, сам Женя не знал. Но тайно от всех мечтал, что она придёт и вытащит его отсюда. Как булгаковская ведьма на метле. Что вместе они будут жить на Луне — далеко от «падшего мира». Саму идею «падшего мира» ему внушил Бронька. «Люди лунного света» любят сильней. Любовь — «свет невечерний».
Идея Луны смущала многих.      
Наполеона перестали звать Наполеоном.
   
Очутился в отделении один саентолог Вася Злобин (материально он был готов для этой секты). Высокие математические способности соединялись в нём с самой наивной верой в НЛО. Он ненавидел Христа. Этого не мог простить Свидетель Иеговы Вася Доброхотов. Последний проповедовал на улице в компании улыбчивой девки. И вот они подошли к Злобину. Начали обсуждать Библию, а закончили потасовкой. Девке тоже прилетело. Луноход полиции, проезжавший той стороной, забрал их оперативно. Драки по весне заканчиваются всегда одинаково. Еретиков отвезли в ПКБ № 4. И всё оттого, что в России свобода вероисповеданий: на кухне можешь верить во всё, что угодно.
Свидетелю Иеговы оказалось хуже. Он не хотел сдавать на анализ кровь (типа кровь — это душа). Но с ним совладали.
Не поладил с ними и Лёша Горохов. «Секты чёртовы!» Но он помнил: психушка — не место для религиозных столкновений. Его политика к ним — враждебный нейтралитет.
Жене и Броньке всё виделись в фиолетовом свете. После трёх месяцев в психушке они уже ничему не удивлялись.
Оба сектанта играли в шашки на сигареты (не друг с другом, конечно же). Лёша Горохов не курил, а если бы и курил, то играть с сектантами не стал. Злобин и Доброхотов клеймили Православие. Алексею хотелось буянить — бить еретиков.
 
21.
Жаклина выдавала таблетки на ночь. В очереди дюжина больных мужиков. Другие не могут так долго стоять. Подойдут к концу раздачи препаратов. Тут не забудут напичкать, уколоть. Медсестра была не из робкого десятка. Могла урезонить любого. А ребята тут самые  крутые. Воротилы своего района, хулиганы, пошляки-юмористы, просто алкаши, участники драк и ДТП.
Только Гоша пытался хитрить. Прятал аминазин на место вырванного зуба. Запасённой таблеткой делился с другим. С Женей, например: «Тревога? Вот тебе лекарство!» И Женя глотал. Но скоро Гошу вычислили. Стали таблетки заворачивать в бумагу, молотком крошить до порошка. Порошок засыпали в рот, заливали водой и приказывали промыть нёбо, прополоскать рот. Бугай это проводил железно. Его не обманешь.
Следует отметить, что в отделение Гоша привёз анашу. Он спрятал её в вентилятор туалета (проветривали, потому что там курили). Вентилятор разносил дурь по туалету, туда было опасно ходить. Гоша знал многие таблетки и их действие на себе. Джуна в шутку назвала его «младшим научным сотрудником». Гоша ко всему прочему стал врагом Евгения. Женя считал, что Ковбой (так окрестили Гошу за нрав) соблазнил его любимую девушку. Женя ждал случая для дуэли. Зря Ковбой бахвалился тем, сколько соблазнил невинных девических душ. Совратил сердца. И у Жени тут появился союзник, очевидный для читателя, — Бронька. Они хотели устроить Гоше «тёмную». Только тут везде «глаза» и «уши».
Жаклина всё про всех знала. Перебивала пошлые шуточки, сама острила.
Жаклина Игоревна Сизова. Закончила медицинский колледж. В больнице Ганнушкина хорошо платили. Плюс социальные гарантии. Жениха у неё не было, но ей нравилось, когда лечащиеся мужчины отделения влюблялись в неё. Лапать, зажимать себя не позволяла. Пусть попробуют, сразу в надзорку вернут. Ей дарили шоколадки, делали массаж, пока она работала с документами и не видели врачи. С ней флиртовали. Относились со всей галантностью. Кто-то влюблялся прямо по уши.
Жила одна, платила ипотеку, часто навещала родителей. Жили, благо, в одном районе. Заботилась об отце, который очень мало двигался. Пили чай с маминым вареньем — из антоновки. Рассказала забавные случаи. «Лучше бы тебе в детскую больницу!» Нет, Жаклине нужен был именно такой труд — работа с психами, борьба с безумием. Сколько раз она видела, как из придурка получался нормальный мужик. Чудеса!
Больше всех её вожделел Ванька Чертовский. В Жаклине он видел партнёршу из порнофильма. И всё фантазировал: вот она ночью придёт к нему в палату голая и прыгнет в койку. Трусики и лифчик валяются на полу. И она сверху, и она снизу. И так, и сяк, и об косяк. Фантазия крепче всякого явного разврата.
Горохов шепнул Броньке: «Он потому атеист, потому что онанист». Им-то и невдомёк, как низко пал этот больной (телом и вечной душей). На сердце кислота.

Жаклине хорошо и одной жилось. Первая любовь не задалась. Юноше от неё нужен был только секс, а она любила мудро и целомудренно. По истине. Она не позволила ему себя совратить. Похабный мужик-сволочь.  Такой и не нужен. А других и не знала. Да, в школе в неё влюбился какой-то ботан. Мерзкий, но списывать давал: сидели рядом. Списывала математику, физику, химию, МХК, литературу, историю. Он сделал её серебряной медалисткой. Но всё-таки мерзкий. Дай Бог ему найти себе жену.       
Школу закончила с медалью, да, могла идти получать высшее образование. Результаты ЕГЭ по биологии были отличные. Как и по математике. Многие двери открыты, простор для жизни. Но в науку не пошла (хотя и хотела разгадать геном человека, изобрести лекарство). Пошла заниматься сестринским делом — в колледж. Школьные оценки ей перезачли. Медсестра порою бывает нужнее, чем профессор биологии (оказать первую медицинскую помощь — такой навык хотела иметь Жаклина). Ей читали философию. Она влюбилась в Гегеля. Такие интересы. Психология обязана к том числе быть и феноменологией духа. Полёт ума, а не просто ремесло.
Медсестра Жаклина вынуждала влюбляться. Чёрные волосы длинные. Большие голубые глаза. Поцелуйные губы. Тонкий голос. Большие каблуки. Одевалась элегантно. Девушка в фиолетовой куртке ловила взгляды мужчин в метро. Пялился почти каждый (и женатики тоже). Жаклина — живое сокровище, обещающее счастье — райское счастье. Но она недоступна, этим и мучает тихих, истинно влюблённых.
Девочкой она числилась пацанкой. Гоняла с парнями на велосипедах. Знала сальные анекдоты. Дралась; набила морду тому, кто хотел её мацать. Пила пиво. Курила. Секс презирала. Смеялась над сексом, как часто делают невинные дети. Ко всему прочему, гадала на картах Таро и по Книге Перемен. Её так и прозвали: Гадалка. А ей хотелось  целительницей помогать людям. Но настоящий врач — это очень ответственно. Жаклина не верила в свои силы. Или быть врачом на 100% либо забыть про серьёзную медицину вообще. Например, быть как Дик Иванович у неё бы не вышло. Либо мастер, либо мучитель; такова психиатрия. Тут нужно на уровне инстинкта знать химию. Однако, выдавать таблетки и делать инъекции, капельницы ставить — тоже почётно и важно. Попробуй найти вену в волосатой руке! И задницы мужиков видеть воочию каждый день.         
 
Таблетки выданы. Час до отбоя. Пациенты моют палаты. Только надзорку чистит санитарка Борисовна. За сигарету лишнюю моют и лестницу, и кабинеты врачей, и туалет. Комнату посещений. Медсёстры пьют чай. Жаклину угостил шоколадкой Женя (а мама ведь принесла ему). Новость: «Злобин проиграл Доброхотову три рубля в домино; оба считают, что здесь казино, надеются здесь разбогатеть своим умом. Поразительно: они дрались кулаками, а теперь только в шахматы и в домино бьют друг друга». «Только карты им не давайте. Покер Джуна Николаевна запретила; увидит — сделает нам выговор». Жаклина здесь ещё ночь, потом выйдет Матильда Фёдоровна.

22.
Сегодня понедельник. Обход. Врачи смотрят на пациентов. Когда в палату приходят с обходом, все пациенты обязаны встать. На тумбочках только вода и книга. Смотрят и говорят про каждого. В обходе явствуют: Джуна Николаевна, Дик Иванович, Владимир Дмитриевич, Жаклина Игоревна, Михаил Гаврилович, санитарка Борисовна. Иногда была Матильда Фёдоровна. После посещения первой палаты заведующая решила так:
— Евгения и Алексея Горохова перевести во вторую палату.
— Броньку, Шишкова  и Вову перевести третью палату.
— Георгия Братушкина и Злобина перевести в четвёртую палату.
— Доброхотова и Ивана Чертовского перевести в пятую палату.      
Ожидалось большое поступление из интерната (имели место массовые драки, бунт против администрации, штурм полиции оказаться нужен). Простых случаев нет в интернате. Плюс есть неприятный сюрприз: могут привести преступника на судебно-медицинскую экспертизу. Лучше «здоровых ребят» не пугать лишний раз. А бояться есть чего. Преступником может быть убийца. Интернатские уже никого не боятся. 

Каждая палата — клуб по интересам. Бронька был рад, что жить будет вместе с «бакалавром философии» (по уровню самообразования тянет на это звание), с «дядей маньяком», с Григорием Шишковым. Только с Власовым надо осторожнее. Не скатываться в политику, но политика может накрыть сама. Война эта.
— А на Украине таких как мы без разговоров берут в армию. — начал Власов.
— Пусть, если им нужны паникёры. — отозвался Шишков.
Бронька хотел поменять тему:
— Как вы считаете, почему от России в фигурном катании участвую только вчерашние нимфетки. Остальные по сравнению с ними — коровы на льду.
— Это идеология такая... — улыбнулся Шишков.
— Идеология?
— Национал-нимфетки, борьба за власть маленьких девочек. Вся власть маленьким девочкам!
Власов от такого разговора завис. К политике он относился чрезвычайно серьёзно:
— Да, они уже могут держать в руках ствол. Если что, то и их пригласят на СВО. Девочка — дьявол. 
Бронька и Шишков кривили губами, чтобы не улыбнуться. Власов зарядил песню:
 
«В сырых могилах Второй мировой солдатам снятся цветные сны...»

Слова — отстой, но музыка как баллада. Цепляет. Как Прокофьев, «Вставайте, люди русские!» Хотя неонацистская музыка — та ещё пошлость. С классикой никак не сравнить. Это ясно как день.
На трезвон явился Бугай:
— Ну-ка, вырубайте эту хрень! А то вернут сами знаете куда! Ваше счастье, что заведующая не слышит.   
Нацист припух. Замолчал и Бронька. Шишков пошел играть в пинг-понг (то есть в комнату отдыха). Но потом решил просто перекурить, ведь сигареты уже выдавали.

23.
Женя и Лёша жили душа в душу. Делились передачками. Не курили, чифирь не пили. Женю мучили «голоса». Лёша всё проверял и перепроверял. В палате появилась раскладная икона: Пантелеймон (слева), Дева Мария (справа) и Сам Христос (в центре).
— Женька! Зацени мысль!
— Да?
— У человека может быть троякое бессмертие: 1) в детях, по крови, 2) через дело, пусть и не всегда через славу, 3) собственное бессмертие, спасение души — во Христе!
— Да, в этом что-то есть.
— Женя, я боюсь быть Богом!
— А тебе кажется, что ты Бог?
— Не смейся только, но такие мысли есть.
— Я и сам себя Царём православным считаю. Без воли на то. Мир — как инсценировка.
— Во-во, инсценировка. Есть только я; всё остальное: мираж, игра, пьеса.
— Нас таких двое, следовательно, есть не только наше «Я», но и некоторое «Ты». И есть между нами что-то: расстояние, например.   
— Разумно.
Лечиться от одной болезни вместе — веселее. Дикость мысли можно легко снять в разговоре. В этом вся психотерапия. В том числе духовная (если уж Христом себе кажитесь; Христос, например, безгрешен).
Женя и Лёша вместе молились. Этим смущали старика Обезьянова. Он давно уже во второй палате. Жена «сдала». Музыку он как-то странно воспринимал. Особенно русскую классическую. Особенно «сумбур вместо музыки»: Шостаковича. «Метафизика в нотах». Думал о тяжком: «жена сдала».
Лёша и Женя с ним подружились.
— К Вам придёт Ваша жена! — успокаивал Женя, — Вы же столько прожили вместе. Обязательно придёт навестить!
Молодые люди обнадёжили Обезьянова. Он понял, что болезнь ещё не всё отняла. В Бога он верил, крестили во младенчестве (тайно). Но вера была без религии: в церковь не ходил. «Там что-то есть», — вот и вся вера. Хотя в его возрасте люди уже серьёзно думают о душе. Обезьянов оправдывался тем, что «человек старой формации», что и так доживёт свой век. «Поздно уже». Ребята пытались вразумить («блудный сын поздно пришел к отцу»). Да и вразумит ли тот, кто сам себя Богом считает?
Обезьянов угостил их леденцами, когда действительно пришла жена.
— А что лучше: блинчик с мёдом или благословение митрополита? — Спросил старик у Горохова. Тот сразу ответил, что лучше благоволение. Обезьянов улыбнулся:
— Тогда блины не получишь.
Алексей принял такой расклад как искушение, которое преодолел.   
А ещё Леша хвастался тем, что научил своего какаду произносить православный «Символ веры».

24.
Четвёртая палата — для крутых.
Саентолог Злобин — тот ещё демагог. Гоша Баратушкин на все его проповеди отвечал одно: «А на заборе тоже написано». Но тема НЛО была близка обоим.
— Вася, а ты был на Луне?
— Нет, а ты? — заволновался сектант.   
— Да я тебя троллю: не бери в голову. Если ещё на Луне не был, то всё хорошо.
— А хотелось бы!
— Мне лучше сразу — на Марс. На тарелке с марсианами! Там вода есть. Я бы там на станции хотел жить. Была бы водка и бабы.
— Можно ли зачать дитё в невесомости? 
— Зачать, может, и можно. А вот родить... Да и как записать место рождения в свидетельство?
— А фиг его знает.

Вместе поносили православие. Не как нападающие, а как защищающиеся.
Злобин предложил рисовать иконы с ликами гуманоидов. Гоша отвечал, что за такое точно отлучат. Но саентолог и не боялся. В эльфов он тоже не верил. Вася верил в Науку. «Наука доказала: Бога нет». Свои убеждения он подкреплял сложной математикой, и в математику верили, потому что не понимали. Злобин походил на умного. Гоша стал задумываться, что эльфы могут жить на других планетах, а не в далёком прошлом Земли, не в легенде только. «Светлая сила» — это инопланетяне. Гоша погружался в саентологию, сам не ведая того. То, что «на заборе», оказалось в уме. От речей Василия пахло героином.
Тем не менее, со стороны всё выглядело чинно. Ели, пили, жрали «колёса». Не дрались. Изучали дианетику. «Лечились» дианетикой: бередили прошлые обиды души, купались в болезненности пошлого (но, как и следовало ожидать, только мучили себя). И никто про это не знал. Даже сосед по палате — негритёнок (он по-русски вообще мало знал, боялся нацистов). Саентолог может заговорить любого психотерапевта.            

25.
Пятая палата считалась сложной. Проблемы сложные, но критика и понимание сути лечения для болящих явны.   
Религиозный Доброхотов  хотел всем только добра. Любил Льва Толстого  — как предтечу учения Свидетелей Иеговы.  Сосед его — Ваня Чертовский — таил свои симптомы, свои эротические мечты. Он бы хотел быть этаким помещиком в Ясной Поляне и соблазнять дворовых девок (а потом писать, как это дурно). Между Васей и Ваней возникли трения. Ваня считал, что секс и религия — заклятые враги (хотя иеговисты — религия гносеологически слабая). Чертовский чего-то такого начитался в своё время: «Религия ущемляет сексуальные инстинкты; их подавление сводит с ума. Либо Христос, либо секс; третьего не дано». Жаль, что Бронька жил отдельно, а то не всё было бы так просто, не всё бы сходило с рук и с уст.
— Ваня! Гореть тебе в аду синим пламенем!
— А тебе — вечная психушка, еретик! Ладно был бы кондовый христианин! А то вишь: Имя Бога мы не так произносим. Велика ошибка! Саваоф, Яхве, Иегова, Аллах. Хоть горшком назови! Есть только один бог, всех породивший, — Эрос. Платона-то не читали?
— Язычник он!
— Воля твоя, нищий духом.
— А ты Библию всю прочёл? Интеллигент вшивый.
У обоих от дискуссии поднимался пульс. Тахикардия почти. Они боялись друг друга. Каждый думал про другого: «Этот фанатик и подушкой задушить может ночью». Зря их поселили вместе. Впрочем, с такими всем бы было сложно. Они и сами шутили над этим:
— У нас с тобой ещё вся ночь впереди.

26.
Матильда Фёдоровна Распутина (в девичестве Романова) не отличалась от миллионов других россиянок. Училась на клинического психолога, работала медсестрой по психиатрической части. Заполняла бумаги, бегала с ними по всей Потешной улице. Иногда раздавала препараты. Жаклина — лучшая подруга. Муж — настоящий мужик (слесарь, сантехник). Помог он ей как-то (а то соседей чуть не затопила). Помог, а она его потчевала чаем со своим вареньем. Слово за слово. Договорились пойти тетр оперетты. Мюзикл «Анна Каренина». Потом долго обсуждали «мораль сей басни». Матильда всецело сочувствовала Анне, мужик сказал-отрезал просто: сама дура, эта Анна, Анна на шее — из той же оперы. Начитанные! Есть о чём поговорить. Мужа мы оставим безымянным; нам не нужны лишние коннотации здесь.
Матильда быстро привыкла к характеру контингента болящих лечащихся. Парни крутые, с норовом. Ребята эти могли и «стрелу забить» на тему, чей район лучше: «Тушино: уже разрушено». Были и более спокойные (почти все упомянутые выше).
Матильда любила шуточки. Сальные, пошловатые. Но добрые.
— Ну, что, Лёша, как там девственность в Белоруссии? — процветает?
И не успел он ничего сказать, как она перебила:
— Сам-то уже с женщиной был, хитрец! Я всё про тебя знаю!
— Я раскаиваюсь!
— Да знаю я. Не парься! Ты же ей заплатил.
— Я душу продал!
— У нас тут поп ходит, раз в месяц приходит. Помолится за тебя, и Бог простит.
— Я хотел причаститься. Да дьякон сдал меня: дескать молитвенное правило не читал. (Как он это узнал? Перед чашей я не мог врать.) А я только это и забыл. Я постился, молился. Читал акафисты, стоял на литургиях. А последнее забыл. Бог меня ещё не простил. Я епитимью нёс... Я не заслуживаю прощения.   
— Не прореживай! Думай о правильной любви. Я вот до брака была девственницей. Всё как у людей. И этого Броньку меньше слушай. Он правильные вещи говорит, но тебе такому он сейчас вреден.

Прикалывал её и Бронька.
—  Бронька! Тебе в танковые войска надо. Или адъютантом в генеральный штаб Россиянкой Армии. Или как политрук. Боевой ты парень. Идейный. Можешь тут организовать школу последователей. Только вот сектантов ты не переплюнешь никогда. Ты дыши глубже. Будешь в Президенты баллотироваться, я за тебя две галочки поставлю. Только тебя не допустят: никто про тебя не знает! И не узнает! Тщеславие у тебя зашкаливает. Больше общайся с Шишковым. Он тебя правильно направляет.

Иронию вызывал Гоша.
— Что, как твои эльфы и гномы? У нас все такие: кто-то эльф, кто-то гном, я вот — русалка, Жаклина — ведьмочка. Врачи — старшие боги. Ты в сказку попал. В былину даже. Бугай у нас — богатырь. Сам-то веришь мне?
— Вы издеваетесь?
— Спокойно. Только спокойно. Читай свои фэнтези лучше, только на саентологию плюнь. Не ведись. Последняя кукушка из южных стран прилетит. Можем тебя перевести подальше от Злобина. А ему Власова подселим. Вот будет цирк!
Так и решили. У Матильды была власть переселять пациентов.   
Гошу и Броньку сводить в одной палате тоже опасно. Если Бронька драку затеет, то в надзорку на две недели. Гоша — идейный развратитель эльфиек, Бронька — идейный инквизитор от сексуальной этики. Социальный эксперимент — селить вместе таких. Матильда понимала всю ответственность.
Тут страшнее, чем нациста и саентолога сводить.
Впрочем, не первый раз она кого-то с кем-то селит. У больных своя голова на плечах. Порядки знают. Если надо, всех вернут в надзорку; а ещё можно в другое отделение — острее этого, у падения нет предела; нужно уметь держаться за свой уровень; можно и там оказаться, где все больные — «овощи».

Жаклину и Матильду нашла и пристроила сама Джуна Николаевна. Молодые боевые медсёстры. Слегка полные, но этим и приятные. Ум острый и здравый. Присутствует врачебный гуманизм. И женская жалость. И женская смелость. Матильда вела себя более открыто, всех понимала, всё знала. Жаклина ещё дистанцировалась от мужчин болящих (на уме их может быть всё что угодно). Она вообще от мужчин держалась на расстоянии. «Мужчины — это мусор эволюции», — не так давно считала она. На работе держалась за Матильду.

Матильда и Михаил Гаврилович тоже дружили по-товарищески. Вместе делились свежими анекдотами про больных. Как-то раз Женя, в надзорке когда был, сел, сложа ноги по-турецки. «О! Буддист, шаман!» — прокомментировал Бугай. «Это не поза лотоса! Там по-другому», — пояснила Матильда. «Но в башке-то точно шаман; бубен ему выдадим, он нам и сыграет». Обсуждали они и дела житейские: график работ, отпусков, зарплату. Бугай жил в сожительстве с одной (типа «брак»). Муж Матильды тоже дюжий, сильный, но более романтичный, что ли. Нежный. Милый.

Пациенты дарили медсёстрам шоколадки и всякие конфеты. «Конфеточки за таблеточки». Но лишние сигареты сестры так просто не выдавали. Пол помоешь в коридоре или на лестнице, будет тебе лишняя сигарета, покуришь тихо после отбоя. Ради этого многие готовы трудится. Гоша часто мыл ординаторскую. Матильда тут строга и непреклонна. Если плохо помоешь, то даже пакетик чая лишний не даст. Ваня после отбоя носился со шваброй по общему коридору. Шалили ребятки, только Женю пугали.
А по правилам курить можно только в туалете, не больше трёх раз в сутки. По очереди, в строго определённое время. Когда будет тепло и будут прогулки, то на прогулках тоже можно покурить. Сигареты и чай — валюта. Да и физический труд сам по себе от шизы отвлекает (не всегда, конечно; железных правил и способов нет: сегодня помогает, завтра — нет).

Без Матильды уже и не представить себе отделения.   

27.
Злобин и Власов. Самые агрессивные, самые идейные дураки. Катализаторы ненависти один другому. Но Джуна одобрила решение Матильды о переселении. Будет вторая надзорная палата. № 4.
Новые соседи не знали, что в голове товарища. Поэтому начали общаться вежливо. Их обоих вёл Владимир Дмитриевич.
— Чем болеете? — Начал Злобин.
— Болезнью, как и все тут.
— Э. Ну... Располагайтесь.
У Вовы были книги (мистика: Якоб Бёме, политика: Муссолини) и бутылка воды (нарзан). Была и гитара (сам забыл взять, друзья подвезли), но содержалась на Посту (где сигареты дают). Пристроился у окна. Заправил постель. Сел и задумался. За окном территория: почти сквер, солнечно. Деревья ещё голые. Снег не сошел. Какая-то сибирская каторга — эта больница Ганнушкина. Круг ада для дураков.
— У меня биполярное расстройство. Это Вы хотели знать?
— Да. У меня то же — оно самое — биполярное.
— У всего мира  биполярное расстройство было: один полюс — США, другой полюс — СССР.
— Я не силён в истории современности.
— Это не современность уже, это прошло. Сейчас просто: всемирная шизофрения.
— Ну, и аналогии у Вас!
— Это философия. Книга есть, так и называется: «Капитализм и шизофрения». Философ и психиатр написали. Французы. Давно написали. Но актуально.
— У Вас много книг!
— А мне заходит. Вы что читаете?
—  Рон Хаббард. Фантастика.
— Знаю этого <...>! Как Вы его перевариваете?
— Умный мужик!
— Заумный идиот!
— А у Вас, у самого, что? Вижу Бенито Муссолини, «Доктрина фашизма»! Вы — фашист!
— Я — патриот! А Вы, значит, сектант! Притом западного разлива!
— Я за научный подход!
— Ага! Вы точно по адресу оказались!
— И Вам тут самое место!..
Власов заехал апперкотом Злобину в челюсть.

Оперативно зашел Бугай:
— Так, ребята! Что шумим?! Сейчас позову кое-кого, обоих в надзорке привяжем! Там всласть наговоритесь! Или врача пригласить?
— Я ухожу, пойду в домино поиграю, — сказал Злобин. Ушел в комнату отдыха.
— Вот и славно. Держитесь подальше друг от друга. Я поговорю, чтобы вас расселили. Хотя с такими как вы — везде скандал!
Джуна Николаевна распорядилась обоих вернуть в надзорную палату и — главное — отнять книги («отдадим при выписке»). Палату №4 заселили интернатскими. 

Гоша и Бронька тоже начали «за здравие». Палата № 3. С ними Шишков, среди них самый вменяемый.
Бронька помнил про «светлую силу» Гоши, Гоша помнил про «контрреволюцию» Броньки. Как и подойти друг к другу не знали. К Шишкову вчера было посещение, сейчас он вернулся с передачкой. Хлеб, колбаса, сыр, газировка. Поели и выпили за здоровье и за знакомство. Гоша с таблеток  какой-то заторможенный. Бронька гиперактивный (сам по себе: гиперактивность надо победить). Шишков просто на большой дозе клозапина. Он нарушил молчание:
— А знаете почему Кришна синий? Нет? А потому что много кветиапина съел!
Юмора никто не понял.
— А от аминазина (витамин «Ю») можно стать шарообразным и фиолетовым.   
У каждого дурака свои шутки, которые прикалывают.      
Ели молча. Бронька давно не ел колбасы. Искандер и Оля пока больше не навещали пока. К Гоше вообще за три недели никто не пришел. Ни родители, ни друзья. Ни обиженные девушки (из-за него — уже не-девушки). Хотелось закурить марихуану (хорошо, что ПКБ №4 — не штат США). Простыми сигаретами его — как авторитета — угощали. Чифирь пить не приучен. У Броньки плохих привычек вообще не было. Он так себя воспитал.
— Дядя Маньяк! А Вам Гегеля привезли?
— Да. «Феноменология духа». Перевод Шпета (наш великий философ тоже!), учителя Анны Ахматовой. Комментарии Кожева. Пир ума!
— А Вы сами-то понимаете, о чём Гегель?
— Частично. Тебе, Бронька, зайдёт его мысль о том, что муж и жена должны жить как брат и сестра.
— Я — гегельянец!
— Не торопитесь. По сравнению с этикой Канта Гегель — злодей в этике. Мораль мешает счастью. Глупо отказываться от радостей. Но совесть спасает, спасают поступки. Тело — лишь символ души. Субстанция духа есть свобода. (Впрочем, у меня субъективное прочтение.) Сложное не возникает из простого механически. У бездушного нет истории. Вещи обладают истиной только как понятия. Любовь есть единственная действительная истина. Разум есть достоверность того, что он есть вся реальность. Истина закона по существу есть реальность. Рука — одушевлённый кузнец счастья. Слуга и господин одинаково нуждаются друг в друге. Истинное бытие человека — его действие. Подлинное самосознание абсолютной сущности находится в религии. Духовенство не ложно иметь полной монополии на всё мировоззрение. То, что не постигается в понятии, не существует. Человек получает пользу от других, другие получают пользу из него. Просвещение смотрит на христианство глазами пошлости. Наслаждение лишено истины. Бытие в себе и мышление — одно и то же (главная мысль Декарта). Долг равнодушен к своему содержанию. У морали бесчисленное множество заповедей...
— Спасибо, спасибо, спасибо! Но Ваш конспект только Ваш! — оборвал Бронька!
— Но вдохновил автор.
Гоша признался, что ничего не понял:
— Обрывки фраз без связи.
— А последовательность выводов сложна и оригинальна. Надо и немецкий знать. Моё прочтение — для бедных. Афоризмы искусственные не всегда поддерживают друг друга.      

— Что вы тут бубните? — Заглянула Жаклина.
— Георг Вильгельм Фридрих Гегель. — растянул Шишков.
— Ммм. Это сложно. Я сама Гегеля обожаю. Честно. Но не надо перенапрягаться! Музыку слушайте! 
Жаклина вышла.
К своему горю Гоша, разгоряченный Гегелем, вдруг выпалил:
— Моралисты в сексе этой моралью прикрывают свои неудачи в сексе.
У Броньки округлились глаза, его перекосило.
— Главная неудача в сексе — это когда супруг изменяет другому супругу (муж — жене, жена — мужу). Измена в браке — главное извращение. А блуд — секс до брака — есть то же, равное первому, извращение.
— Слыхал я твои речи, Бронька! У меня есть секс, а у тебя — нет. Ты завидуешь тем, у кого секс есть. Моралью прикрываешь свою неуёмную зависть! 
— Нечему завидовать! Любви-то нет. Шлюхи и мастурбация всегда могут «выручить». Всё доступно. А ты по ходу никого не любил. Пообщайся с Чертовским; вы — одного поля ягоды. Я вам обоим сочувствую, а не завидую.
— Лукавишь, брат!
— Если бы у вас с сексом было всё так хорошо, либидо бы не пёрло отовсюду, то и не лечились бы здесь. Вы оба ещё не познали Женщину. Вы — дикие, и женщина для вас — дичь. Вы не усеете боготворить женщину. Вы не видите её лица, не ведаете в ней человека. У вас несчастное сознание. Вы отчуждаете свою самость. Тут вам мозги на место поставят.
Вмешался Шишков:
— У Вас, Бронька, моральная гениальность. Вы одержимы этим духом. Вам не хватает философской культуры и этики аргументации. Этому я Вас научу.
— И Вы, Шишков, считаете, что этот импотент прав?
— Я ценю его по форме, а не по содержанию. Я считаю, что сейчас нет сексуальной этики или, по крайней мере, она в тупике. Бронька дерзает тут что-то доказать. Это смело, а смелость всегда в почёте. Только радикальность идей привела его сюда. Он наберётся смирения перед реальной битвой, тогда и выпишут его.
— Я здоровее его!
— У Вас в голове тоже каша. Но у Вас вопрос физиологии; Вы же наркотики принимали. У Вас эпилепсия. А у него просто тревога сильная (ещё бы! он бросил вызов всему миру людей).
— А Вы?
— А мне пора на работу возвращаться. И к жене. Девственник говорит, что ещё неделю меня посмотрят, и, возможно, выпишут. Главное, чтобы меня допустили к работе после такой госпитализации. У меня депрессия, уныние. Но я бодрячком теперь. Девственник — хороший врач. Опытный.
— Без Вас, дядя Маньяк, мне будет сложно философствовать.
— Креститель Бронька! У Вас будут единомышленники! Я в Вас верю! Да и жену Вы себе найдёте. Вам грозит семейное счастье. Вы хороший мужчина, только болеете. Не отвергайте чувства: ни свои, ни той, которая Вас полюбит. Не делайте из своих идей проклятье одиночества. У Вас будет боевая подруга, сестра-супруга.
— Я его научу быть смелым с женщиной. Это ему не помешает. — вставил Гоша.
— А я научу его поэзии и рыцарству.
— Я рад, что вы примирились. Хотя бы на время.         
Шишков пошёл перекурить. Бронька погрузился в Гегеля. Гоша пялился в окно — в мир за стеклом и решёткой.

28.
Работа отделения шла как точный механизм. Джуна Николаевна старалась. Больница Ганнушкина и Московский НИИ Психиатрии (филиал института Сербского) находились на одной территории: улица Потешная. Одно королевство за голубым забором (забор иногда красили). ПКБ подчинялось субъекту Федерации — городу Москве, НИИ имело федеральный статус подчинения. Это не значит, что обе организации не сотрудничали. Нет. Но и формально не завесили друг от друга, лечили в своём стиле. Пётр Борисович Ганнушкин и Владимир Петрович Сербский не знали, что их имена будут конкурировать.  Пётр Борисович хорошо классифицировал болезни, при нём появились ПНД; Владимир Петрович изучал судебную психиатрию и боролся за права душевнобольных (около тридцати лет). Джуна Николаевна в кандидатской диссертации тоже опиралась на Сербского. 
Работали врачи. Работали сестры и брат. Работали санитарки, работала кухня, меняли постельное бельё. Среди пациентов строгая дисциплина. Мылись, если, спали, принимали препараты.
В отделение принимали тех, кого в отделении будут звать так: «солдаты». Это ребята, которых призвали в армию, но в армии у них начались проблемы с психикой. Многие говорили потом, что «армия — это ад, только хуже». Кто-то просто сильно тосковал по малой родине, по семье, по маме. Кто-то резал вены. Над кем-то издевались. Кто-то лез на стены от скуки и бессмысленности (протирать танки, чистить от снега плац). Не все ребята могут выдержать службу, хотя на гражданской жизни сами патриоты. В ПКБ привозили мальчиков-воинов со всей европейской части России. У них свой врач и свои обязанности: помогать во всём медперсоналу: следить за острыми больными, ходить за едой на пище-блок, накрывать на стол, стричь лохматых и т.п. дела. Всяко разно проще, чем в армии.
За последний месяц поступило много «солдат». Это облегчало работу отделения. Сами «солдаты» шутили, что их тут целая дивизия — дивизия имени Ганнушкина. Мозги и руки у большинства «солдат» были на месте. Они имели право ходить в душ каждый вечер (а не раз в неделю, как обычные больные, в «банный день»). Координировал действия «солдат» Бугай. Ребята эти простые, из глубинки. У многих уже есть жёны. У одного башкира жена беременная в Уфе. Кого-то невеста из армии не дождалась (этот парень обещал приехать домой на танке и устроить разнос). Смелый на всё Вова Власов «солдат» боялся (у них деды, скорее всего, воевали за Советскую Родину; своих дедов Власов не застал, не знал их). «Солдаты» делали механизм работы более точным.

Вопреки ожиданиям это случилось. Привезли убийцу. Первая койка первой — надзорной — палаты. Виден почти насквозь. К железной кровати прикован наручниками. Дежурят два полицейских (у них Шишков «стрелял» сигареты). Не все знали про это. Каждый старался забыть, что с ним происходило в надзорке. Обходили палату стороной. Власов и Злобин, привязанные к своим койкам в разных углах палаты, припухли. «Солдаты» боялись с меньшим градусом: убийца с виду хилый и тощий, руки слабые. Убил жену. Только с бабой и мог справиться, слабак. Убил в пьяной драке. Директор какого-то мелкого института политологии, но алкаш со стажем. Джуна Николаевна запросила специалистов из НИИ: психологов, профессоров (Карл Маркович тоже разводил руками). Жена по национальности украинка, хотя всю жизнь прожила в Москве. Тяжесть обвинения тянула на  «межнациональную ненависть». Алкоголизм обещал лечение, а не тюрьму. Был мотив или нет? — вот главный вопрос. Сознательно убил или в порыве болезни, «в состоянии аффекта» так сказать? Набирали комиссию, изучали тесты психологов. Юристы и следователи имели свои аргументы. Что скажут присяжные? А на суде присяжных будет настаивать брат убийцы, будет хороший высокооплачиваемый адвокат. Голова болела у всех.
А женушка была золотая. Не изменяла. Вкусно готовила. Просила ребёнка. С чего вдруг так получилось? Она же и красавицей выглядела на всех фотографиях. Соседи в доме души в ней не чаяли. Муж пил, да, это всем мешало (спаивал всех, кто мог раскошелиться на водку). Но и работал: основал и зарегистрировал институт, собирал учёных-гуманитариев для изучения национальной политики государств — бывших республик СССР, получил на это финансирование из разных источников (от правительств стран СНГ и от их олигархии; брал у всех, кто даёт деньги; заказные исследования он делать умел). После «криволюции» (термин директора-алкаша) на Украине стал ссориться с женой.  Он убил её 8 марта 2022 года. Ножом, которым когда-то она резала сало для борща своему мужу-трудяге на ужин. Такая история.

Джуна Николаевна курила. Чуть не сама себе таблетки выписывала от того, с чем и с кем приходилось работать. Да, зарплата хорошая и деньги не пахнут. Но какой груз приходилось разбирать! От лечения маньяка до решения вопроса семьи мальчика-наркомана. От отпуска медсестры до рекомендации последующего лечения мужчине, выписывающегося по собственному желанию (переходил из ПКБ в НИИ). Выручали шутки и нелепые ситуации, которые выдумывали пациенты. Потешная же улица. Ей первой рассказывали анекдоты.
Она скоро выйдет замуж. За мужчину, который тоже держит отделение, но в НИИ. Познакомятся на конференции. На одной машине будут приезжать на работу. Была Махно, станет Львова. Родит дочку и уйдёт в декрет. Лучше дети, чем эти...       
А пока стояли нелёгкие времена. Работа изматывала, хоть и нравилась. Зато каждую субботу она ходила в театр оперетты. Психиатрия — это драматургия. Заведующий (заведующая) отделением должен (должна) быть режиссёром. Каждый день отделения — пьеса. Комедии, трагедии. Не заскучаешь.
               
29.
Стоял погожий день марта. Снега ещё вдоволь. Есть, чем занять пациентов — убирать снег, посыпать дорожки песком. Склоны сугробов отражали звёздочки блёсток снега. Снег с песком напоминал шоколадное мороженое. Всем заведует пока ещё Снежная Королева. Не завидует ещё весне.

В отделение явился православный батюшка в рясе. Пациенты большей частью выпали в осадок. «Пришел нас отпевать», — язвил Чертовский. Язвил, но на всякий случай — когда это ещё может повториться? — именно встреча с попом, — первый встал на очередь исповеди и причастия. Всё было по упрощённой схеме: без постов и молитвенных правил. Больше всех радовался Лёша Горохов. Медсестра оказалась права. Бог всё-таки довёл его до Страстных Христовых Таинств. Власов хотел пойти (ему бы разрешили), но раздумал («красный поп, наверное»). Женя пошел. Бронька тоже долго колебался, но «хуже не будет» (его расшатали обвинениями в лицемерии). Доброхотов обиделся. Гоша в Бога не верил принципиально («так проще жить»). Много было интернатских (кроме Бога надежды уже нет ни на что). «Солдат» пошла половина от общего числа. Батюшку звали Лука.
Таинство проходило в комнате отдыха. Небольшая общая молитва, исповедь  (в том числе целование Креста и Евангелия) и... наконец-то вкушение Крови и Плоти. Кагор по химии алкоголь, но в таком мизерном количестве — не вреден. В духовном качестве полезен на грани абсолютного. Причастникам стало легче.
Бог, если и наказывал болезнью (чего нет), то теперь простил. В палату с чистой совестью.
Горохова отпустил Асмодей. Крёстная сила отгоняет чертей. В силу ли духовного свершения или из-за работы препаратов, но Лёше стало значительно лучше. Ему снова снились Ангелы и святые. Владимир Дмитриевич гордился этим пацаном. Уже готовили к выписке. Да, нужно ещё будет какое-то время принимать аминазин. Горохов оставит Женьке икону Пантелеймона и пачку индийского чая. Надо заметить, что это большая удача — так выписаться, когда отличили до победного конца. Организм молодой, не искушенный психотиками.       
Лёша жаждал работать и учиться. Делать что-то; в отделении какая-то безработица у пациентов скучная.
Бронька и Ваня большого эффекта от причастия не заметили. Просто «плюсик». «Авось поможет».
Евгению тоже зашло; он смирился: он не Царь всех православных славян! У него и без того есть теперь общение с Богом.
Интернатские весь процесс хорошо знали. Ничего удивительного. Батюшки их и в интернате по праздникам развлекали.
«Солдаты» почувствовали себя воинством Христа (хоть и на минутку). 
Жаклина и Матильда удивлялись, как эти ребята знают молитвы, правила, географию храмов. Матильда иногда ездила к Матроне. Бог и Ангелы Его, наверное, и правда помогают. Тем, кто верит в помощь, не сомневается в ней.    
В последний день он напоследок принял душ, хотя и без «банного дня».
Женя и Обезьянов заскучали без Лёши. Поехал, наверное, в свою Белоруссию. Заскучали и за вечерним чаем вспоминали великого девственника.
Всё ли теперь пойдёт у Лёши хорошо? Мы не знаем, сказки же при выписке закончились. Ясно одно: сюда он больше не вернётся. Калачом не заманишь в голодный год. Если заболеет, то есть много других мест, где могут помочь. Канатчикова дача и то лучше этой больницы. 
Работает, женился? Нет информации.

Движение к Богу не имеет предела, так как это стремление к абсолютному. У всех свои дороги и стадии.

30.
Взгляды Броньки подвергались некоторому изменению. Убеждение, что разврат плох, ещё не делает целомудренным. Он уяснил простую мысль, что когда мы боремся со злом, то этим мы зло поддерживаем, укрепляем. Зло деятельно, оно разрушает покой и гармонию; и восстановить их — нелегкое дело морального сознания; ему тоже нужно стать деятельным, а не просто лексическим. Зло нужно назвать, названное зло, назвавшее само себя, в особенности, этим снимается и упраздняется (на исповеди, например).
Бронька теперь представлял, что его слово может отозваться противоположностью: Контрреволюция вызовет свою реакцию, страшные разварные оргии назло ему и его идее. Злодеи любят наказание, потому что они его — наказание — спровоцировали. Это тоже нужно учитывать. Плюнуть в мораль и религию считается долгом интеллигентного человека (учёного, художника, не важно). Бронька не боялся Православной Церкви, уважал даже, но и в храм пока не ходил. По его мнению все религии должны объединиться в борьбе с развратом.
Причастие и тут смутило его. Без Бога (Абсолюта) почти невозможно бороться со страстями. Бронька ведь тоже не железный. Искушения мучили его, и если бы не Идея священной войны (на внутреннем уровне именно), он бы давно пал. Ему снились эротические сны, иногда он отдавался греху и наяву — в мыслях только. Слепая власть похоти. Погружение в омут с головой. Он мечтал о таком сценарии, которого бы не мог выдумать и сам порнорежиссёр Чертовский. Проделать такое с женщиной его страшно пугало (хорошо, что он ещё «натурал»). Конец всему уважению, дружбе, если он хоть как-то намекнёт о таком «сестрёнке» («подружка», «товарищ», «знакомая»; их у него было много).      
Есть Страсть, а есть всё остальное. Разврат — тоталитарная штука.
Зло в себе ничтожно. Чистое бытие его суть пустое ничто. У зла должна быть жертва и носитель, т.е. предмет. К тому же: у зла аргументов поболее, чем у добра. «Зло не имеет необходимости, ему нет и не может быть оправдания». 
«Зря от секса отказываетесь. Стесняетесь. Тушуетесь. Это глупо», — сказал как-то Броньке дед-сосед. Бронька бы и ответил хаму, но уважал его лета. «Беснуется старик с седин своих. У самого-то в том месте гниль одна». О Боге вспомнил этот блудный дедуля. Перед самым обрывом жизни. В храм ходит, а такие вещи Броньке вменяет. И кто после этого лицемер, кто лукавит?

Шишков гордился тем, что Бронька стал больше философствовать, чем придумывать догмы сексуального эмпиризма. У православной этики большой фундамент, история и онтология (христианская метафизика). Броньке ещё предстоит найти фундамент и линии аргументации. Он опирался на демографию. Вот тезисы.
Мальтус предлагал развращать людей, чтобы они не рождали чад (именно бедные слои). Разврат убивает потребность в браке, в семье, в детях. Разврат убивает и любовь, но это за скобками демографии. Разврат подчёркивает число разводов, абортов. России же нельзя сокращать население, Россия нуждается в заселении. И нравственности. Но это лишь прагматический аргумент в этике. Этим она не исчерпывается в теории.   
Есть попытки преподавать этику в школе (светская и религиозных культур). Это, разумеется, хорошо. И это правильно. Но дети портятся. «Из мальчиков вырастают сволочи-мужики», — помнил Бронька слова своей учительницы по биологии.
В дурдоме Броньке пришла идея создать «Партию демографического спасения». Цели её просты: повышение рождаемости за счёт поддержки семьи и половой этики. Шишкову предложил партию возглавить, но тот отказался (от безделья можно и не такое придумать; Шишков берёг свои силы на важное для него).
Началась агитация. Бронька всех звал записываться в Партию. «Есть такая партия!» Многих это смешило и удивляло. Жаклина пошутила: «Что, Бронька, в Думу захотелось? Тут прямая дорога туда; у нас Госдума в первой палате заседает». Броньку невозможно теперь обидеть. Ваня Чертовский тоже в долгу не остался: «Ты будешь главой партии, а мы будем её членами». Женя просто не удивлялся. В итоге Бронька сдался. Да, психушка — не место для создания партии. Да и прагматика — это вычурная этика. Должен быть другой базис.
Без личного примера не создать то, за чем пойдут. Отложить теорию и отдаться влюблённости. Влюбиться не из философского размышления, а искренне. «Забыть всё то, что было в прошлом и доверять своим глазам». Отпустить себя на волю. Выписаться, влюбиться, создать семью, а потом написать, как это ему удалось. Бронька понимал, что его считают за террориста. Это отталкивает. Это скука в любви.
Бронька уже раскаялся, но совершил такое: написал агитационный листок, приклеил на скотч к стене общего коридора:
Всякий блудник ДОЛЖЕН БЫТЬ РАССТРЕЛЯН!
Всякий изменяющий в браке ДОЛЖЕН БЫТЬ РАССТРЕЛЯН!
Всякий гомосексуалист ДОЛЖЕН БЫТЬ РАССТРЕЛЯН!
Всякий порнограф ДОЛЖЕН БЫТЬ РАССТРЕЛЯН!
Всякий извращенец ДОЛЖЕН БЫТЬ РАССТРЕЛЯН!
Шишков критиковал за размытый круг понятия тех, кого расстреливать, а ведь это вопрос жизни и смерти. Так гомосексуалист есть извращенец, почему он выделен в отдельную категорию, не ясно. И не понятно, кто такой извращенец. Педофил, онанист? Если расстреливать всех онанистов, тех, кто хоть раз мастурбировал, то Родину этим не спасёшь: всех расстреляют, а расстрелявшие расстреляют друг друга. Последнего расстрелявшего расстреляет сам Бронька. Бронька останется единственным мужчиной среди половины от нынешнего числа женщин. Один мужчина на всю Россию! «Это ты здорово придумал! — улыбнулся Шишков: Сексуальный троцкизм, сталинизм. Повышать численность населения расстрелами — весьма гуманный способ!».
Медперсонал вообще выпал в осадок. Джуна Николаевна и Фрейд  в тот же день же пригласили Броньку на беседу.
Те же часы. То же окно. Кабинет заведующей. На стене дипломы и награды. И икона Пантелеймона.
— Вы понимаете, что совершили нелепый поступок? — начал Дик.
— Да. Плакат не нужно было вывешивать, каюсь.
— Вы ещё какую-то партию хотели создать.
— Дурь это, сознаюсь.
— А в будущем чего от Вас ждать?
— Ничего. Я успокоился.
— А революцию Вы хотели организовать в туалете?
— Контрреволюцию!
— Не важно. Почему здесь? И зачем?
— Я хочу спасти любовь, принцип любви.
— Расстрелами? Так. Я Вам назначаю препарат. Будете спать, как ангелочек. Ещё одна выходка, и мы вас вернём в надзорную палату. Вам ясно?
— Да.
— Идите! Там сок уже дают.
Бронька загрустил. Джуна и Дик ещё четверть часа обсуждали его. Сок был апельсиновый.
   
31.
Из стилистики нашего повествования у читателя могло сложиться ощущение, что психушка — санаторий, дом отдыха или молодёжный лагерь. Ну, или университет, такие речи вели наши герои.

В больнице Ганнушкина плохо. И тем, кто лечит, и тем, кого лечат.   

Жил-поживал такой пациент: Жаба (внешне похож). Толстый лысый дед. Аксакал первой (надзорной) палаты. Все почти новенькие проходили через койку от его угла. И он всех сексуально домогался после отбоя. Кого-то это бросало в ужас, кого-то в злость и обиду, кого-то в смех. Он и больницу попал, потому что изменил жене с её сестрой. У Жабы всегда имелись сигареты. Жаба тоже припух, когда в палате появился убийца.
Толстый и наглый. Бугай для него — хилый мальчик. Шприц для инъекций у него самый большой. Невменяемый Жаба. Был на Луне и на Марсе. Работал в ГРУ. Президент Украины. Патриарх РПЦ. Дедушка Гарри Поттера. Фет. Капитан «Титаника». Экстрасенс. Ведьмак. Тролль. Бэтмен. И это только процент от его достижений. Общаться с ним мог только смелый. Женю он испугал конкретно. Женю после жалобы на Жабу переложили на шесть коек южнее. Ваня предлагал Жабе роль в фильме Андрея Чертовского (старый псих отказался). Жаба для Лёши Горохова олицетворял ад (круг развратников). Бронька понимал Жабу («больной на всю голову дед») и игнорировал его. Остальные нам известные  не вкусили искуса Жабы.
Толстый мужик этот ел по назначенной диете.
Был и другой дед. Жёсткая серая борода и кудри. Взгляд дикаря. Гармонично высокий. Имя и фамилия в тайне (его условие при госпитализации). При раздаче таблеток называл только номер. Моложе Жабы. Прозвали его так: Ворон. Он обижал поболее, чем Жаба. Однажды дал оплеуху Женьке за то, что показал Броньке место для бритья. Ударил и самого Броньку. И сказал: настучите, я вам жизни тут не дам. В речах обещал изнасиловать кого-нибудь из них, подтверждая это словами: «Физиологическая потребность половая, естественная. Баб нет, будете вы мне давать!» Ворон дружил со Злобиным и Ваней Чертовским. Тройственный союз злодеев. Ворон мог и отпинать, и всё бы ему сошло с рук и с ног. Держал в страхе половину отделения, а врачи и не знали. Ворон отнимал сигареты и чай. Унижал других словом. Лёша благодарил тот день, когда вышел из-под власти Ворона (платил дань сахаром сволочному деду). Жаба в сравнении с Вороном — добрая животная душа.

Плюс к этому Дик Фрейд много косячил. Например, Ваня Чертовский от его таблеток ловил кайф по вечерам. Гоша чуть в овощ не превратился. На врача жаловались. Руки оторвать этому экспериментатору. С таким малым опытом (4 года) только в ПНД с подростками работать как психотерапевт. 
Досада жила и в Броньке. Он люто ненавидел Зигмунда Фрейда, а лечил его Дик Фрейд. Игра судьбы? Злой рок? Узник фрейдизма? Такая рокировка. «Будут лечить, пока не откажусь от священной войны с развратом. Нас не сломать, не уничтожить, не покорить! Оцепили железным кольцом, подонки. На «колёса» поставили. Их всех надо обмануть! Откажусь от борьбы номинально...» 
Итак. Психушка — это не чай пить с калачом. Во-первых, всё зависит от врача, во-вторых, есть влияние других больных, с которыми и родным жить тяжело. Шизофрения — не игрушки. Чтобы выжить в ПКБ нужна критика и юмор. И Божья помощь. Совладение с болезнью — лотерея, полностью вылечиваются единицы; и это логично — отделение-то считается острым, для агрессивных; лекарства грубые, как топор. Психо-социальная реабилитация — это сложнее и дороже; лекарства хитрее. Многим в отделении присуждают группу инвалидности и, соответственно, — пенсию. Собирается трудовая комиссия.

Броньку мы оставили за заговорщицкими мыслями. Сидел в палате один и думал, направив взгляд в себя.

— Слышь, Контрреволюция, — к тебе посещение! Не спи!
Пришла навестить Настя...   

32.
Что-то из далёкого прошлого может возникнуть вновь.
Анастасия воскресла.
Они потерялись с Бронькой на последних годах учёбы. Видели друг друга, но потеряли, отстранились. Искренне простил всё, но видеть и слышать не хотел. И всё-таки хотел и видеть, и слышать. Как Ларису. Они обе провалились в личное фэнтези. Себе Бронька объявил целибат. И вот теперь...
Как? Откуда? Почему?
— Привет, Бронька! Ты помнишь меня? Я — Настя, учились вместе.
— Да. Помню. У тебя причёска другая. Ты замуж вышла за этого...
— Нет!.. Точнее... Мы недавно развелись. Он совратил мою лучшую подругу. Нет подруги, нет мужа.
— Как ты нашла меня?
— Мы были в Сахаре вместе с твоей знакомой — Олей, женой Искандера. Как тесен мир! А ты всё тот же пламенный борец! Они мне рассказывали.
— Слух обо мне пройдёт по всей Руси Великой... — Бронька впервые за долгое время засмеялся. Засмеялась и Настя. Успокоились.
— Зачем ты пришла теперь?
— Тебе это неприятно?   
— Нет, почему же? Приятно!
— Ну, вот и затем. Я тебе принесла...
— Апельсины!
— Нет, почему? Чай. И лимон к чаю. И молока... Молочный коктейль, точнее... Давай откроем. Я пить хочу.
— Вместе выпьем!
— Да, за твое здоровье, Бронька! Будь здоров, барин!
Выпили. Даже чокнулись пластиковыми стаканчиками. «Закусили» бутербродами с колбасой. А потом потянули вспоминать университетские годы. Преподавателей (всем кости отмыли), истории, байки. Лекции зарубежных светил. Библиотеку и столовую. Дни науки, конференции. Вечера поэзии у филологов. Вспоминали философские споры (Кант — хороший, а Гегель — злой; Платон — умница литературная, а Аристотель — редиска логическая; греки умнее, а индусы мудрее). Сидели до последнего. Она ушла в своё инобытие. Как и не приходила. Но ведь обещала ещё прийти.
Бронька начал думать не только о Контрреволюции. Во всех подробностях он вспоминал прошлое и то прошлое, которое закончилось минуту назад, когда они ещё доедали бутерброды. Её пучок тёмных волос. Её голос феи. Светлое лицо. Глаза кошки. Улыбка принцессы. И вместе: золотое чудо в юбке золотого цвета. Не идол, женщина. И слёзы, слёзы, слёзы. Теперь Бронька уже разучился плакать. Вернее думал, что разучился...
Перемену в нём заметили все. Впервые вечер прошел без лекций и обвинений.  Без споров и пожара мысли. Контрреволюция осталась в рефлексии, но не сдалась.
— Какую тебе дали таблетку? — cпросил озадаченный  Шишков. — Чем тебя взяли?
— Витамин Лю.   

33.
Нет, Контрреволюция — не сублимация. Контрреволюция — дело, призвание. Шишков долго объяснял Броньке, как долго европейская мысль подходила к понятию революции, к её истории, к её значению в современности. Контрреволюция — это не только реакция и реставрация. Это новый диалектический скачок. Отрицая сексуальную революцию, Контрреволюция должна что-то предложить, открыть, показать. Линия истории должна вернуться назад и в критической точке сделать другой поворот. Расхлябанный секс — это тупик (разврат не путь эроса, а его гибель). Пути у любви три: семья, служение Богу без семьи (монашество) и новый, ещё не сформулированный путь, первые два впитавший. Его видели рыцари, поэты, философы. Его приняли молодые влюблённые девушки и парни, оставившие секс для будущего брака. Любовь эротическая существует где-то в области определения духа и радости. Считал Бронька уже более систематически.
— Пишите трактат, Бронька! А я буду Вашим рецензентом. Мы издадим Ваши медитации небольшим тиражом. Так и начнётся Ваша Контрреволюция. —  Предложил Шишков со всей серьёзностью.             
— Дайте пергамент и перо!

Броньку и Шишкова выписали в один час. Они это отметили. Вязли сухого белого вина (пить его в таком состоянии есть самоубийство, но жене Шишкова можно), сельди в банке с маслом. Купили дорогого чаю. Вино так и не открыли. У Шишкова на даче имелся бильярд, большой, настоящий, с зелёной материей. Они мыслили как учитель и ученик. Как старший и младший брат. Большая библиотека Шишкова. Полные известные Платон и Аристотель в оригинале и в переводах на английский, французский и немецкий. Эх, всю библиотеку даже не назовешь, не пересчитаешь. Философская и художественная литература, если коротко.   
Жена простила Григория Афанасьевича. У него хватало времени всё решить. Он не маньяк, не «дядя маньяк». Без жены плохо ему здесь пришлось. С дураками нянчиться.
Броньку и Шшкова выписали. Надо ещё будет попринимать лекарства месяцев пять, но это можно и без больницы. Лекарства можно бесплатно получать в ПНД по месту жительства.
Мы бы могли написать, что всё у них теперь будет хорошо. И жили они долго и счастливо. Но нет данных. Что там у Броньки с Настей случится, мы не знаем. Что Шишков, точно не известно. Да и не бывает так, что «всё» будет хорошо и мило. Без Броньки в отделении будет скучно. К нему уже все привыкли. Не так всё ярко. 
И у наших злодеев не всё худо. Они пировали. Пахан Ворон, шестерка Ваня Чертовский. Злобин их кореш.   

34.
Роза Альгамбры, Имя Розы, Роза Мира, Роза Люксембург — это Цветы Зла.
Нет в отделении теперь философских диспутов. Но философия есть везде, где есть человек. Остались любители более простой литературы. 

Косые, кривые, квадратные, толстые, тощие. Всё как-то не вписывается в обычное. Даже одежду и обувь им сложно подбирать. До поступления: пьяные, немытые, бездомные, от всего весёлые, больные СПИДом. Просто дураки: учёные и глупые, наглые до жути и до жути робкие, пошляки, жадины и воры, неумелые от чего-то водители (после аварии кое-кто поступил; а мог бы поступить сразу на Небо). «Солдаты» и жители интернатов (в том числе сироты). И все: агрессивные. Так и жили:
07:30 Подъём.
08:00 Умывание, бритьё. Свободное время. 
10:00 Завтрак.
10:30 Приём препаратов.
11:30 Сок.
12:00 Прогулка. Свободное время.
14:00 Обед.
14:30 Приём препаратов. Сон.
17:00 Ужин. Посещение.
19:00 Свободное время. Просмотр телепередач.
20:00 Мытьё палат.
21:00 Приём препаратов.
22:00 Отбой.
Ночью: посещение туалета, съедение занесённого хлеба.

Ели:
Первая смена: 2, 3, 4, 5 палаты.
Вторая смена: 1 палата.
Обход: понедельник.
Банный день: среда.
Время для помывки:
С 11:00 до 14:00.
Три душевые кабинки, одна ванна.
Смена пижам.

Такой неукоснительный режим. Разработан задолго до Джуны Николаевны.

35.
Женя оказался без Лёши и Броньки. Последний мечтатель отделения («мечтатель» — это диагноз, тип, как классифицировал один видный психиатр). К Жене во вторую палату подложили Гошу. Влюбленный и блудник на одной арене. Но желания спорить в стиле Броньки ни у кого не возникало. Говорили «за жизнь». Жене так ничего и не помогало. «Голоса» стали приказывать: «Ударь Ворона», «Сними штаны в комнате отдыха» и т. п. Женя им не верил, прогонял их, игнорировал. Не верил и в то, что царь. «Какой ещё нафиг царь?» Так и борются те, кто хочет вылечиться. Играли с Гошей в шахматы (их наконец-то отдали Жене; в отделении были и свои, но там белый король из хлеба). Историк представлял, что сражается за русских на поле брани, его противник просто разминал мозги и... побеждал.
Гоше так понравилось играть, что он с шахматами приставал ко всем. Выигрывал сигареты, менял их на вкусняшки. Задолбал шахматами всех. Кроме Ворона. Ворон считал себя гроссмейстером. Шахматный и масонского ордена. Относительно второго ему никто не верил, относительно первого просто сомневались. Только Злобин подозревал родную душу. Власов мечтал набить рожу Ворону, нацист никого в отделении не боялся. «По просьбам трудящихся» надо было бить рожу; Власову доверяли больше, чем Бугаю.      
Власов играл только в домино, и Гоша часто играл с ним. Власова к нему и подселили после надзорки (куда, как помнит читатель, тот угодил за драку с саентологом). Женя боялся Власова Вову заочно, и теперь он рядом. Эх, какая неудача! Чего боялся, то и произошло. С Женей часто такое бывает. Историю России с таким соседом лучше не обсуждать; но что если тот сам заведёт тему?   
Власов помогал «солдатам» накрывать на стол. Помогал и Доброхотов.

За столом трое.
Завтрак: каша и закуска (сыр, масло или колбаска), какао.
Обед: суп (щи, борщ или уха), второе (макароны или пюре, котлета), компот, фрукт (апельсин или половина банана).
Ужин: салаты (варёная капуста, винегрет).
Сок фирменный.
Перед отбоем: кефир. (Чифирь только для Ворона).

Все рады были мыть палаты. Отвлекает. Все, кроме Ворона и Жабы. Не царское дело. Женя долго не мылся (мыли по очереди, но если плохо тебе, мыть не надо; всё по самочувствию). Не надо издеваться над собой. Сложно, если то, что начинаешь, не знаешь, когда закончишь. Если начал, надо закончить. В больнице лишнего не требуют.
Пришла мама. Опять йогурт и бутерброды. И картофель-фри.
— Джуна Николаевна разрешила тебя брать на выходные домой.
Женя притормозил и ответил:
— Это же просто класс!
— Вот. Завтра вечером домой заберу. Продержись.       
Так и случилось. Был праздник 9 мая. Весна цвела. Это победа для Жени. Как давно он не видел дом, не ел мамины блюда. В сто раз вкуснее, чем в больнице. Победа!
Как же дома хорошо!
Теперь отпускают. Наверное, препараты действуют.
— Что это круглое, мам?
— Аминазин. Грубая штука. Нас — родственников — на занятиях учат заботиться о людях, которые заболели. Рассказывают о лекарствах.
Весна, свобода. Что ещё нужно человеку?

Как тяжело возвращаться в сумасшедший дом! Взял с собой стихи Набокова.

36.
К Ване Чертовскому посещение. Пришел дядя порнорежиссёр.
— Хватит в дурке валяться! Ты мне нужен. Без тебя фильмы не идут.
— Я болею!
— Чем?
— Шизофрения!
— Придумал! Давай выписывайся! Под свою или мою ответственность!
— Я пью тяжелые лекарства!
— Ты выйдешь отсюда!
— Сестра! Мы закончили посещение!
Иван быстро удалился. Передачку не взял. Андрей только и развёл руками. Жаклина выпустила родственника вовне.

Беседовал с Ваней и Дик Иванович. С Бронькой врач так бы не говорил:
— У Вас проблемы с половой жизнью?
— Да.
— У Вас нет сексуального партнёра?
— У меня их слишком много!
— Вы используете контрацепцию?
— Да.
— Ваши партнерши проститутки?
— Нет.
— Вы просто бабник и соблазнитель?
— Наверное.
— Скажите уж.
— Не могу.
— Хорошо. Вы собираетесь на ком-нибудь жениться?
— Нет.
— Что же Вас беспокоит? Почему обратились к нам?
— Я — извращенец. Дайте мне что-нибудь против потенции. 
— Понимаю. Да. Хорошо. Будет по-Вашему. Чтобы не унывали дам препарат. Есть вопросы?
— Нет. Можно пойти?
— Да. Скоро выпишем!

Ваня задумал плохое. «Надо показать, что я псих». Ему желанны Жаклина и Матильда. «Начать приставать к ним?» «Всяко разно тут лучше, чем на съёмочной площадке. Жру от пуза. Но тут всегда прятаться не будешь». «Ненавижу порнографию, но ничего в жизни не умею другого: только секс на камеру». Хотя есть дела: таксист (не умеет водить), курьер, почтальон, доставщик. И ещё: сбежать в другой город, в Сибирь и дальше. Сжечь всё прошлое. Миновать дядю. И... Покаяться. В монастырь жить! Если сил хватит.
Тут снова на побегушках: рабство у Ворона. «Я его на месте врачей уже бы давно заколол, сделал овощем».

И правда. Эпоха власти Ворона подошла к концу. Там, где есть солдаты, будет и порядок. Кто-то настучал. И не один только человек. Ворона вела сама Джуна Николаевна. Слухи, вести дошли до неё. По её приказу «солдаты» неожиданно взяли и скрутили Ворона. Привязали в надзорной палате, напротив убийцы. Потребовалась пятерка отборных крепких ребят. Ворон посягнул на власть заведующей. «Больница Вам не тюрьма!»
Зафиксированный Ворон орал истошной хулой. Некошной мужик. «Я вас всех сотру в порошок!»
Джуна Николаевна и Матильда смотрели на него перед койкой сверху вниз. Врач тихо и строго произнесла:
— Вы тут криминальную сеть организовали! Я не буду Вас защищать на суде. Тут продержим строго. А потом сразу в тюрьму! Я Вам верила, перевела в обычную палату. Скажите, зачем? Вы не понимаете, что тут люди страдают от заболеваний. Вы в ад превратили их лечение. Могли тихо отлежаться, но Вы показали всю свою суть... Держим неделю на галоперидоле. Для приёма пищи не отвязывать. В туалет с сопровождением. Возможные посещения отменить (если придёт кто, направить ко мне).
Ворон бесновался, словно уж на сковородке. Зафиксировали и голову. Ваня вздохнул с облегчением. Злобин остался цинично равнодушен («у всякого дурака здесь своя судьба»).
          
37.
Доброхотова подготовили к выписке. Он оставил свои листовки («Сторожевая башня») и чай. Секта сектой, а ум умом. Нет оснований его больше держать. Жена хотела подержать дольше, думала мозги поправят на уровне мировоззрения, но так не бывает. Перестал бояться забора крови и ладно. Доброхотов почти не проповедовал, понимал, что тут неудобно. Да и напарника не было. Психушка даёт грамм здорового атеизма.
Злобин ещё злой.
У Жени большие проблемы.
Власова боялись отпускать. Подерётся, снова вернётся. Так было раза четыре. Стоял вопрос о присуждении инвалидности рабочей группы.
Чертовский жалуется на сон.
Жаба, так это вообще сложная история. 

Гоша ещё не готов. Всякий развратник должен быть галантным. Матильда и Жаклина следили за уровнем его приставаний-ухаживаний; «пристаёт, и хорошо, мужик значит». Дик Фрейд это отмечал. Девственник лечил бы иначе. Мальчик-ковбой всё же был агрессивным. В том числе с Наполеоном. Каждый вечер поминал ему лишенных девственности барышень. Типа хвастался. Женя эти темы обходил. Молчал на две темы: секс и Россия. Секс Гоши и Россия Власова суть какие-то идиотские построения. Своего бреда достаточно. Не заражаться чужим.
Гоша дружил с «солдатами». Играл в нарды с ними; нарды новенькие, красивые, больным не дают; но Гоше дали. Кто-то притащил в отделение настольную игру с солдатиками. Инфантильный пацан, восемнадцать лет. Гоша на игру и залип. По легенде на ристалище вышли две армии: анархисты-эльфы и империя некромантов. Бились за каземат и редуты зачарованного города Гендинград. Эльфам достаточно взять каземат и освободить своих пленных; некроманты переводят падших в бою эльфов на свою сторону, нужно перевести всех. Плюс артиллерия и карты магии, чёрной и белой. Так с Гошей и играли, пока Гошу не выпишут. Не игромания, нет, просто хобби и любовь к фэнтези. Сам Гоша часто рисовал фломастерами карты миров: острова, континенты, страны: их поля, леса, горы. В настолке той играл за Тьму. 
Власову теперь не с кем играть в домино. Если только с Жабой, но тот постоянно нарушал правила. Да и комплект игры не полный, не все костяшки.
Игры отвлекают. Но и простое общение. Обезьянов подружился с Наполеоном. Старик рассказал про тайный клад. Жил-был немец Рихтель. Жил в царской России, в Москве, в районе, где сейчас Северное Медведково. Пришли большевики. Немец бежал, спрятал клад в Яузу, надеясь скоро вернуться. Все бы и забыли, но в середине ХХ века американцы предложили русским почистить Яузу, но с условием: всё что найдут, будет принадлежать им. Русские отказались. Так клад где-то и лежит: драгоценности, изящная мебель и модная по времени одежда. А может и врёт дед. Но просил сохранить в тайне. И не сохранил. «Выйду, найду клад, озолочусь». Ради одной этой новости стоило лечиться. 
Интересно в психушке. Такое узнаешь, что и удивишься сам.

38.
Чем больше Гоша играл, тем здоровее становился. Побеждал и за эльфов, и за некромантов. Общался по старой памяти со Злобиным. Сели вместе за обедом.
— Поймите, это же фэнтези, сказки. А Вы в это верите. Я сам был такой.
— Ты верил, а я знаю. Христос не должен прийти ещё раз. Если придёт, мы его вычислим и упечём в психушку.
— Я теперь Вас вообще не понимаю. О чём вы?
— Смотри в свою тарелку. Не лезь.
Гоша почувствовал себя не в своей тарелке.
Среда. Борщ и пюре с котлетой. Гоша съел всё. Теперь за лекарствами и в палату для сна. Пролежать весь сон-час — на стену полезешь. Тут сразу неусидчивость. Устаешь думать, хочется труда. Через проём несуществующей двери видны часы коридора. Но они спешат на три минуты, три драгоценные минуты свободы от безделья. Все остальные спали. На стене треугольная тень, если не смотреть всё время, то через полтора часа она изменит рисунок. Можно считать до тысячи, вспоминать анекдоты, строить планы. Скоро выпишут. А что дальше? Опять баб соблазнять? А смысл? Я тут и без них полтора месяца продержался. «Сорок дней и сорок ночей». Жаклина и Матильда похоти не вызывали. Точно ведь: сёстры. Так, небольшой флирт с Жаклиной. Развлекать её, когда она сводит данные потребления лекарств. Лёгкий лечебный массаж плеч он ей делал по вечерам.
Жалкина нравилась всем. Стройная, молодая, лицо «мисс Россия», длинные локоны и яблочные ланиты. Цвет волос она меняла. Сейчас она чёрненькая.
Нравилась в разной модальности. Кто-то «голодный развратник», кто-то рыцарь-мечтатель — всех покоряла. «Звёздочка» над всей больницей, так определил Женя. Ей тоже нравилось нравиться. Терапия влюблённостью. Джуна Николаевна потому и держала Жаклину. Медсестра знала, чего хотят Гоша и Ваня. И поэтому внимания больше оказывала Женьке. Тем более, тот больше всех страдал именно от болезни. И «голоса», и мания, и тревога. Он понимал, что так не бывает: сестра выйдет замуж за пациента, но об этом и мечтал. «Ночью будем целоваться. Ночь поцелуев, если не спится». Но феназепам усыпит, и все поцелуи только в грёзах. Писал записки, стихи. Некоторые «солдаты» по приколу писали Жаклине записки якобы от Женьки. Ставили в пикантное положение и её, и его. Но медсестра не простушка, почерк и стиль Евгения она отличала. 
Женю никто не ждал. Та, которой собирался признаться в любви, его, наверное, и не знала. Безответная любовь — самая чистая, самая суть любви. Признание в любви — пошлость, потому что «мысль изречённая есть ложь». Мысль не нова. И она также есть ложь. Первая любовь, та сказочная девочка, его не поняла. А ему хватило бы быть с ней на старости, последний год жизни, но с ней. Но Бога не обманешь. Нет девочки. Есть мутант. Бунтарка с проторенной дороги ненависти к христианству. И такая милая (взрослая, найденная в социальной сети). И далека (заблокировал её для себя во всех социальных сетях; пожалел, т.к. всё ещё желал сильно).
Человек — субъект, любовь — субстанция. Женьке отдали книжку Гегеля выписавшиеся Шишков и Бронька. Свет философии в мире мук. Женя не  вчитывался. Понимал 10%. Один религиозный мужик дал ему почитать текст под названием «Бхагавадгита». И тут только 1%. Жаль, что нет под рукой здорового научного комментария. Мужик этот хотел научить Евгения молиться Кришне. Однако наш мечтатель уже имел здесь яркий опыт общения с сектантами. «Кришна ел кветиапин», — вспомнились чьи-то слова. 
Евгений считал себя православным. Его научил Горохов. Кто его знает, как будет себя вести вне больницы. Лёша в свою очередь оставил «по наследству» лик с иконы Пантелеймона. Научил молиться этому святому. Кришнаит сломает икону без всякого угрызения совести. Женя сказал заведующей. Разрушителя святыни отправили «на поле Куру» (как он сам думал). Что бы сказал Гегель, если бы прочёл «Бхагавадгиту»? Я бы сказал так: Кришна хорош на индийской почве, Кришна в России — извращение.
Весна вступала в свои полные права на дороге к лету. Весна вечна. Солнце, свет тоже же помогают выработке нейромедиаторов (или врёт один докторишка-лжепророк). Снег утёк ручьями. Грачи прилетели (давно уж). Кукушки отмеряли дни лечения. Цвели каштаны, и запах их по-своему помогал Женьке. Один социолог утверждал, что по весне дурман цветения вызывает романтичное настроение, готовит брачный период у людей, гармонизирует гормоны. Чушь. Любовь не отмеряет секундные стрелки точного механизма.

39.
Гоша три раза подряд обыграл Злобина в шахматы. Сигареты поменял на шоколадку, шоколадкой угостил Жаклину. Великий комбинатор отделения. Научился добывать всё, что ему нужно. С заведующей на равных разговаривал о препаратах (наркоман же). Да, типа «младший научный сотрудник». Умел делать уколы в вену (чем помогал бабушке). Ему один раз приснился Бронька.   И в кошмаре контрреволюционер играл роль палача перед гильотиной; гильотина отрубила не голову, а половой орган. Странно, но после сна у Гоши снизился индекс похоти («либидо»). Половой вопрос стоял уже не так очевидно.  Те же ощущения были и у Вани Чертовского (они обсуждали это в туалете). Что-то ещё есть, кроме секса и дружбы. «Женщину надо боготворить», — сказал как-то Гоше Михаил Бугай. «Боготворить», допустим, а как? Как фундаменталист Бронька? Как двуличный «девственник», который уже не девственник? Их рано выписали, они что-то ещё должны были сказать. Из их «банды» остался один  Евгений. Он тоже «рыцарь», «поэт». Робкий, такая у него проблема.
— Женька! А у тебя была женщина?
— Что значит «была женщина»?
— Секс был? — прямо спросил Гоша.
— Нет. У меня была первая любовь. В этом бытие: в любви к предмету любви. Предмет любви был, и ещё какой! Женщина как смысл жизни. «Над бурей поднятый маяк, не меркнувший во мраке и тумане». И эта любовь всегда со мной. И этого не отнять.
— Ты идеалист! — вмешался Ваня. — Если бы все жили одной первой любовью, люди бы вымерли как вид. Не может быть так, что у всех счастье в первой любви. Было бы проще, если бы один пол выбирал, а другой соглашался. Но выбирают и мужики, и бабы. И тут любовные треугольники, квадраты.
— Ключевое слово «выбирать». Когда любишь, то это не выбор апельсина на базаре. Тут качество, и нет причин любить. Сердце само любит. Не важен размер того или сего: ни фигуры тела, ни кошелька (заработок или приданое).
— Тебе же нравится Жаклина. Ну, или Матильда. Ты бы их хотел себе в постель?
— Хм. Хо. Прямо в койку палаты? Или в ординаторской? Нет, мне сложно сформулировать ответ...
— Хочешь, значит. Скорее «да», чем «нет». Лукавишь!
— Я бы хотел ласки, нежности. А не оргазм.
— Ласка, нежность — прелюдия.
— Ты говоришь как «эгоист в сексе». У эроса и гедонизма разные задачи...
— Опять что-то выдумываешь. Будь проще. Посмотрим, каким будешь лет через десять. Узнаешь баб. А пока спи в своих мечтах.
— И тебе проснуться от догм эмпиризма.
— С тобой невозможно говорить. Всё по книгам.   
Так и поговорили. 

40.
Власов не уставал повторять: «Страна Нигерия, там нигеры живут».
Женя ему «ответил»: «Столица Чувашии — город Чебоксары».
Гоша подхватил: «Тринадцатый элемент таблицы Менделеева — это алюминий».
Не мысли, а заморочки. Интересная информация, но без смысла.   

К Гоше Баратушкину пришла девушка. От такой новости тот чуть не околел. «Неужели хоть и одна вспомнила?» А вспомнила только Маша, сестра.
— Как ты тут? Вот пришла я, родители на тебя конкретно обиделись. Тайно от них пришла.
— Можешь меня отсюда забрать? Сейчас же!
— Нет, ты же сам все бумаги подписал. Но я пообщаюсь с заведующей.
— Тут Страна дураков. Жить невозможно...
— Тут тебе фрукты и йогурт питьевой.
— В следующий раз привези сигареты и чай.
— Ты же не куришь... э.... простые сигареты...
— Тут сигареты — золото. Сигареты — дипломатия и власть.
— Родители, наверное, сами не рады, что ты тут.
— А фиг с ними. Ты как сама?
— За тебя переживаю.
— Переживай за себя. Я тут всё освоил. «Не разговаривай с чужими, не верь, не бойся, не проси». Врач назначил аминазин. Уж и не знаю, для чего. Метод врачей: «от балды». Они сами друг другу антидепрессанты выписывают; здоровых тут нет: больные лечат больных. Пообщайся с заведующей. Дави на жалость. Как женщина женщину поймёт.
— Хорошо.
Они взяли тему детства и отрочества, воспоминания. И сложно остановиться в океане прошлого. Как, например, он её спас от парня, который хотел изнасиловать. Так и она, когда ему нужно было отвязаться от бывшей девушки, сама сыграла роль «новой девушки». Она любила как брата, но осуждала как бабника: «Те девушки, которых ты обижаешь, они такие как я — девушки; почему ты такой двуличный?» Но ему сейчас нужно думать только о хорошем. Если человек полез за наркотиками, то это значит, что что-то идёт неправильно. Сестра не понимала, как её брат пошел по дороге саморазрушения. 
К Жене пришла мама. Опять дурные вести. Будут менять основное лекарство и повышать клозапин. Чтобы уж совсем не было плохо на ночь давали феназепам.
Академический отпуск оформлен. Лежать и не волноваться. «Голоса возникают на почве сильной тревоги». Здесь не тюрьма и не ад. Когда-нибудь выпишут. На уровне проблематики отделения он держится. Заведующая в более острые отделения не отдаст, так и обещала. Женя читал «Историю пиратства», и это дарило ему маленький восторг (частично прочитанного Гегеля он отдал Гоше, но тот сразу вернул; так лежал там без читателя старик Гегель). Женя вдруг обнаружил Машу Баратушкину. Русые локоны, мимика актрисы, глаза феи. Что-то ёкнуло в сердце «поэта». Слова мамы проходили как фон. Женя притворялся, что внимательно ест, а сам глядел на Машу. Некоторые говорят, что мечта — это плохо; но мечта — сторона надежды. Пока мы можем влюбляться, мы — люди (каждый день можно влюбляться в супруга). Итак, Женя влюбился.
Сначала он и не хотел говорить Гоше. Да что там — и маме не сказал. И перед врачом — тайна. Было бы умнее сказать кому-то. Мама навещала каждый вечер. И каждый вечер Женя хотел видеть Машу. Но увы...
Болезнь сошлась в одну точку — во влюблённость. «Голоса» впрочем разозлились: «Что, бабу нашел? Хочешь её? Давай-давай — действую, герой».  Но чувства казались глубже простой похоти.    
Ему хотелось на фрегате с алыми парусами увезти её на цветущий Гель-Гью или на французскую Мартинику. Спасти её от пиратов. Заслужить поцелуй принцессы Марии. Маша — сокровище семи морей. Звезда на пути жизни. А как же Жаклина? Ну, Женя и есть платонический бабник. И всё-таки стыдно, что так легко менял даму сердца, что «вечная женственность» в одночасье находит своё новое воплощение. Отдать всего себя — легко, вопрос — какой женщине? И нужен ли  он теперь такой, псих? У Маши брат — псих. Так что надежда есть. Надо поговорить с Гошей. Надо.

41.
В пятницу поступил пьяница. В приёмном покое осмотрел нарколог, рекомендовал немедленно сделать капельницу. Нужно выводить алкоголь из крови. Новый пациент хотел спать, и, пока терпел капельницу, смотрел всё в одну точку. Не разговаривал. Он хотел говорить, но язык заплетался.
Борис Петрович, на это имя отзывался. Нашли пьяного на конечной станции метро (чуть не уехал в депо). Без документов, без гаджетов. Щетина — почти борода. Одежда грязная. Но пах хорошо. Из слов было ясно, что жена выгнала. Место жительства, адрес, номер телефона — всё кануло в бессознательное памяти. Пациент легко уснул. На койке рядом с Жабой. Такой даже Жабе мог вломить. Новых все боятся. Ещё лежал какой-то участник ДТП с травной кисти правой руки.
Утроим Борис Петрович как-то не понимал случившееся.
— Do you speak English? — обратился он к проснувшемуся Жабе.
— Чё?
— Ду Ю спик Инглиш?
— Э... Йес Ай ду!
— Ты русский?
— Да.
— Вот, блин, не мог сразу сказать! — откинулся.
— А тебе зачем англичанин?
— Не твоё дело!
Ощущение о том, что она попал в рай, сразу прошло. Да, всё кругом белое, светло. И всё-таки это «больничка». Ладно бы советский вытрезвитель. А то попал конкретно. Петрович уже имел такой опыт, это выдавалось. Классический алкоголик с отчеством Петрович. И опять интеллигент: читал высшую математику гуманитариям. Вспомнил адрес, назвал имя жены. Звонить ей не хотел. Позвонила Матильда. Родственники должны знать. Петрович обиделся на весь белый свет.
Борис уже знал всю «кухню», в том числе именно кухню: то, чем кормят. Голодный как волк, он ел без разбора, главное, что еда. Как уснул с таким аппетитом — необъяснимо. Лекарства пока не назначили. Стояла суббота, утро. Заведующей не было. Дежурил Дик Иванович. Он и принял Петровича.
— Давно пьянствуете?
— Всю жизнь.
— Это понятно. Я более имею ввиду за последнее время.
— Трое суток. С женой поссорился. Выставила на улицу.
— Почему поссорились? Почему пили?
— Изменял.
— Понятно. Будете пока на витаминах. Принимаете и идёте в палату. Думайте, что жене скажите. Никому больше Вы не нужны.
Петрович приуныл. Всё выложил Жабе. Жаба успокоил. Увидели друг в друге похожую судьбу. «Сейчас бы грамм по двести! И солёный огурец». И правда, утром в субботу у кого-то из первой палаты было посещение. Угостил малосольными огурцами и минеральной водой. Мечты сбываются — хотя бы на половину.

Женю охватила страшная тревога. Боялся всего. Таблетки действовали только полчаса. Держался. В надзорку не хотел. Оттуда можно долго выбираться. Лучше тут пол помыть... или пообщаться. Телевизор раздражал. И люди — в качестве толпы.
От всего этого — «голоса». Как они появились — не ясно. До больницы или с таблеток, тут которые выдают? Обвиняли. Евгению с ними жилось ужасно. Он думал, что они навсегда, что больница навсегда. Ан-нет, не всегда были «голоса». Они звучали на фоне тревоги. Всё этот механизм. Были и шутки. И влюблённость. Еда, сок — удовольствие. Мобильного телефона нет, но есть плеер — музыка. Есть захватывающая книга. Весеннее солнце радовало. Скоро и он пойдёт гулять.
Отделение гуляло в клетке. Санитарки что-то сажали, какие-то цветы. Кто-то курил, кто-то сидел на сломанной мебели. «Солдат» красил забор. Первая палата не гуляла, но наглый Жаба гулял. Жене и на прогулке стало плохо. Солнце пекло голову. С прогулки лежал в палате носом в подушку и успокаивался. Совсем расслаблен организм. Оставалось только держаться. Джуна Николаевна каждый день старалась приободрить его.
Вдруг в один из дней начался переполох. Медперсонал с цветами. Конфеты, шары. Громкий смех. Что? Откуда?
Заведующая выходила замуж! Теперь она не Махно, теперь она Львова. Новая фамилия тоже отозвалась в мышлении историка. Их всех персонажей гражданской войны и всей смуты до этого Львов ближе оказался для Жени, чем батька Махно. Жаль, что она теперь уходит в отпуск. Лечить Евгения взялся Девственник. И всё-таки радостно за неё. Дождалась счастья. Мама студента-историка поздравила отдельно. Жалко терять хорошего врача. Теперь она ещё в декрет уйдёт. (Девственник, по слухам, косячил меньше Фрейда.) Пировал весь медперсонал. Многие пациенты хотя бы и словом поздравили. Главный врач обещал нового заведующего как администратора. Медовый месяц в Сербии. Психиатры — люди.    

42.
Маша приходила снова и снова. Родители через неё спрашивали о Гоше. Вся их злоба и обида — от любви. Преподать урок! После такого приключения авось не будет принимать наркотики. Возьмётся за ум, будет учиться. Поможет отцу. Не всё девок портить. Кришнаит успел объяснить Гоше, что больница для него — наказание, всё по закону Кармы. Тайно от всех почти Гоша стал читать «Бхагавадгиту». Что-то на грани сказки и реальности (для него).
Женщина может казаться красивой, пока не поговоришь с ней. Может быть красота неописуемая, а поговорить не о чем. Или наоборот: всё на одной волне, а целовать не хочется. Нужно с кем-то советоваться: коллега по цеху, товарищ по мечте. Красивую скоро отнимут, словно игрушку в песочнице. Девушки как звёзды. И жених у них один — Гагарин.
Нечасто Женя мог глядеть на Машу, но, когда удавалось, изучал внимательно. Как на рекламе её самой себя. Яркие эмоции, мимика, жесты. Изучал её точно предмет из описательной теологии, как Ангела. «Такие крылатые создания часто встречаются в небе над Берлином». Сводит с ума и то, что имя её — имя Богородицы. Чем бред такой, лучше не влюбляться.
«Голоса» говорили о ней самые похабные вещи. «Ты же хочешь её!» Его сердце, его разум, его душа говорили о поцелуе лишь. Мужчина тем отличается от сволочи, что влюблён. Он влюблён. Дурдом как-то на фоне.

Ощущение новизны, сюрприза, интересна от психушки проходит через две недели. Нет более унылого места. Бледные стены. Однообразная пища. Кругом дураки. И весь пафос болезни — болезнь. Нет более реального места, здесь рушатся сказки; пусть сказки длинною в жизнь. Кому-то было веселее. Гоша развлекался и развлекал «солдат». Власов и Злобин отошли от своей дури-идеологии  Обычные молодые мужчины, страдающие от болезни, их мысли — болезнь. Мало покаяться, но это первый шаг. Надо отгружать бред, его — тонны. Мамин обед дороже всех неясных мыслей.

Пьяница Борис Петрович оказался вменяемым. В крови лишним был только алкоголь. Будут держать пока. Может, жена приедет, заберёт. На неё врачи уже вышли. «Изменять жене — половое извращение». Пьянство и разврат — два кума. И тут не разобрать: что первично, что вторично. Однако и то, и сё — братья болезни духа. Решение проблемы ищут в культуре. Будь ты трижды профессор и академик, будь выдающийся деятель искусств, будь ты искренне набожный, всё одно: гарантий нет. И таблетка не научит тебя жить. Психотерапевт поможет, но не лишит свободы. В Борисе Петровиче Евгений видел потерянного отца. Вот его защитник на время болезни. Б.П. Рюмкин, еврейская что ли фамилия. 
Как дети не следят за здоровьем, там мы не ценим свободу. В ПКБ научат любить свободу. Свобода общения с близкими и родными, свобода гулять, дышать вольным ветром, весь мир за стенами и решетками. Свобода вкушать природу, свобода посетить храм.

Как и Гоша, Ваня Чертовский не унывал. Они и сдружились в водовороте нового российского комсомола — секса. Грязные, пошлые разговорчики. Мужские консультации, дружественный обмен мнениями. Бравада. В душе-то каждый понимал, что он маленький мальчик, наивный распутник. Ваня, не чуждый искусству, рисовал ручкой голых женщин (общие таланты с дядей). Один такой рисунок подсунули Жаклине якобы от лица Жени. Она поняла как шутку, пошла, подзадорила эротомана, тот лишь смутился. А ему подсунули журнал Playboy. Женя пропустил фото полуголых девиц, чем-то зачитался (Гегеля бросил на 300-й странице). Читал интервью с одни режиссёром «клубнички». Режиссёр признавался, что начинал с самых похабных сцен. Теперь он разбавлял общей моралью, чтобы были пламенные критики-апологеты. Прятался за общими идеями. «Что нельзя изменять», «Что блуд разрушает жизнь». Тема оргии как метафоры ада.  Даже и без всякой эротики он удосужился снять фильм ужасов; за показанный по минимуму факт акта зло возникло как абсолютное возмездие. Зло, которому поручили наказать. Злые куклы и девочки, необъяснимые маньяки. Тревога в передышках от преследования. В Православии была бы простоя епитимья, в Западной Церкви везде горгулии, суккубы, инкубы и костры для их сгоревшей кожи, изображение пыток и ожогов. Режиссёр не был кровожадным. Фильмы его наказали сами себя: скучная тоска тел вместо любви. Он завидовал лютой завистью перед теми, у кого есть эстетический почерк; у него выходили только гадкие киноленты, он замкнулся в этом, ему претили его любовные романы. Иным сюжетам он не внял: грех и наказание за грех. В интервью он обещал исправиться. Например, снять детский мультфильм.            
Закадычные блудники возымели себе некую власть. Что дескать от них зависит, кого с кем положить, кого с кем помирить или поссорить. Сталкивали характеры. Провоцировали. Сглаживали скандалы. Помогали людям в надзорной палате прийти в себя. Следили за оборотом сигарет и чая. Дескать они «медперсонал, а не идиоты». Умными пытаются казаться только настоящие дураки. Так и Женя показывал Девственнику то, как умел зараз решать примеры по тригонометрии (не всё чисто гуманитарий). Да, «мышление сохраняется», но лечат-то не от того; врач понимал, как тяжело Евгению лечиться (учиться-то может). Больница — не каземат; хоть завтра на «волю», но от своей-то башки не уйдёшь.       
Гоша и Ваня задумали плохое: вынудить Женю на мастурбацию. Весёлая игра типа. Пока Бугай где-то прохлаждался, влетели в палату. Женя лежал. Они ему вперили порно с телефона. «Смотри! Внимательно смотри! А теперь снимай...» Женя закричал: «Не-ээ-т!» Как чёрт из табакерки, возник Бугай: «Ну-ка, отстали от него! Вон из палаты! Быстро!» Женя почти плакал. Прибежала Жаклина:
— Ну, что ты? Обижают? Мы не позволим. Ух они!
— Они издеваются!
— Ты, главное, не волнуйся.
Бугай делал внушение:
— Вы совсем придурки?! Не понимаете, что ему плохо? Это у вас семечки, он же серьёзно болеет. Не трогайте его вообще! Я вас в надзорной палате привяжу. Привяжу!
Гоша испросил прощения. Женя всех прощал. Даже бы и Лешего простил.
Чертовский не видел своего преступления.   
    
43.
Борис Петрович Рюмкин работал поваром в суши-баре. Любил Басё. Собирал из оригами самые причудливые и сложные формы: лягушка, ниндзя, жук. Ни Синто, ни Дзен, ни Конфуйций, ни Дао — ничто не брало его. Только забайкальские шаманы. Просто, как тумбочка. Но об этом и жена не знала (бурят и бурят, и что такого?).
Как-то они столкнулись с Женей.
— Дяденька, будьте моим защитником на время болезни.
— От чего защитником? — выкатил глаза Петрович.
— От хулиганов. Медбрат не всегда следит. Тут мафия была одно время. Некто Ворон учинил здесь диктатуру.
— От мафии не уберегу, а так буду тебя курировать... Что у тебя за книга?
— Гегель. «Феноменология духа».
— Читал.  Самое простое, как говорят, из Гегеля. Ничего не понял. Как и «И-дзин». Читать то, что не понимаешь, — козырь настоящего гуманитария. Гегеля надо грызть. Зато потом и сам Платон и, например, Достоевский кажутся карамелькой. На развилке между философией Греции и философией Индии я всё-таки выбрал Грецию. Индия — это иной категориальный аппарат, другой словарь терминов, другая логика.
— Я читал только «Кама-сутру»! — Вдруг вошел Чертовский, — Но иллюстрации меня ранили больше. Фотографии моего дяди, так вот похвастаюсь.      
— «Кама-сутра» — это текст, — невозмутимо пояснил Петрович. — Но Ватсьяяну на Западе превзошли.
— Кого?
— Автора «Кама-сутры».
— У меня наглядно-эстетическое издание. К чему текст?
— Из любви к мудрости Востока. Самый интим там сказка, а не снимание всех покровов.
— Эротика Запада давно заткнула Восток.
— Ну, это только ваши предпочтения. У кого-то от Гегеля экстаз.
Ваня махнул рукой и вышел. У Евгения был вопрос:
— Вы читали «Лолиту» Набокова?
— Как и всякий нормальный человек. Более того, я Набокова изучал. Судил юного Сирина по строгим законам взрослого Набокова-мэтра. Девочки нимфетки могли бы пополнить сонм бесовского пантеона из книги так не любимого Набоковым автора.
— Но ведь нимфетки — ложное понятие!
— Так и есть. Они — образ. Понятие запуталось в образе. «Нимфетки» — это ярлык в идеологии диктатора. Как «жид», «буржуй», «ханжа». Понятие без области определения.
—  Набокова надо штурмовать. Писатель для писателей.
— Он интересен только для юного читателя. От его нарочитой эстетики устаешь. Читатель Набокова не обязан быть набоковедом, иначе мы уже не в искусстве, а в филологии. Его Символ веры не обязательно соблюдать; за ним шлейф ложных апостолов... В.В. Набоков — большой трудяга. Как и всякий гений...
Жаклина (на этой неделе та же брюнетка) дослушала разговор. «Опять в отделении университет».      
 
44.
Гоша узнал все тайны Вани. Они и внешне похожи: вороний нос, улыбка дурака, глаза на шарнирах. Оба отрастили усы. Какие-то роботы или марионетки. Словно Петрушки на Масленицу.
Гоша только и мечтал «работать» порноактёром. Иван отговаривал: «Ты не знаешь, что это!» А Гоша представлял наяву, фантазировал. «Секс перепадёт, а ещё и приплачивать будут». Ваня нашел Карабасу-Барабасу другого Арлекина. Вот он выход! Пускай другой герой-атлет держит этот груз, этот замкнутый мир, эти своды ада. Когда ощутит тяжесть, Вани и след рассеется. Матильда вечером дала позвонить дяде с городского. У мистера Фикса есть план! Теперь всё упиралось в родителей Гоши. Нужно их саботировать. Ему не нужен диплом, ему нужен секс; пусть никто не разрушит до времени этот мираж. А разрушаются такие иллюзии, как правило, только на старости (когда «верхи не могут и не хотят», шуточка Чертовских такая; когда всё здравое потеряно, в том числе сам ум). К Гоше ходит эта Маша, муза безумия Евгения.
В это же время Женя сел за написание письма для Машеньки. Шариковой ручки или карандаша не находилось; Женя одолжил фломастеры одного рисовальщика (к Власову он боялся приставать).

Дорогая Маша!
Ты не знаешь меня, а я тебя знаю давно. Ты вторглась в мою историю как новая надежда. Как свет в тёмном царстве, как слёзы на утренней траве, пурпур небес на восходе. Ты — последняя истина. Ты — финал любомудрия. Ты подарила мне крылья, и я покоряю облака; в той жизни ты будешь в моём маленьком раю второй после Бога фигурой. Мы станем ветром над всем миром. Мы дадим Свет узникам оборотной стороны Луны. Брачный венец наш обратит вспять разрушение Вселенной. Поэты, философы, рыцари ещё позавидуют нам. А пока ты просто пробудила меня. От лености и лжи. От безумия и пустоты; ты заполнила душу через край. Сердце от тебя бьётся всё сильней. И ты пропущена моим ангелом-хранителем. И нет слов выразить.   
И я пишу, пишу то, чем я живу: я люблю тебя, Маша!
Евгений,
  друг твоего брата

А как вручить? Чрез Гошу нельзя. Вручил сам, когда совпало, что и мама пришла, и Маша. Передал через стол, закрыв текст. Прикрыл печенькой, якобы печенье — основной дар.
Тут был и Ваня с Андреем Арсеньевичем.
— Я ангажирую Вам, дядя, новую звезду...
— Это про эту милую девушку за соседнем столом, — с каждым словом он говорил тише. — Соблазнительная тварь...
— Нет, я про юношу за её столом. Мастер постельной сцены. Он силён и молод. Красив как Аполлон, как Давид. Кандидатура на моё замещение. Меня таблетками закормили, я почти импотент. А этот в полном расцвете сил. Сё на месте и в большом количестве. Берите его. А меня в цирк клоуном порекомендуйте... Или оплатите училище, и я будут играть любовников на более высоком диалектическом (научили меня тут таким словам) витке. И да, он согласен.
— Я возьму и парня, и девушку!
— Они брат и сестра!
— Это даже к лучшему! — У режиссёра загорелись бесом мигающие глаза.
Ваня понял, что план его недобро развивается.
— Тогда бери их сам. Без моей протекции.
— Тогда и тебя оставлю. Я уже вижу сцену из вас троих.
— У них родители!
— Считай, что они сироты. — Режиссёр улыбнулся, как чёрный кот из сказок.
— Иди к чёрту! Сестра!
Но дядя уже отходил к двери и пропадал в тёмной лестничной площадке.   
Ваня лишь подумал: «Моего дядюшку сюда бы — на вязки!» 

45.
Нет. У Гоши родители — воротилы. Ничего им дядя Андрей не сделает. Это он со мной пошутил. Но у дяди связи в самых тёмных кругах. Ничего нельзя исключать. Никто ещё не отказался у него сниматься. И нет выхода, до меня пытались уйти, но всё это затягивает. ПКБ против зла. Тут мы — психи беспомощные, — тут мы под защитой. Мир за воротами ПКБ жесток. Не от нас берегут (якобы мы все опасны), а нас берегут в больничке от пороков общества. А Маша? Ей могут помочь только молитвы этого Женьки. Впрочем, я накручиваю. Не посмеет мой родственник. Он пошутил, а я вот всё мучаюсь. Завтра пишу заявление и сваливаю. «Закрыть телом» Машу, спасти; «закрыть телом» в сцене фильма, голым голое тело (так уже задумал, наверное, мой протеже). Я сдамся проклятому недоучке от кинематографа. Пусть буду рабом, но отведу удар. Пусть это его расчёт. Он знает меня всю мою жизнь.
Дик отметил тревожность самого здорового своего пациента. Выписка — тяжелый день. Странно, но никто не пришел поговорить с ним о здравии Ивана Чертовского. Говорят, что кто-то навещает. И уже ли нет интереса, как он лечит молодого человека? Да и Ваня молчит, как белорусский партизан: кто, кем работает? Перед выпиской рассмотрят его.
Тот уже «паковал чемоданы». Чай оставил Гоше. От книги Гегеля отказался. Матильда готовила документы. Чертовский чертовски волновался.
— Зайдите в кабинет. — приказал явившийся доктор.
Часы стенные стояли без движения. Время умерло.
— Вы никем не работаете? Вам даже справка не нужна?
— Я возьму справку в диспансер.
— А чем на хлеб зарабатываете? У Вас даже инвалидности нет.
— Я клоун в частном театре. Про меня всё знают. Это семейное дело.
— Я стал подозревать неладное. Нещадное. Ну, тогда идите. Таблеток мы Вам на первое время дадим. Не болейте.
— Прощайте, доктор Фрейд! С Вами приятно лечиться. Свиданий с Вами более не хочу, потому не скажу: до свидания, а говорю: прощайте! 

Внешний мир открыл свою пасть. Первым делом Иван Чертовский поехал в полицию. Мешкать нет времени. Надо прикрыть лавочку колдуна. Любой ценой. В районном ОВД записался в агенты. Дал показания на недоброго родственника. И в том плане, что растлевает малолетних. Полицейские взяли дело. Что-то такое, что-то незаконное уже крутилось в районе. Глава ОВД обрадовался находке. Взять непосредственно продавца, через него выйти на производителя. Товарищ Степан взяток не брал и фанатично верил в справедливость. Статуя слепой железной Фемиды свесила весы резко в одну сторону — в сторону добра, надо полагать. В районе пропадали люди, а когда вдруг возвращались неизвестно откуда, молчали как рыбы. Агенты доносили, указывали на один мрачный высокий дом с большими дверями. Чужих не пропустят, а если вызывали наряд полиции, то всё сразу шито-крыто, всё невинно: массажный салон. Какая-то шахматная защита. Все фигуры разобьёшь, а не возьмёшь за уши главаря. Ваня решился пойти на живца. Ему скрыли, навесили видеокамеры. Теперь будет другое кино. Будет суд, будет доказательство.
Вечер последних желаний весны. Зеленеет доступная планета. Ваня идёт на реальное дело. Именно теперь он — герой. Страшный дом. Чертёнок красный из пластилина на полке. Дорогой дядя встретил объятьями, успокоил охрану: «Не надо его проверять, пусть думает, что я ему доверяю и люблю его». Дюжих ребят остановил скотоподобный шеф охраны. И ещё кое-кто встретил Ваню. Ворон улыбнулся своему лакею, выходя на свет. «Русское мздоимство творит чудеса».   
— Посмотри! Мы тут агента полиции взяли... Твой Бронька. — Улыбнулся и режиссёр. Ворон продолжил, — Мы его просто так в больничку не отдадим. Пусть играет. Пусть забудет свои эти гадкие «идеи». Возмужает у нас. Ещё и «спасибо» скажет.   
Бронька связан. Во рту кляп. «Как он тут-то здесь? Ах, да — агент. Только тссс». А ещё в ПКБ не верят, что ФСБ следит!
— Давайте его разденем! — предложил Ваня.
— И изнасилуем. Ты же, Ворон, любишь мальчиков! — подхватил Андрей.
— И снимай это, — сказал Ворон. — Мне видео-отчёт как для кураторов нужен.
Видео-гаджеты транслировали начало в прямом эфире. И вдруг...

Шум-гам, разбитое стекло, отключение электричества. Звуки борьбы. Нецензурная брань. Голоса: «...Берите его!», «Дальше, быстро!» Кто-то выстрелил, кто-то заорал. Визжали, как фурии, женщины.  Бронька, наскоро развязанный полицейским, схватил Ваню и помчал на выход. «Заложники не нужны». Неслись по лестнице, перепрыгивая по пять ступеней. Темно. Впереди дверь с кодом. Пароль, на удивление, знал бывший связанным пленник, в больнице он научился подслушивать. Не человек, а Защита, Броня — для младшего Чертовского. «Их всех уже взяли!»
На улице стояли луноходы полиции и большой фургон спецназа. Ворона и его карманного режиссёра вели скрученными в три погибели. Шли пленницы притона. «Висюльки на юбках, волос прядь». Полураздетые, многие завернулись в халаты. Один полицейский одну закрыл пиджаком. Какие-то люди давали показания. Приехали репортёры. Скандал на весь город.
Ваня получил стресс. «ФСБ следит». Его вернули в ПКБ имени Ганнушкина. Он получил диплом от товарища Степана: благодарность. Получил такой и Бронька. Всё происходящее тоже взволновало лидера Контрреволюции, но тот закалён в боях. «Такие операции сами собой бывают, и их теперь будет больше». Задержанным светила статья № 242 Уголовного Кодекса Российской Федерации. Фильмы старшего Чертовского по ходатайству адвоката взяли на экспертизу о том, обладают ли эти работы «художественной ценностью». Тонкая, деликатная задача искусствоведов, философов и историков искусства, культурологов, кинокритиков. Порномуза в этот раз, к глубокому сожалению, победила. Но режиссёра отправили в ПКБ, прямиком за племянником. Режиссёр при задержании показал свою невменяемость и безумие. «Я — великий художник кадра! Руки прочь от искусства! Мир весь — только Мой фильм! Я Режиссёр кручения планеты, движения звёзд...»  Его могли и за участие в организации притона взять; это более очевидно. Слишком упорно он снимал порно.
Бронька выиграл пари, поэтому Шишков его угостил ужином. Ели пиццу с колбасой и пили кофе. И кто в этой истории «дядя маньяк»?
Ворон отправился туда, куда ему самое место...
   
46.
Меньше всего Дик Иванович ожидал повторной госпитализации Вани. Ещё и с дядей поступил. Но на работу врач приходит позже. Оба Чертовских в первой палате. Андрей привязан. И всё кричал:
— Доигрался, Ванечка! Тебе несдобровать! 
— От разврата нет возврата? Тут тебя жизни научат.
— Ты у меня попляшешь, засвистишь в дудку!
— Ты клюнул, безумец! Надеюсь, тебя когда-нибудь вылечат!
— От дурня слышу!
Ваня не был привязан и вышел. Жаба долго смотрел на новичка. Думал всё, стоит ли домогаться (но приберёг мысль до вечера). Блудник блудника видит издалека. Племянник всем насплетничал о роде деятельности доброго родственника. На него ходили смотреть в надзорную палату, редкий же зверь.  Злой, дикий. Всё кричал:
— Психи больные! Уроды!   
Кто-то из «солдат» выплеснул:
— Это он про нас? Он ещё не знает понятий. Мы ему их покажем. Спи, солнышко. Радость моя, усни.
Все «солдаты» вышли. Даже Злобин испугался злодея.
— Я вас закопаю! В асфальт закатаю, слышишь Ванечка!
Пришли Фрейд и Девственник. Матильда доложила о поступлении Андрея Арсеньевича: «Тарковский, не иначе! У нас режиссёров ещё не было!»
Девственник улыбнулся:
— Мы ему «Оскара» выпишем. В форме аминазина.
Фрейд решился вести всю семейку. История-то одна.
Племянник сдал дядю с потрохами. Сдал и себя.

У Вани Чертовского прошел стресс. Но озабоченность возникла вновь. Днём облака ему показали стриптиз: голые бабы на небе. Луна тоже была какая-то искристая и обнаженная. То, что он работал всю жизнь как актёр порнографического контента, требовало большой работы Дика Ивановича. Задача по силе его знаменитого как бы родственника (однофамильца?). Надо вывести «либидо» из тени, перевести личную жизнь на половые сношения в удобном обществу порядке (а порядок учинили сами психоаналитики). Работу молодому Чертовскому найти не составит труда. Более сложна история дядюшки. Для психотерапии не было почвы, не было орудия. Тут бы пациенту позавидовал сам де Сад. Сложная, многообразная проблема. Сила Эроса велика, но перенаправить её почти невозможно. Перевести похоть в мирное художество. Такой план. Штамп, конечно. Сам гений разврата посмеялся бы.
Больница лечит душевнобольных, а не ярых безумцев, но это не значит, что последние неизлечимы.

Первая ночь оказалась тяжелой. Пришёл отряд «солдат».
— Вставай, моя радость!
— Не трогайте меня.
В лицо светили фонариком от смартфона. Голову взяли за волосы.
— Сидел?
— Нет!
— С бандитами работал? Давай, отвечай!
— Я с Вороном работал! Он вам покажет.
— Твой Ворон уже в лучшем месте. Игру «Мафия» ты проиграл. Знай, это ещё не настоящий допрос. Ты сам не понял, сколько на себя взял. Спи, гад!
Опальный кинематографист так испугался, что никогда более так не боялся. Началась тахикардия. 
 
Андрей на третий вечер потерял личность.
— Кто я? — спросил он у Жаклины.
— Ты — режиссёр, нет?
— Я режиссёр... — И начал крутить руками, мимикой изображая, что крутит мнимый киноаппарат. Зашел ближе на Пост, встал перед Жаклиной. Думал, что она бы была хорошей натурщицей. Но за такие слова могут и «уколоть» чего-нибудь.
— Чё надо?
Мужик молчал.
— У нас только шизофрения. Больше ничего не даём!
— Не надо! — и вышел.
— Ты — Фредди Крюгер! — Пошутил Злобин, сидевший у первой палаты.
— Я... Фредди Крюгер? Я — режиссёр Фредди Крюгер! — И пошел скакать по коридору. Его взяли под руки, завели в надзорку и привязали. Развязали, впрочем, быстро, довели до туалета, вернулись и снова привязали.
— Я не хочу спать! Во сне придёт Фредди! Только не спать! — И через полчаса его вырубило с лекарств.
Во сне пришел Куйбышев. Он встал с постамента, вышел из каменных уз. ПКБ рядом. Прошел сквозь все стены. Поднялся по лестнице. Жаклина его встретила и довела к Андрею.
— Ты Крюгер?
— Нет, почему? Я — Куйбышев! Поехали в Самару рыбу удить!
— Я тут пленник!
— Со мной пропустят.
Так они вышли с Потешной улицы, дошли до метро «Преображенская площадь». Куйбышев вернулся на постамент и замер. «Эй, Куйбышев, а как же рыбалка?» Но голем заснул. Молчание и лёгкий ветер; тёплый вечер. «Куда идти?», «К кому идти?», «Кому я нужен?» Андрюшка заплакал навзрыд. Слез река. Бегали огни полновластной ночи. И всё чуждо. Весь секс мира прекрасно и без него обходится. Некоторые ребята из школы уже признанные художники. А он... а он — никто. 
Подошел к памятнику. Только племянник у него остался. «Слышь, верни меня обратно!» Истукан не перечил, ожил, довёл до кровати тем же путём, подушку подложил, убаюкал. Тут-то беглец и проснулся. «Что это было?»
 
47.
Жаба и Петрович разложили домино. Ненадолго.
— Первая палата, на завтрак!
Ваня заметил за дядей какую-то перемену. Тот всё смотрел в потолок. Его безвольного развязали. Аппетита нет. Сидел один и ковырял кашу без масла. Действия замедлены (с таблеток ли?). Глаза, как стекло. Жаклина, выдавая препараты, спросила:
— Не пришел Фредди! Жив-здоров ты?!
— Угу.
Андрюша тихо принял таблетки. Какие, не важно уже. Ничего уже не важно. Упал на койку и отвернулся от всех. Кашка у Ганнушкина — вкусняшка. Не до удовольствий теперь.
   
Папа купил видеокамеру на восемнадцатилетние; японочка. Андрюша давно просил, светился. Папа же установил на компьютер программу монтажа. Теперь сын всё пропадал на улицах. Снимал голубей, следил за утками на пруду. Зимой на пруду снимал метель. Снимал поезда (в лучших традициях кинематографа). Заснял исподтишка, как хулиганы разбили остановку. Снимал дороги в сумерки; в руках камера, под ногами скейт. Снимал Луну, закаты, восходы. Вдохновение творческим духом. Если бы Леонардо жил в наше время, он бы был кинорежиссёром.
Андрюша хоть и художник, а технику не любил. Технологии меняются слишком быстро, чтобы их осваивать без миллионного бюджета. Творюкал будущий псевдорежиссёр для себя.               
Самые влюбчивые люди влюбляются в семь лет. Обычные — в пятнадцать. Андрюша втюрился в одноклассницу в тринадцать. Опять эти нимфетки! Откуда они берутся? Она в свою очередь готовилась стать актрисой, ходила в драмкружок. Крымская россиянка. Вся на меду от загара. Темперамент южный, озорной. Глупая, насколько это позволительно маленькой девочке. Имя её теперь не имеет значения. Когда тринадцать исполнилось ей, она по просьбе Андрюши научила его сексу. Он не требовал любви, требовал «научить». «Научила». И отстранилась. И в этом отстранении была боль. Теперь актриса игнорировала его. Сыграла нимфетку — и будет. А до секса он снимал её, изучал образ. Как же она хороша на экране под зонтом в дождь! Как же режиссёр не разгадал сверхзадачу актрисы? Кто ты, женщина? Наша героиня, с который мы сейчас и попрощаемся, играла девочку, а по сути являла ведьму или суккуб. Она вернулась к демонам.
Учился в Московской Международной Киношколе (типа гимназия, колледж теперь). Искал новых актрис, богинь. Показал свои наработки (эти птицы, зори). Их обсуждали как-то на мастерской режиссёров кино и операторов. Сам Андрюша более прикипел к пластилиновой мультипликации. Интересное учебное заведение, ничего не скажешь (личностный рост в ущерб дисциплине и знаниям). В основание школы приложил руку, если не вру, сам Г. П. Щедровицкий. Во время большого политического «парада суверенитетов» о суверенитете заявил кинокружок во Дворце пионеров, заявил и стал отдельной школой. Но мы не о Киношколе.
Далее судьба киноманьяка почти неизвестна. Как он связался с Вороном — дело расследования, а не наше.
Злой рок  привёл в больницу Ганнушкина. А не в Канны.   
      
48.
Дик Иванович учился в Иркутске. Кровь психоаналитика прошла по планете морскими узлами? «Чё? Правда Фрейд?» И всём надо отвечать по осколкам родословной. Врач из ПКБ № 4 не знал точно предков. Кто-то что-то крутил в Австрии или Австралии. Папа взял псевдоним для напечатания юношеских стихов (соврем другая кровь; наверное, и нет наличной родословной), а не реальную фамилию. Под чужим грифом нашлась ему жена. Когда она узнала, что «Фрейд» вовсе не Фрейд, тогда же потребовала развода. Сына воспитывал отец. Фамилия решила профессию. «Что, Фрейд будет мести улицы? Продавать семечки? Выступать в спорте? Преподавать в школе? Быть инженером?» С тем же заглавным словом ему натягивали оценки в вузе. Номинального предка Дик не считал большой величиной. «Всё, что было в психиатрии до таблеток, есть лишь пролог».         
С Девственником они вместе проходили ординатуру в Московском НИИ Психиатрии (филиал Института Сербского). Осматривали, опрашивали пациентов после обхода основного врача. Улица та же — Потешная. Не самые сложные истории болезни, но самые денежные. Хотя и оба наших врача — бессребреники, искренне старались помочь, а не навредить. Были обсуждения одного случая, когда один болящий отвечал на вопросы аудитории. Но нет врача без опыта, а опыт в психиатрии решает всё. Надобно быть глубоким гуманистом, только тогда ты — врач. Фрейду как-то попал в руки дневник, который вёл душевнобольной в течении десяти лет. Этот текст стал настольной книгой (автор удачно избежал большой славы). Ах, если бы все люди знали рефлексию о себе!
В отделении Дик Иванович оттрубил пятилетку. Попробуй-ка, пойми дурака!  Это от болезни или они все такие вредители? В больнице Ганнушкина и на лицо пациенты какие-то необычные. Все красивые люди одинаковы, у всех других уникальная красота. Вопросы эти со временем проходят. Достаточно посмотреть, как выздоравливают психи (все для своего уровня). Легко сделать инвалидом, сложно решить беду. Хорошо, когда в мозгу процессы идут в порядке естественном. Проблема в том, чтобы вмешательство в биологию шло по правилам единичного организма.            

Владимир Дмитриевич Девственник имел другие приёмы. Чтобы назначать каждый грамм, он долго беседовал с больными и их близкими. Пока нет заглавного препарата, назначал феназепам. Он воочию представлял работу нейромедиаторов и рецепторов. Профессионализм давал воображение и того, как химические формулы наслаивались одни на другие. Знал статистику (и по людям, и по животным). На его практике появлялись общие случаи, знаковые картины. Ему и отдали Женю.

Евгению несладко. Вернули в надзорную. Тасовали препараты, ставили капельницы и уколы. Боролись за здоровье со всей мощью возможностей. Мания величия, существующая на фоне знания персонажей истории, прошла. Студент себя не переоценивал теперь. Он учёный, а не подражатель бывшим главам государств и воеводам пошлого. Он не Наполеон (всех индексов), а специалист по истории России за XIX век. Историки не обязаны вершить историю. История — не стратегическая игра геймера.
Вечером к Жене (когда работала) приходила Жаклина. Рассказала сказки, специально для этого придуманные. Женя ещё не совсем упал духом.
Как-то Злобин спросил у него:
— Видишь чертей?
— Конечно вижу! Вон они убегают! — Женя указал ладонью вдаль по коридору. И улыбнулся.
— Шутишь? Ты не шути так...
Женя делился с Петровичем очищенной водой, подкосил «чекушку», словно хотел споить и в этом видел нечто комическое. Петрович видел такую сатиру.  Вот бы сейчас «на воле» стопку водки. Теперь — на фоне препаратов — водку пить есть чистое самоубийство.      
Как настоящий идиот, Женя всё выбирал между Жаклиной (ей более идут русые волосы) и Машей. Жаклина ближе, но Маша искреннее. Читала ли последняя его «программное» письмо. Только бы Гоша не перехватил.
Гоша с Машей и не знали, что хотел с ними сделать новичок из первой палаты.     Ваня тут пощадил дядю. Баратушкиным знать не обязательно все дела Чертовских. Да и Андрей этого теперь стеснялся. Его как подменили. Ушла злоба на мир, ушла боль за гибель родителей Вани. Кайф перед сном. И кефир.

49.
Болеть по весне лучше во многих отношениях. Весна имеет свою терапию: новое яркое солнце, молодой ветер, запах цветения. Сирень — надежда дурака-мечтателя. Просыпается природа, умирает болячка. Тепло и радость всегда рядом.

Власову друг давно привёз гитару (за собственными эмоциями он про неё почти забыл, все забыли). Нацист знал не только нацистские песни (за нацистские Бугай и отобрал музыкальный инструмент). Не только... Знал из «Кино», из Окуджавы, из «Кипелова». К удивлению всех ведал советские марши времён ВОВ. Гоша умел многое из «КиШ»-а, знал «Эпидемию» и «Ангела-хранителя». На прогулку и в серые вечера давали гитару. Так-то она хранилась на Посту. Музыка заходит хорошо в таких местах, отвлекает, даёт удовольствие. «Солдаты» пели солдатские песни. У каждого своя волна.
Гоша в старших классах школы почти не учился: много слушал музыки и целыми днями играл-тренькал. Пришлось отобрать гитару. Бабушка пичкала его русской классикой: Чайковский, Мусоргский, Римский-Корсаков, Свиридов, Прокофьев. И юноша немного проникся. 
Иногда кажется, что поют специально тебе. Иногда бредовые мысли ложатся на музыку. Какая-то музыка сфер — напевать и не думать.
Андрей Чертовский по мастерству похож скорее на начинающего звукорежиссёра. Умел подобрать мелодию к движущийся картинке. Издевался над гимнами стран — бывших советских республик. Постельная сцена под эти гимны, женщина титульной нации всегда, мужик — «стальной коммунист». Какой-то сексуальный большевизм, по идее. В этом и искали «художественную ценность», но могли понять и как посевы национальной розни.

Снова в отделении ожидали батюшку. Оба Чертовских задумались. Женя, хоть и чувствовал себя неважно, готов был пойти. Ему и музыка помогала, и... вера. Библию читать боялся. Ведь бред в чём-то религиозный. Гошу готовили к выписке. Ему доподлинно стало известно о том, что чувствует Евгений к Маше.    

Дорогой незнакомец!
Мне приятны твои чувства. Но я не могу обещать, давать ложную надежду. Ты — мечтатель. Ты прав, что не знаешь меня. Как можно любить, если не знаешь хотя бы характера? Держи сам свои крылья! Твои устремления высоки, философ! Для их воплощения не нужна я. Ты сам со всем справишься, я верю в тебя! Не болей!

Маша,
    сестра друга

Такая записка. Да, грустно. Но и похвала. Герои посвящают жизнь Прекрасной Даме. В том числе герои-философы (всё хорошее родом от греков; и плохое есть). Многие смеются над фразой, что любить, значит, существовать. А для многих это серьезно, дальше Декарта шаг. Если не Маша, то Жаклина. И Жаклина, но как-то маловероятно. Кому нужен парень-псих? Только девушке с такими же проблемами. Это распространено.
Женя всё вывалил Гоше. Тот за сестру не боялся. И не мог ничего обещать. «Словечко» скажет, но не более. Что бы сказали Лёша и Бронька?
Девственник как врач хорош. Есть опыт. И он — человек. Жены нет. Любит фильмы ужасов довоенной Америки. Есть мысль пойти в фармакологию. Вопрос о том, что первопричина: в душе ли или всё-таки в материи, есть вопрос кардинальный в психиатрии. Где теперь полёт духа? Медицина лечит, вопросы — к натурфилософии. Спасибо Эйнштейну, он подсобил из точной физики снова сделать натурфилософию (что-то такое говорил Шишков). Полёт духа остался там, где технарь удивляется. Мозг надо кормить. Думать — думайте о своём.    
Гоша многому научился. Во-первых, никто не будет за ним с его наркотиками бегать. Не в психиатрию, так в наркологию. И никому ты не нужен, раз сам всё решил решать. Во-вторых, таблетки бывают разные. Не всё кайф, от чего-то на стены полезешь. Препараты — не игрушки. В-третьих, женщину надо боготворить, она даже более, чем человек, она живая.
Приехали родители забирать. Выдали личные вещи — тёплая одежда и обувь. По традиции, передал сигареты и чай товарищам. Маша светилась от слёз радости. Родители за строгостью скрывали опасения за то, кем стал сын. Злобин хлопал по плечу. Поздравляли «солдаты». Женя пожал руку. Гоша понимал теперь: образование необходимо. Не на врача учиться, нет. Пусть будет экономика. МГУ достижим. Быть парнем на районе ничем не светит хорошим.      
Маша стала навещать Евгения (привыкла навещать). Ни он, ни она не знали — зачем. С глазу на глаз он не был таким метафизиком. Обсуждали Гошу, продукты, которые надо принести. Вещи сторонние. И иногда он набирался наглости взять её за ладонь. Даже поцеловал руку как-то. Читал ей стихи Николая Гумилёва (не всё Набоков). Играли в кости. Часто мама и Маша развлекали его вместе.      
Женя перестал боятся Власова. Дурак дураком. Помешан на Гитлере. Как дошел до такого идиотизма, ему и самому, наверное, не ясно. Медбрат образумил.  Долгими часами беседовали о ВОВ. Так и вернули гитару. И это всем понравилось.

50.
Фильмы врут о психической болезни. Только Андрей Чертовский мог бы выразить. ПКБ — это скучно. Истина не открывается душевнобольным. Они не экстрасенсы. Болезнь особая, но более телесная. А что такого? Еда, таблетки, нелепые ситуации. Труд, хлеб обычных людей — психиатров. Разве плохо, если папа — врач? Греки лечили едой, индусы — гимнастикой. 
Профессор Извращенник знал ещё советскую школу. И, конечно, выписывал самые последние международные журналы. Переводил западное, изучал российскую традицию с самого начала практик лечения. Он учил Девственника. 
Западные исследования, конечно, поучительны. Они впереди нас.
Случай с Женей не из простых. Ничего пациента не брало, только сон наладили.
Что-то даже стало хуже: все эти «голоса». Карл Маркович сам не понимал.  Что-то из-за усталости и влюблённости, да. Влюблённость, однако, так не походила на сексуальность. Жаклина рассказала самые странные придумки больного. Пишет пафосные записки, какая-то «философия». Девственник сказал, что Женя — девственник; и это не смущало, нет надобности лишиться невинности. Консилиум небольшой принял решение смотреть на Евгения как на поэта или философа. Такая личность своеобразная, и ничего не поделать. «Надобно задействовать всё, что мы знаем о судьбе  философов и поэтов». Ницше сошел с ума, а не Гегель. Плюс стараться понять, что в истории болезни взято из истории Отечества.
Всем стало жалко Женю. Даже Жаба не приставал. «Мучается за всех нас»,  — нашел слова один из «солдат»; даже «солдат» потихоньку комиссовали. Из НИИ приглашали психологов. Тест Люшера показал правду: так и есть:  философ, художник по натуре наш Женя. Индивидуалист.
Несчастный парень лежит пластом. Он сознавал своё тело, что оно — его. Ест через силу. Мама и Маша в шоке (преувеличиваем, конечно). При смене постельного белья ничего не мог застелить сам. Дышал тяжело. Глубоко. Медитации ничего не решали. Посещения мамы и Маши только волновали зазря. Вечерами крутило конечности; его фиксировали.
Когда ты лягушка, и тело твое уже взял в клюв пеликан, можно ещё хватиться за  шею птицы и душить. «Никогда не сдавайся!» Болезнь-сволочь, ты пройдёшь! «Голоса»? А говорите! У нас свобода слова. Говорите, я послушаю!
Ничего не важно! Главное — лечить. И плевать на всё: на науку, на любовь, на людей. Главное, самому выкарабкаться. Всё нафиг. Всё отгружать. Очистить сознание от мыслей. Одни слова допускать: «Жу, жу, жу». Общение помогает, но не в больших количествах. Женя таял. Держала мечта о Маше. О свободе. Как они будут танцевать, плавать на лодке, есть вкусняшки. Как они поцелуются (от поцелуя, в его случае, может начаться аритмия). Лето впереди. Вот бы на море! С Машей и на море! На бригантине, где он капитан, а паруса алые. Или спасти эльфийку из лап орков. 

51.
Маша не понимала, что от неё нужно Евгению. Было бы прозрачно, если ему нужен секс. Что он за неё уцепился? Не красавица она, не модель-манекенщица. Выбрал женщину и упёрся рогами. Маша боялась его прямо отстранять: мало ли, ещё о суициде будет думать. Похоже на шантаж, но и об этом молчание. Можно ли верить слезам влюблённого?
Женю навещали сокурсники. Обещали учебники и конспекты. «Да и пусть все всё знают!» Надежда на возвращение в Мир-без-психиатрии.
Было решено перевести больного в МНИИП (филиал Сербского).
Великое княжество Сербско-Ганнушкинское. Из ПКБ легко попасть в НИИ, достаточно перейти в соседний корпус. Третье отделение НИИ. Разрешены телефоны и прочие гаджеты. Нет понятия надзорной палаты. Отделение распадается на две части: мужская и женская чести. Ровно посередине столовая (первыми едят мужчины). Есть кулер с водой. В палате умывальник и холодильник — настоящее барство. Одежда своя. Полная версия шахмат, шишек, домино. Каждый вечер можно принимать душ. Телевизор мужской части далёк от палаты, где очутился Женя. Палата на четыре койки.
Плохо, когда родные не верят, что ты серьёзно болеешь, думают, что всё придумал и накрутил, что всё от лени. Так у одного соседа сложная депрессия. Не верят близкие. И таблетки не помогают, всё почти от депрессии перепробовал.
Есть и просто те, у кого проблемы с восприятием (кто-то со звуков, кто-то с цветов). Женю испугал молодчик, предлагающий драку. «Так, немного бокса». Женя ретировался. Поиграли немного в отражение ударов.
Ребята, у которых родители разной национальности, рискуют по психиатрии больше (наблюдение Жени). Их организмы не укладываются в науку.
Лечащий врач (женщина) имела хорошую славу. В НИИ всё-таки, наверное, поумнее врачи.
В отделении ПКБ № 4 многие удивились, что Женю выписали. Знатоки объяснили, что не вылечили студента, а просто перевели в другое место.
Из «стариков» остались Обезьянов, Злобин и Власов, Жаба и Петрович. «Солдат» стало значительно меньше, из интерната никого не привозили. Жабу тоже переводили. Все к нему очень привыкли. «Наследник Тутти», — называл его Власов. Старикам сложнее, мозг развращен препаратами. Наследнику Тутти мало чем помогли. Уж не буду гадать, куда его определили. Никому не пожелаешь доживать жизнь в больнице. 
Лежать, плевать в потолок и думать, когда же изобретут новую супер-мупер таблетку. А болезнь только «шире, строже и разнообразнее». Это от праздности.
Оставались и Чертовские. Впервые за всю жизнь они почувствовали себя родственниками. Их встрече помогло общее время и пространство. Андрея ещё привязывали в целях профилактики. Все заметили, что он стал тише.  Галоперидол помог?
— Сейчас бы меланж с Арракиса! — выпалил племянник.
— Мне назначили галоперидол с Юпитера! — отозвался дядя.
Помолчали.
— Дядя, а почему порнография?
— Потому что женщин порядочных нет.
— Это пропащая индукция. Из-за одной неудачной интриги ты ополчился на весь белый свет! Так больно было?
— Да... А сам ты что?
— А я... я не знаю как это — любить женщину. Не давать в обиду, наверное...
— У тебя могут быть дети.
— Дело не в детях. И не в сексе, я так думаю. За наслаждениями я не видел женщины. Не лучше онанизма. Онанизм вдвоём.
— Тебя тут перековали.
— Ещё бы! Что пропустил в жизни, тебе тут покажут, как в зеркале. Сам себя будешь обличать.
— Ясно.
Замолчали опять. Вошла Жаклина.
— Эй, акробаты! Батюшка пришел из церкви! Хотите причаститься?
— Почему бы и нет? — Ваня взял Андрея под руку, и они пошли к попу. Разместились таинство в комнате отдыха. Облачение. Евангелие, крест. Исповедал. Многое слышал священник Лука, но такого блуда — ещё никогда. И он понял: сюда, в психушку грехи довели. Так он объяснял. Впрочем, не всё так просто. Набожные тоже болеют. И не болеют сущие сладострастники. Конечно, Бог всех их простит, раз каются!
Ваня принял Святые Дары по правилам. А вот Андрея Чертовского... вырвало. Впервые такое в истории батюшки. «В нём бес сидит!» Испугались и все окружающие. Долгая минута. Андрея отвели в сторону. Поп дал ему номер телефона со словами: «Выпишитесь, позвоните. Будем беса изгонять». Жаклина переписала номер.  Экзорцизм? Такое бывает? Если и бывает, то редко и не надо бояться. Слёзы навернулись у грешника. Он их подавил. Не нужно «сочувствие сопливое». «Бабье».

52.
Маша подружилась с мамой Евгения. Нет любви из жалости, но жалость — показатель. Обеим хотелось спасать, заботиться. Любовь лечит.
Шизофрения требует жертв. Таблетки и работа с психологом не гарантируют полного успеха. Из социального бытия можно выпасть в голое бытие: полный скептицизм: мир — инсценировка, есть только я, я — единственный (единственная), кто существует. Мыслю, следовательно, существую. Дальше нет пути у классического философа. Признание окружающего мира возможно только в любви, в чистом эросе — более всего. А любить — искусство. Искусство же — в реальности.
Болезнь ищет пощады.
Да, Маша не понимала. «Но мир не рухнет, пока она жива. Тайное, диссидентское чувство. Не страсть, а разумное и искреннее начало. Сердце как оно есть».
«Один поцелуй, и жизнь прошла не зря».
Женщина — не бес, и не ангел. Важно понять и второе. Понимание и познание — от патриархальных традиций. Живая девушка не икона (но как человек икона). Девушка ест и пьёт, шутит пошлые шуточки, смеётся. Нет разницы. Отличие только в ролях деторождения: мужчина зачинает, женщина рождает. И за уши ничего не надо привязывать. Шишков и Бронька что-то такое хотели донести. Религии могут не соглашаться, у них своя епархия. Равное не всегда одинаково. 
       
В итоге, Женю выписали чрез месяц. Началась другая его судьба. Маша сыграла свою роль. Как «они были», были ли «они»? Нет данных. Минимум, так они стали друзьями. С Гошей продолжалось знакомство. Маша восхищала, возносила до небес... но тайно.

Злобину дали читать фантастику («Дюну» Ф. Герберта). Власов читал Бёме (издание с научными примечаниями). Васю и Вову не селили больше вместе. К Обезьянову приходила жена. Приносила пироги своего производства. Их он более любил, чем продукты из магазина (тем более — из больницы). К Петровичу тоже пришла жена. От причастия и покаяния пред Богом он не отказывался. И сработало! Она простила, хотя имела полное право бросить алкаша. Пусть сам выбирается отсюда. Нет. Всё простила.
Друг друга не оставлял. Власов и Влад — пивные товарищи. Любители московского дерби. В погромах не участвовали, да и нет теперь погромов. Так, ячейка, стаявшая клубом друзей. Обсуждали домонгольскую Русь, клеймили Украину. Ругали Церковь за Ветхий Завет («папа римский целует ручку евреям»). У Влада есть девушка, у Власова боевая подруга. Делали инсталляции из бутылок пива и книг. Психоаналитик Фрейд, по их мысли, был виноват в том, что «развёл еврейскую психологию» (так далеко не заходили сами основатели Контрреволюции). Жена русского должна быть русской. Евгеника, впрочем, штука сумасшедшая, злая и глупая. В битвах реальных нацисты не участвовав. Играли в Warhammer, то есть в настолку. Придумали себе миф войны. Врачи полагали, что «он общается с Гитлером».
Влад навещал друга. Уж не в первый раз. Брат почти. Старший. Именно Влад привёз гитару. Родителей и других родственников Власова никто никогда не видел.
Власов — мужик. Любая работа, физическая и инженерная, у него спорилась.  Сам чинил сантехнику, собирал конструкторы для дальнего родственника — мальчика семи лет. Читал мистику.
И всё-таки СССР — родина. Власов родился за пять лет до распада Советского Союза. И только в психбольнице он стал гордиться страной, победившей фашизм. «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны», в эти вещи Власов не вдавался. А 9 мая не отменить, третий праздник весны. Проблема в самосознании русских. С РОА не по пути теперь Власову.            

У Власова завелись сигары. Курили по часам, по пять человек в туалете. И на прогулке. Никому не давал свои сигары. Курил до вершка. Жаль, кальян не пропустят.
У Обезьянова было ОКР. Он всё переспрашивал и перепроверял. Таблетки, что дают, рассматривал, задерживая очередь. Книгу Гегеля оставленную не читал, но берёг. Переживал за колбасу в общем холодильнике. Переживал за бритвенные принадлежности на Посту. И то и другое у него крали. Он всё помнил, просто сомневался во многом. До больницы в салоне автобуса прикладывал социальную карту ко всем валидаторам. И даже ждал второго автобуса, чтобы и там проверить. А иногда — и третьего.   
Скорей бы с женушкой ходить гулять по паркам! 

Злобин ходил с кубовыми на пище-блок, пёр бочки с едой. Помогал отнести пижамы в прачечную. По территории ходили отряды старух. Стояли автомобили. Цвели берёзы. Водил парней на прогревание — прогревать то место, куда уже некуда ставить уколы внутримышечно.
Товарищей по секте он не принимал. «Уйду я от них, злые они». Где-то жила сестра Таня, семиклассница. Вот кому нужны его математические способности. Психушка — отличный повод бросать плохие привычки. Даже курить по очереди неприятно. А ночью курят лишь избранные. Не стоит всё же каждый день переосмысливать жизнь. Нужно устаканивать. Ад больница или Рай, все решали по-своему      
   
Заведующий Сусликов почти никого не лечил. Более был настроен на судебно-медицинские экспертизы. Со Злобиным беседовал следователь. Душевнобольной сдал всех, кого мог сдать: всю секту. Так и привели к выписке.
Прощайте унылые стены розовые! Эта курица на обед, Этот кефир и чифирь. Эти вечерние просмотры фильмов про ФСБ (ФСБ и из телевизора может следить, как считали некоторые). Самолёты за решетчатым окном. Все эти  шутники, алкоголики и наркоманы. Эти милые ночи после отбоя, когда нет врачей и власти почти никакой. Бесились от всей души. Катались в тележке для еды. Ломали и без того сломанные стулья. Играли в нарды у надзорной. Стриптизёры в одних трусах ходили в туалет. Если это было при медсестре, она заставляла одеваться в пижаму. Это хорошо вспоминать, когда прошло пять лет; тогда же не до шуток было.

53.
Санитарка Борисовна не понимала выражение «каша в голове». Она понимала буквально и от этого сострадательно относилась к человеку с такой жалобой, с таким симптомом. Мыла она только первую палату. Остальное по очереди или за сигарету мыли ребята.
Кто-то считал отделение «пионерским лагерем». Кто-то иным миром, где нет законов логики, одна психология без тормозов. Чем же отличается логика от психологии, ясно, но просто не сформулировать. Тот же Гегель не так всё  разложил бы в одном параграфе.
Борисовна сама немного болела. Не сильно, просто сон нарушен. И работала и лечилась там. Ухаживала за кустом в кабинете заведующего. Любила она вместе с Жаклиной и Матильдой за чаем секретничать и обсуждать чудаков. Их чаю не мог и не имел права мешать никто. Отдушина от больных, от которых за весь день устаешь. Обсуждали погоду и зарплату, график выходных. Дежуривший врач спал на кушетке в ординаторской. В ночи смена караула происходила каждые три часа. Лояльные лечащиеся  блюли дисциплину и безопасность. Борисовна работала сутками.
«Каша в голове» мучила Андрея Чертовского. Мысли путались. И этот штурм, и эти сны, и его «работа» кинорежиссёром. Он ещё всего не осмыслил, а случилось многое. Мозг не умел всё быстро переварить. Вся жизнь по швам. Меняется всё. Бесы? Какая чушь! Болею просто. Такая болезнь! Жизнь не такая благочестивая, но сатана ли устроил его жизнь? «Зло нужно для того, чтобы оно стало добром». Важно становление. Так и Чертовский мечтал о преображении. Теперь он не порнограф, с этого момента его работа — фотографировать на свадьбе. Он мечтал теперь снимать на видео венчание в храме. И в этом найти себя. Его племянник тоже нашел себя. Не важно где работать, главное на хлеб заработать. Курьер, гардеробщик, продавец в магазине настольных игр. Пойти на скучно-похабные ток-шоу в роли блудника? Нет, это надо отставить. Полностью. Не надо такие мысли думать; вчера прошло. «Постоянный образ изменчивого явления» есть фокус объектива жизни.
— Теперь будет другое кино, — заявил дядя. — В СССР секс был, в России его не будет. Партнёры снова станут влюблёнными...   
— Это такие ваши мысли сейчас?!
— Это Бронька говорил, когда мы его с Вороном взяли.
— И что же ещё? Что говорил ещё?
— Если бы не было двух полов, то и не было бы понятия половой любви. Мужчина и женщина признают себя познающими друг друга. Потребление человека в сексе есть отрицание человека. Сексуальное наслаждение лишено истины любви. Нравы сейчас не правы. — запинаясь, вспоминал он. Помолчал и добавил:
— И ещё запомнились слова. «Мне не достаёт только того, что у меня уже имеется». Всё из Гегеля, наверное. «Когда слепой находится в темноте, он ничего не теряет».
Злобин на выходные ездил домой. Теперь он в пятой палате. Вагоны  напоминали ему больших фантастических червей. В московском метро есть два уровня; иногда поезд поднимается, иногда опускается. Папа Карло по вечерам развозит по домам потерявшихся детей. Есть в метро старая карга, она отбирает души уснувших. Всё мысли нездоровые. Скажем прямо: психоз.
Мания повышает работоспособность. С одной, стороны это хорошо. Можно, правда, выгореть. Нужна мера. Великие работали по четырнадцать часов в сутки. Видимо, у них была крепкая психика. И мировоззренческая опора. И избыток честолюбия. Честолюбие тем отличается от тщеславия, что здраво оценивает свои труды.      
 
У Власова появилась новая фраза, которой он всем надоел: «Кто построил Тадж-Махал? Тадж-Махал  построили таджики». Вова Власов русский на все сто. Нет в его крови других славян (ни белорусов, ни украинцев). Бабушка по матери из Сибири, бабушка по отцу с Урала. Отец по матери с Дальнего Востока. Отец отца из Новгорода. Девушки Володе тоже чисто русские нравились, в том числе «боевая подруга» (их отношения никому не известны). Он мечтал быть отцом семейства. К Православной Церкви он относился настороженно и понимал, что христианство — сердце русской культуры. Соглашался с одним из персонажей из «Бесов» Достоевского: «русский народ — народ-«богоносец». Патриотизм, народность склоняли его к православию. Он не хотел быть «кулаками» веры, ему нравилась бесконечная кротость Иисуса. Фанатизм, присущий любой конфессии, не должен быть радикальным. Воины часто дискредитируют то, за что сражаются. Но лапки не свесишь, если угрожают тому, что тебе дорого.
В храм Власов ходил от одиночества. Долго мог смотреть, как молится женщина: всё с поклонами, лицо блаженное. Платок бело-зеленый. Смотрел на свечи, огонь которых искривляет теплотой от этого видимый воздух. Всматривался в лики икон. А они всматривались в его душу. Это человек, ясно, что «человек», если смотреть на Бога-Сына.
К Пасхе Власова уже отпускали на выходные. До полуночи не достоит, а утром дошел. Пост в отделении не держал. Яйца и куличи как-то преобразили Вову. Цвет крови. Тут и 9 мая. Немцы дошли до границ РСФСР. Курск, Сталинград — русские города. Весною особенно веришь в Россию.
Пахло каштанами. Эти запахи лечили Злобина и Власова. Между собой они так и не помирились, шарахались один от другого.   
   
54.
Психи долго гуляли. До обеда. Борисовна сажала цветы. Кто-то подметал, кто-то курил. Тренькали на гитаре. Жабу переводят. Соломенная шляпа на голове. Последние дни тут с ними этот наследник Тутти. К нему все привыкли. Полюбили. Только мальчики, к которым он приставал, боялись его.
Самые одинокие сидели на лавочке с Жаклиной (или с Матильдой). Матильда общительная, но более дистанцированная. Не со всеми она общалась ласково (таких как Ворон она игнорировала). Жаклина сейчас блондинка.   
Власов шутил над Борисовной. Дескать посевы картофеля устроила. Больница на самообеспечении.
Медсестра всё дольше смотрела вдаль. Кто-то читал ей стихи с книги (Николай Гумилёв). Жаклина не любила стихи. Работы хватает. Всё высасывает работа. Ещё еду готовить. Не до поэзии. Дома по выходным сон за всю неделю.
Куртки, шапки, сапоги — всё казенное. Ярко-синие куртки; видать издалека, не убежишь. Просто в пижамах гулять холодно.
В чём-то лечение — барство. Тебе и покушать, и поспать, на работу не надо. И таблеточки тебе разные. Тут и социум, и влюбляться можно. Такая социальная защита. Можно в России лечиться и за деньги. Все сами думают, как им быть. Гармония рынка и гуманизма. Первую больницу в Москве построил меценат (Алексеев).
Петрович всё жизнь лечил себя алкоголем. Подростком он болел по психике. Еле ноги унёс, школу закончил нормальную (как «хорошист»). Нравились естественно-научные предметы. Читать русскую классику не любил, переводить скучно. Душа болела за «бессмысленность бытия». Лечил алкоголем. Как химик и анатом мерил разные дозы разных напитков. Сухого вина не пил никогда. Зато водку любил; особенно, если потанцевать можно. Пиво хлестал с бывшими одноклассницами. Иногда брал коньяк. Знал, как можно быть трезвым утром, если бухал всю ночь. Без капельниц не обходилось. Выпивать лучше всего к электричке. А всё от тоски.
Как он женился, не ясно. Трезвая его ипостась — хороший мужик. Всё знает, во всём разберётся. Всё починит. Детей любит. Познакомились с женой на пруду, когда рядом ловили рыбу (улов есть опасно: плохая экологическая обстановка). Как-то получилось, что было это в Самаре. Какие-то родственнике там, общие знакомые. Он не любил её. Женился для брачной близости. Других мотивов не было. Ну, да, и готовила хорошо. Не любил, поэтому и пил. «Женщина прекрасна, если в неё влюблены». С женой теплее. Нет сильных особо мечтаний, нет разврата. Простой человеческий путь, всем ясный, всем народам и нациям.
Сострадание в тестах у Достоевского бывает сладострастным (мысль Бердяева). Так Петрович жалел жену. А она — его.    

55.
Искандер, Оля и Бронька опять сидели на кухне. На видеокамеру молодожены рассказывали, как хорошо жить в семье. Говорили вместе, но как один человек. У Броньки блог свой. Больше там его лекции. Как-то он нашел Евгения, взял интервью и у него.
Товарищ Степан («дядя Стёпа») с товарищами по Контрреволюции громили бордели и студии порнографии. Это было «боевое крыло» Контрреволюции.  Сам Бронька собрал у себя молодых людей и девушек, ему сочувствовавших. Не он собрал, конечно. Шишков собрал. Философско-литературные кружки. Происходила селекция участников. Те, кто писал о допущении разврата, более не приглашались. Звали православных девушек, писали девушки что-то или нет. Приглашали на праздники многодетные семьи. Ух, какие были застолья! Музыка, песни, пиры. Детский смех. Кому чай, кому вино. Торты, бутерброды.
Бронька больше не требовал клятвы на крови. Многие участники сползали в порок, но желали исправиться. Таких тоже не гнали. Давид написал Псалтырь.            
Дискуссии были. Что лучше: брак или экзальтированная влюблённость? Шишков и Бронька смутно видели путь любви в синтезе теплоты брака и света духовного восприятия личности. По форме есть таинство христианского брака, православные венки. Но что сказать атеистам, адептам других религий? Как внушить нравы и самим православным подросткам? Обратить в веру сложнее, чем прописать универсальные нравы половой любви. Дело философа, а не священника (у священника есть реальные истории, когда он советует на исповеди, проповеди).
Как-то само собою возникло название: «Кобра». КОБРА — комитет по борьбе с развратом. Не фундаменталистские идеи. Кроткое внушение.
Настя и Бронька стояли на краю брака. Она в «Кобру» не входила. Дружба. Быть «боевой подругой» она не пожелала. «Сам разбирайся со своей философией». Любовью они не кичились. Целовались только тогда, когда были одни в тёмной комнате. Вся сексуальность на ладонях, когда держались за руки. Они ждали брака, чтобы вкусить честной плоти alter ego. «Я думал, меня из психушки в ЗАГС повезут прямой наводкой», — признавался потом Бронька. Жили они с Настей дружно. Шишков помог найти вакансию преподавателя философии в медицинском колледже. Столько молодых девушек сразу он не видел никогда со студенческих времён. Соблазн? Да, иногда соблазн. Так, игра слов в голове. Несерьёзно. Учит будущих Матильд и Жаклин. Часто он вспоминал чьи-то слова в ПКБ: любить любовь — это разврат. Бронька проповедовал девам мораль. Все темы философии — онтология, эстетика, гносеология, аксиология, логика, антропология, социальная философия, философия науки и т. д. — всё Бронька сводил к этике любви. Он воспитывал чистоту и женственное в женщинах.      
    
Теперь Бронька думал иначе: разврат не только в физике, но и в метафизике. Замыкание на себе. Распад предмета любви; так живут бабники. «Любовь — идеал Мадонны, разврат — идеал Содома» (по Бердяеву). Настя — вечный мотив образов и дум. «Нужно построить Новый Парфенон — храм девичества».
Но всё это за пределами нашей больницы.

Однако нельзя не сказать и следующее. Первая брачная ночь Броньки. Номер дорогого отеля в зелёном районе города. Свечи, они везде замещают электричество. Лампады красные и жёлтые освещают пол и начало стены. Корзины с фруктами, рога изобилия. Бар, вина «Шато Марго» (плюс дары Молдовы и Грузии). Ванная, почти бассейн, почти море. Ненавязчивая сладкая музыка, которую можно менять. В окно подглядывает тихая Луна, но от неё есть шторы с морской тематикой. Мягкая большая кровать, царская, пышная. Жёнушка была готова. Путь невесты пройден. Пили вино и хрустальных бокалов, одетые в пену бассейна. Смотрели глазами истины. 
Совершилось нечто вселенского масштаба. Родится выдающаяся личность.   
 
56.
Издательство «На заборе» выпустило новую книгу К. М. Извращенника, «Лингам и приладкой шизоанализ». 
Профессор консультировал Чертовских.
Что-то не так в сексуальности. Они избегают прямых вопросов о личной жизни. Нет ни жен, ни любовниц. Латентный гомосексуализм? Вряд ли: к медсёстрам имеют влечение, флиртуют. Что же? Один снимал порно, другой снимался в порно. Чем же помочь? За своими киношками они потеряли женщину, реальную сексуальность — не из фильма. (Женщина — natura: natura naturata и natura naturens). Мало того, что они открыли киностудию, так ещё и винят теперь себя за это, ненавидят себя. До суицида. Не дождутся! Из психушки вперёд ногами не вывозят. Жаль, что не верят в христианское прощение, в оставление грехов. Себя винят, и это их наказание (тогда, возможно, очистятся и минуют путь в ад).
Врач и профессор решили успокаивать. Пробовали разные сильные нейролептики. Что-то да возьмёт. Когда подберут нейролептик, то пропишут и антидепрессант. На ночь димедрол.

В острое отселение ПКБ № 4, имени Ганнушкина поступил новый молодой человек. Он однозначно говорил, что его фамилия Набоков (на самом деле Николай Антонович Боков). Сидел на пенсии бабушки. Всё бегал по городу на вечера поэзии — к филологам, в Литературный Институт, в клубы —  выступал и слушал, заводил знакомства. Нигде официально не работал, поэзия денег не приносила. Он работал, но это не давало дохода.
В руках у него была такая же сумасшедшая книга: Ник Набоков, «Путешествие из Петербурга в Петушки». И ещё одна того же автора: «История России. От Распутина до Путина».             
Бокова публиковали, но мелко, мало, незначительно. На гонорары (если такие были) он мог купить только банку газировки. Важнее были знакомства; так он подолгу мог «волочиться» за одной поэтессой. Ответа, как правило, не возникало, зато вдохновляло, не зря это. Стихия — его стихи; не будем их воровать (тем более о любви, тем более с именами муз). Свои стихи любил более чужих стихов. Преклонялся лишь пред самым Вл. Вл. Набоковым, пред его поэтикой, от которой и учился. «Мы с Набоковым перевернём мир», — восклицал он частенько.
Боков — эстет; Оценил он внешность Матильды и Жаклины. Матильда нравилась спокойствием замужней женщины. Жаклина задорная девушка. Обе молоды. Ланиты без ложной скромности. А более понравилась новая буфетчица — Грушенька Грушевская. За комплимент давала добавки каши.
Как очутился в отделении?
В подъезде какого-то дома (дома, впрочем, соседнего) он перепугал всех жителей известием о педофиле, который, якобы, появился на районе. Родители боялись отпускать детей одних гулять. Подростки навострили уши. Нашли образец «Лолиты», весь изрисованный чёртиками. Под дверями многие девушки подъезда находили букеты чайных роз. «Орудует маньяк», слава Богу, никого ещё не пришиб. Вестника, который сообщал про эротомана, помнили слабо. Красивый юноша лет двадцати. Волосы русые и курчавые. Одет в брюки и пиджак, точно на свидание пришел. Для начала нужно поймать вестника и хорошо допросить. Переполох понравился Бокову. Как постмодернист задачу выполнил. 
Парням в беседке он решил подарить пачку презервативов. Почему? По прихоти, по фантазии. Они пили пиво, когда он подошел. Самый юный его узнал:
— Это этот про педофила рассказал! — Ребята организовались. Боков отлупил.
— Вяжем его, ребята!
Николай Антонович хоть и сильнее каждого в отдельности, но они сложились в единую группу. Уложили на землю, руки вывернули на спине. Полиция приехала почти сразу. Начали допрашивать. Дело на карандаше у Степана.
Задержанный всё шептал про какого-то Гумберта, про себя сказал, что сыщик, давно вышел на след маньяка. Правда сказать, на кого работает, Боков не мог. Сам придумал, сам и ловил маньяка. Так решили следователи. Боков же всё настаивал, что он супергерой, что она знает «повадки Гумберта». Боли в голове задержанный добавил. Поговорили с родственниками. Да, чудит, ночами где-то пропадает. Жертв на районе нет. Нет жертв. Родители согласились госпитализировать Коленьку. «Деньги таскает». Будет лечиться бюджетно.

Сперва отделение напомнило ему кружок литераторов. Злобин и Власов что-то читали (Злобин в обычной палате). Имена медсестёр навевали вдохновение, словно музы и лиры гениев. Матильда, Жаклина. Ах, что-то, да, поэтическое. Захотелось водки. Именно водку он помнил, а потом вошли люди... кричали, задержали... И он проснулся уже в отделении.
— Милейший, штоф водочки, пожалуйста.         
У надзорной палаты сидел «солдат». Он покосил глазом.
— Вовочки, водочки!
— Скоро завтрак, там и нальют!
Ах, тут есть завтрак. Дом отдыха? Литературная конференция, фестиваль? Тут он заметил, что на нём белая пижама. Дурдом... Как? Почему? Эх, как у Гоголя, Чехова, Булгакова. Как у Достоевского. Пригласили на завтрак. Соседи по палате испугали его. Такие не похожие на обычных людей. Страшно побила их болезнь. То живот треугольный, то ноги большие, то лицо перекошено. Попал в чей-то роман о психиатрии. Стал идиотом Достоевского.
Вместо водки налили какао. А ведь он требовал. За шутку приняли.

57.
С левого боку от Бокова лежал Петрович. Того уже и домой отпускали с женой, но дома он напился водки. Психическое самоубийство.
Место Жабы пустовало. На месте Бокова когда-то лежал Бронька.         
После завтрака выстроились за таблетками.
— Фамилия?! — спросила медсестра Матильда.
— Набоков! — отбарабанил Боков.
— Набоков, так... — Поискала в списке, — Какой нафиг Набоков! Боков, третий твой номер. Номер «три»! Запомни!
Врач Д. И. Фрейд по пришествии на работу сразу пригласил Бокова. Ему утром передали, что сказали намедни родители больного. Почему Набоков? Хочется славы, общения, счастья. Игра в литературу тешила самолюбие. Он что-то да значит. Он важен, он замечательный. Позвать из НИИ психотерапевта. Профессор сказал пока не давать тяжелые лекарства.
Больше всего Коля боялся, что его будет лечить Фрейд. Как и великий писатель, Боков ненавидел основателя психоанализа. Независимо ни от кого. Фрейда обвинял он в нарушении законов этики и эстетки. Разврат — тираническое вожделение. «Секс — ложное удовольствие. Любовь же выше бытия, любовь — венец бытия». «Любовь есть последняя и единственная истина. Эти мысли никому не говорил. И как он их вытащил из писателя великого? Тут бы надо другого писателя — Достоевского».
Новый «заложник фрейдизма». Но тихий. Ему не важно в принципе, кого и как развратил психоанализ. Читатель сам решает, на что везтись. Ну, и Фрейд липовый, просто небольшая веха нашего беспочвенного времени. Каламбур драматургии-судьбы. Говорят, что психоанализ спокойно вписался в культуру, что «бессознательное» есть только у тех, кто в него верит. 
В пятнадцать лет Коля влюбился в девочку тринадцати лет. Анечка. «Анечка» — это жанр (Анна — муза кинематографа). Темперамент львицы. Родилась на спорном острове Курильской гряды. Переживала, что малую родину отдадут Японии. На вопрос, кто такой кот Бегемот, отвечала странно и глупо: кота с бегемотом скрестили. Пару раз катались на роликах. Дарил ей мишек плюшевых. Но в вузе она нашла более расторопного жениха. Николай погрузился в «Лолиту». Зачем Набоков написал роман? Так и штурмовал писателя с одним вопросом. К литературе пристрастился таким образом. Кто-то тут уже лежал с похожей историей. Не все выдерживают испытание первыми чувствами. Этот наш новенький что-то попутал в литературе. Это он придумал навязчивую фразу: «...Имя Розы, Роза Мира... — это Цветы Зла».
Все художники — сумасшедшие. Верно ли обратное? В классической логике?
То, что с ними лежит Набоков, вскоре узнало всё отделение.
Кто-то ему нашептал: «Муза русского Набокова — это Пиковая Дама Пушкина».
Боков всем желающим читал лекции про Набокова.
Набоков — писатель для писателей. Набоков — писатель для юношества. Набоков — вино, Достоевский — водка. Набоков считал, что сцена убийства старухи Раскольниковым выглядит весьма топорно...         
Знал Боков и про отца писателя — политика Владимира Дмитриевича Набокова. Конституционная демократия. Воспоминания о Временном правительстве.
Матильда заслушивалась речами. Правда и то, что оратор кроме литературы не знал тем.
Фрейд призвал Бокова.
Часы в кабинете стояли. Стояли и не показывали времени. Начало двенадцатого. Врач просил ждать. Тут анклав нормального мира. Своя библиотека.    
— Что с Вами случилось? Деньги таскаете из семьи, не учитесь. 
— Я поэт! Я живу возвышенным.
— Тем не менее вы человек! — Врач прищурил глаза. —  Вы часть социума, Вы и телом обладаете.
— Я хотел бы быть чистым духом!
— Не в этой жизни. Ладно. Жалобы есть?
— Не могу спать. Хочу подвигов!
— Молодец, но без сна, Вы выгорите. Назначаю препарат с седативным эффектом. Читать я Вам пока не разрешу. Полежите в надзорной палате. Плохо считать себя гением. Ничего толком не сделав. Я верю в Вас как в художника. Творчество — хорошо. Отдохните немного от этого.       
Коля пошел в палату.
Там его ждал Петрович.
Лимонов — писатель для чтения кислый.   
Пелевин пишет, как советский школьник. Тема форм изменённого сознания утомляет. И каламбуры плоские, хотя и бывают прозрения.
Петрович не понял, что это ему. Книг нет. Зажали, хоть и библиотека своя. Остаётся ловить впечатления. Никто из знакомых Бокова не имел опыта психбольницы. Написать оригинально про душевную болезнь. Сказать правду.
Боков не из жадности воровал деньги, а из необходимости. Учёба в вузе казалась скучной. Бросать и поступать в Литературный Институт. Хотя техническое образование трезвит разум, но и издеваться над собой — это не образование. Образование — работа над собой. Почему студенты много болеют? После поступления —  на фоне школы — стресс.
Знание о Вл. Набокове заменила жизнь и личность Николки. Жизнь скучна и обыденна. Это он — Николка — родился в Петербурге; именно он писал отроческие стихи в Серебряный век; ловил бабочек и любил отца, крупного политика; он уехал от большевиков; он написал «Машеньку», «Защиту Лужина» и «Дар»; женился на красавице; уехал в США от тоталитарных режимов Европы; именно его прославила «Лолита» и т. п. Личность растворилась в чужом гении.
Чертовский-режиссёр раскаялся, что снимал шлюх. Злобин понял, что его вера в метемпсихоз — психоз. Жаклина с распущенными волосами выглядела как-то распутно; кокетка страшная, но ни в коем случае не кокотка. Власов ругал туземцев за то, что съели Кока, проглотили всё, связанное с ним.

58.
Пришло лето. Работать и лечиться летом мало кто хочет. Тополиный пух устлал белоснежным землю Республики Сербской и Ганнушкинской. На прогулках всех заставляли мести территорию клетки. Запахи природы лечили, словно особые препараты. Боков читал стихи Матильде. То есть, не свои. Стихи второй своей личности. Рутина. Один день тянется как другой. Без работы скучно.
У Злобина дела шли хорошо. Приезжала племянница Таня. Нет желания спорить, проповедовать. Нет теперь нужды пинать православие. Надо работать, семью создавать. Одну женщину сделать счастливой.
С сектой порвал. Отомстил своими показаниями против ячейки. Сделал всё, чтобы покончить с саентологией (и в себе и вовне).
Обезьянова отдали жене. Рекомендовали слушать русскую классику. И больше гулять. Шевелиться. За руль не садиться («мазду» отдал сыну).
Власов унаследовал книгу Гегеля. Задумался об отличии феноменологии от психоанализа. Понимать понимал, но сформулировать не мог. Науки об обществе и душе несут зло: обольщение на уровне нейронов. Реклама — двигатель торговли. «Но и дошли мы до того, что сибирские пельмени  покупаем у перекупщиков-французов».
Мыслей на диссертацию. Диалектика — искусство размышлять, она же — восходящий закон идеализма.
Многое не ясно. Почти всё. Гегель через призму Достоевского — самый малый путь.
«Господин есть только тогда, когда есть раб. Господин и раб обязаны друг другу своим существованием. Рабу нечего терять, он — свободен. Страх перед господином есть начало мудрости».
Есть чифирь. Есть кефир. А есть эфир. Эфир философский, а не телевизионный.
Хорошо бы быть чистым духом и не болеть физикой мозга. Ловить духовное наслаждение — радость. Радость с кем-то делить. Духовное единство составляет силу примирения людей. Движение есть дух. «Субстанция духа есть свобода». Часто философия выступает как тщеславие ума и знания. Она не рабыня науки и религии. За это её ненавидят. Она служанка двух господ: науки и религии. Та служанка, которая несёт факел ясности впереди, освещает путь. Философия — абсолютное знание. Мозг кипит.
Власов не знал, с кем поделиться мыслями. Со Злобиным он не разговаривал. А зря. Бывший саентолог общался с Чертовскими. Они видели большое число чресл, душа не обнажалась перед ними. И если зло есть уход в себя, то пустота суть признак дьявола. Сильнее всех любит нас мать: вечной любовью. Ни Злобин, ни Чертовские не знали личность женщины, женщина им как примечание к сексу. Заблуждение, которое мужчины несут всю жизнь. Направление движения России — через продление жажды удовольствий и победа над вожделением. Если Россия не преодолеет свой разврат, она будет уничтожена. Солнце любви на гербе РСФСР. Россия несёт чистую любовь. Это бы нужно уяснить Власову.
В отделении лечатся тридцать тиранов. Обо всех не напишешь. Нам важны жертвы Идеи, той или иной. Каждый день тут можно начинать с нового мировоззрения. Тут все столпы рушатся.
Старики Чертовские заскучали. Интересно жить вне закона и погрузиться в сексуальные мистерии. Раскаяние сменилось тоской по старой жизни. Этот Бронька и его «Контрреволюция» могут появиться везде, воспылать как возмездие. Страх перед наказанием не снимает преступления. В Матильде и Жаклине они узрели что-то новое. Человечность женщины. Эмоции без страсти.

59.
Болящие запасали кусочки хлеба на ночь. Чёрные. Иногда Грушенька делала гренки закусить кефир перед сном. По настроению. Горит ночник. В каждой палате кто-то жуёт. Дома они бы дошли до холодильника и сделали бутерброд. Здесь тебе персонально продукты твои из общего холодильника никто не даст: много чести. Хлеб всему голова (даже больной голове). «Хлеб наш насущный даждь нам днесь...» Чёрный посытнее. Циолковский предлагал накормить всю Вселенную хлебом (и джедаев?). Корочка под подушкой греет печень.

В НИИ можно назначать любые лекарства. В ПКБ набор ограничен, лекарства классические и проверенные, грубые. Заместитель директора больницы по вопросам закупки препаратов, Борис Николаевич Шулер, много хитрил с поставщиками лекарств, но с заведующими отделений не шутил. Не то, чтобы продажа таблеток на сторону, нет. Просто экономил. Откаты принимал с неохотой. Но, да: думать, что на тебе экономят таблетки, — признак болезни. 

В кабинете заведующего висел знаменитый потрет Фрейда с сигарой. Улыбка Джоконды: поди догадайся, о чём думает! Лучше был потрет президента. Но как-то неуместно в психушке портрет главы государства (в первой палате такими себя мнить могут сразу несколько пациентов). Блаженная улыбка некоторых... впрочем тут нет ничего плохого.       

60.
Счастье — это когда можно сделать добро. Но идеальный человек — это идеальный объект гуманитарных наук, — в жизни он не существует, изучение его в науке может поработить его, внести раздор в социальный мир. Понятие человека — игрушка ума. Sublime над греховной страстью даёт свободу любви. Если благо в удовольствии, то оно противоречиво, ибо есть дурные удовольствия. Опьянение сексуальной свободой при демократии разрушает этот режим. «Витальные потребности» — это опарыш рыболова, то есть авторитарного лидера. Грех целесообразен в достаточном количестве случаев. «Сексуальная свобода» есть высшее рабство. 

Кубиков Саша недавно справил совершеннолетие. Девушка подарила ему презервативы. Мама — член секты Свидетелей Иеговы — мало занималась воспитанием сына после смерти мужа. Нет сил. Погружение в болото депрессии, когда надо бы мобилизовать все ресурсы. Саша вырос сорняком. «Любил деньги, но не умел их зарабатывать». Связался с дурной компанией. Устроил пьяную вечеринку дома. Мама вызвала полицию. Кубикова перенаправили в отделение ПКБ. Смогут ли вылечить наглость?
Чертовские, Андрей и Ваня, окончательно запутались. Насколько греховен секс? 
Или он всегда хорош? «Попы иногда много на себя берут». Но и мудры на проповеди. На исповеди что-то советуют, не видя всей картины. Они — люди. Как психиатры. Батюшки тоже болеют. Врачи, бывает, тоже крещены в православии.
Если любимая девушка отдалась какому-то свинтусу, то это боль на всю жизнь. И жить-то не хочется от этого. Оба Чертовских пережили это. Девушка рано или поздно раскается. Когда открыто назовут проституткой. Вот тогда хлебнёт каши, которую заварила. Жалко её отца.
Кубиков ещё далёк от раскаяния. Только на смертном одре, наверное, что-то поймёт. Улыбка дурака не всегда порочна (пусть улыбаются), у нас же налицо улыбка жадности, безнаказанности. С ним в надзорной палате лежали Боков и Петрович. Петровича, впрочем, скоро переведут и выпишут. Он хорошо уяснил, куда может привести водка. Куда ведёт измена жене. Так нам иногда снится ад.  Алкоголизм — не болезнь, а воля упрощать свою жизнь, бегство от проблем в забытьи. Водка — способ для общения, да водка (водка — русский Интернет). Общение с такими же алкашами. Не речь для интеллигента. Нет олимпийского комитета по алкоголизму. Лозунг исчерпан: теперь «рюмашка хуже кондрашки».
Кубиков ещё «свежий». Ещё долго лечиться с такими заявлениями. Боков и Кубиков ничего общего не имели. Даже чужды между собой.
Вася Милов жрал димедрол. Под наблюдением «специалистов» ел мухоморы. Его уже когда-то лечили. Девять месяцев в частной клинике. Вытягивали деньги из родных. Отношение как к скоту. Жаловаться никому нельзя — ещё пуще залечат. Могли годами «лечить». Такое пережил не он один. Слава Богу, за девять месяцев родители начали что-то подозревать. У фирмы ещё было какое-то лицо. Выписали почти на том, с чем брали. Государственная больница не имеет цели держать долго. Нужны выписки, показатели работ. Смысл социальной политики в реальных показателях. Только черти зарабатывают на чужой беде. Вот с Миловым Боков и задружил. Милов любил засиживаться за чтением в Ленинке. Читал Упанишады. Ничего не понимал, но читал. По-русски, в переводе. Именно он теперь наследовал книгу Гегеля. Сам закончил Станкин. Кое-что проектировал (железнодорожные краны или что-то подобное). Техническое образование — хорошие деньги. Душа же требует человеческого. С рабочими и начальством не о чем поговорить: цены, политика, еда. «Гегель не нужен». Ага! Это вам всем он не нужен. Если и одному человеку нужен, то нужен.
Милов читал «Лолиту». «Лолита»-Гита. Боков нашел «уши». «Набоков превзошел учителя — Джойса». Целую лекцию читал Коля. «Лолита» повествует о зле, которое убивает саму любовь. Ну, и много-много всего обсуждали. «Лолита» есть шах и мат психоанализу, разоблачение Фрейда. Долго Набоков вырабатывал стиль для этой одной книги. В ХХ веке две книги важны: «Лолита», «Мастер и Маргарита». В ХХ веке два Булгакова важны: Михаил и Сергей... Матильда эти речи слушала со вниманием.       
Тема безумия. Все философы, рыцари, поэты — сумасшедшие. Обратное не всегда верно. Как жить, чтобы крыша не съехала?
Сусликов одобрил нового врача, отдал ему часть ставки. Гудвин. Фрейд ушел в отпуск. Фрейд — потешный доктор: врачуя, усугублял болезнь. В четверти процентах случаев; врач-психиатр не имеет права на ошибку. Фрейд, наверное, давал клятву Гиппопотаму.   
Дмитрий Дмитриевич Гудвин. Доктор медицинских наук. Православный. Любит литературу. Как раз фэнтези. Он попал в свою атмосферу. Нужный человек на нужном месте. До отделения в ПКБ консультировал в НИИ. Волшебник изумрудной психушки. 
Гудвин плохо знал Извращенника. Гудвину попались Боков и Милов. Мистика искусства.
Бокову этот врач советовал не волочиться за Набоковым, самому писать. Или поступить на филологию. Научиться учить литературе. Или писать в газеты. Писать рекламу. Писать детективы. Для людей писать, не для себя лишь. Самостоятельность. Можно высшие литературные курсы попробовать, что при Литературном Институте имени Горького, например.
Милов же просто устал. Чертежи, подсчёты. В психушке хорошо общаться. Вне больницы есть дистанция. В больнице дистанция только между пациентами и медперсоналом. Хорошо, когда врач — почти брат, когда можно с медсестрой флиртовать. И этот димедрол. Эти грибы. Физика на душу накладывается.
Милов состоял из одних противоречий. Понимал, что это мало значит как мужчина, но влюбился в Жаклину. А что ж такого? Шизофрения — идеальный объект. Диагноз — штука рабочая. Лечат же симптомы. Он, судя на взгляд, и не болел. Мыслил здраво. Эмоции в норме. Не по своей воле лечился. А вдруг ещё на девять месяцев? Здоровее всех здоровых. Критика над своим состоянием есть.
Да, «страх убивает разум» (Фрэнк Герберт). Приступ страха. Своих рук — и то боишься. Вечером  находит. Слава Богу, что проходит. Тревога косит многих. Будь ты трижды физически здоров, будь ты дюж. Милов пережил смерть сестры. С этого всё началось. Вместо родной сестры — медсестра.
Игры детства. Бегемотики из шоколадных яиц. Черепашки-ниндзя  и мыши-рокеры. Sega и Mortal Kombat. Горки зимою. Песочница летом. Ягоды на даче. Рыбалка. Сестра раньше поймала свою первую рыбу; он никогда так и не поймал. Было и нечто пубертатное. Он разрешал ей смотреть на свою голую задницу, она сама стягивала штаны и трусы. Это наваждение прошло. Затерялось среди прочих игр. Психоаналитик сказал, что видеть в сестре женщину — нормально. У Церкви Божией другая истина.
У Милова есть невеста. Они, не сговариваясь, берегли себя для тёплого брака. Играли в парках в бадминтон. Кидали мяч в корзину. Вася, надо заметить, высокий парень, ему удобно играть в баскетбол. В школе его дразнили дылдой (Вавилончик, Жирафа). Кумиром его был Майкл Джордан. Девушке Милов дарил фиалки. Она навещала его. Принимала болезнь. Не имела тут предрассудков. Рассудок же — ещё не разум. Рассудочность — не мудрость. С Жаклиной он не изменял девушке. В помышлении только, но не в сердце.  И это тоже его антиномия. Жаклина просто давала утешение, не ему одному, как мы знаем.
У Бокова тоже невеста. Вместе ходили на вечера поэзии Филологического факультета МГУ. По молодости и она залипала на «Мистера Лолита». Вероника Слонина. Высокая блондинка. Мечта прозаика. Вела курсы литературного мастерства по чужому учебнику. Ученики откуда-то брались; юношеское тщеславие и некий талант. Сам Боков прочитал учебник без её помощи. Защитил её от назойливого ухажера, который, однако, чуть не обратил Колю в свою веру — поклонение пред красоткой. Эстетика-эротика писателя оказалась более реалистичной (в той степени, которую позволяет метафизика любви). 

61.
«И даже в том случае, если удовольствие ничем не грозит впоследствии и только приятно, оно всё-таки дурно именно потому что заставляет того, кто его познаёт, наслаждаться чем попало. Приятное само по себе не зло, но можно сбить с толку удовольствиями. Разврат — нехорошее удовольствие само по себе. Сила удовольствия ведёт в ад; человек знает, что это дурно, но всё-таки этому придаётся. Постыдное и злое делают подчас невольно». (Из конспекта Бокова по Платону).
— Коля, ты смотрел последний фильм по Чебурашку?
— Нет, Вася. А что интересно?
— Да, посмотри. «Чебурашка, эпизод пятый, старуха Шапокляк наносит ответный удар».
— А ты почитай книги: Джордж Вашингтон Ирвинг и Фрэнк Герберт Маркузе, «Кот Леопольд фон Захер-Мазох», Юрий Руфимов, «Гегель в Галилее». Карл Жан Поппеяр, «Открытое общество потребления». 
Жителей палат много раз тусовали. Кто-то с кем-то не ужился, кто-то возвращался в надзорную. Итог некоторый наладился, нашли status quo. Боков и Милов уже во второй палате. Чертовские и Злобин — в третьей. Власов — в четвёртой. Тревога и ОКР косят всех. Боков то гением себя считает, то ничтожеством. Милов переживает приступы страха. Перед сном проходят все болячки. «Солдат» поубавилось. Невменяемые «солдаты» помогать не должны. Из интерната никого нет. Капельницы ставят редко, потому что это опасно в таком отделении. Уколы — в кабинете врача по общей очереди (очередь за препаратами три раза в день есть дополнительное испытание, а у курящих плюс к этому своя очередь три раза в день).   
Бледные стены бледных душ. Душ — недельная радость. Даже герой испугался бы здешних обитателей. Низкий уровень надежды и уныние. Что с ними будет, что с тобой? Болезнь проклятая, она коверкает всю жизнь. Смешал один раз наркотики и алкоголь, и на всю жизнь проблемы. 
Боков не пил и не курил. Без этого мозг захламил. Больше бы уверенности, чтобы публиковаться.
Власов увлекся темой казачества. Князьки и казаки — наше всё. Cozak du Don  Giovanni. Украина — сказочная зачарованная страна, недаром их националисты называют Россию  так:  Мордор. Украина — русская Ирландия (в отношении к Англии). Власову слабо воевать по-настоящему. А так приятно мечтать о кубанской вольнице. В детстве на ПК играл в «Казаков». В музее Новочеркасска окунулся он когда-то в тему. Казаки — это уже демократия. Врачей он называл атаманами. Есаул с нагайкой. Егерь по должности. Не евнух. Презрение к людям в ермолках осталось.
«Если меня тут не выпишут, стану президентом, — решил Власов, — Буду из психушки управлять!» А уж Россией или Америкой, ему всё равно...

Андрей Чертовский всё лавировал между «идеалом Содома» и «идеалом Мадонны».  Он соскучился без лицезрения голого женского тела, хотя похоти нет. Больница как монастырь. Лишь бы обвинения сняли, что он тут болеет; не зря же живёт с психами. Выпишут в лучшем виде (за соучастие в затее Ворона могут прищучить, вот, что страшно). Лучше свадьбы снимать, чем порно. Другой вектор развития. Племянника не винил уже. Дурак и брата сдаст.
Ваня тоже колебался. Гедонизм... Ну, будет еда вкусная и полезная. Дом свой тёплый. Покой. Тишина. Пусть и в сексе «сыт». А что дальше? Жизнь в удовольствии. Это ли предел мечтания человека? Деньги, холодильник, стиральная машина. Горячая вода. Свет электричества. Пусть и телевизор. Пусть новости и развлечения. Много хлеба и много зрелищ. Благосостояние. Книги есть. Если есть время, есть книги. Редко извращение даёт превращение.
Ваня Чертовский радел за будущее. Нужна женщина. Только одна женщина. Пусть некрасивая. Влюбиться в мелодию души. Пусть черкешенка, пусть татарка, путь бурятка. Сам он наполовину еврей. А как жену содержать? Детей точно не надо. Ваня, да, смазливый и холостой. Проблемы дяди и племянника в целом равны, но и отличаются.   
               
Мартин Мартов избил мать. Прямая дорога в ПКБ. Ужаснул маму и ужаснулся от того, что сделал. Билет в психушку в один конец. Все в отделении узнали его историю, пациенты стали издеваться. На гитаре играли ему похоронный марш. С ним в надзорной лежал Орионян, армянин, сын видного социолога (или политолога?). Папа учёный, но не в науке растить сыновей. 

Последний пух сожгли. Больница — сад. Ходят отряды больных. Кто-то на инвалидной коляске. На лицах страдание. Злобин помогает забрать еду из пищеблока. Поёт соловей Разбойник. Кукушка из южных стран. Стоят машины врачей. Как минимум три с числом «666». Мир как мир. Мир — Дурдом. Мир с человеком Дурдом, если быть строже. Человек стал человеком, когда посмеялся над обезьяной, дальней родственницей. Политолог (социолог) Орионян развивал идеи Энгельса о происхождении семьи, но впал в ересь.

62.
Боков и Милов смотрели на мир глазами художника. Ассоциативное мышление, другими словами.
Когда Коля только поступал, он заметил прошлогодние, осенние, ещё не собранные листья. Мертвые. Они бежали на ветру точно в атаке. Кружились в урагане, нападали. Переваливались, словно пьяницы. Танцоры.
Стены желтые. Обычный дом. Ну, решётки, их почти не видно. Лавочки. Бегают полные женщины с папками документов. Кошки дикие проживают.
За столом в клетке играет «Мама Анархия». Психи — анархисты. Они свободны от здравого смысла. Высшая свобода.

Усни, Усни, В (э). И. Ульянов (ъ),
Ты заслужил спокойный сон.
Как много серых Истуканов!
Но ты же Вова (!), а не ОН?

Братишка умер, ты заплакал.
Всю жизнь ты мстил, не отомстив.
За-чем ты душу гнусно прятал?
Марксизм?
Россия?
Позитив?

Вот на руке чревовещатель,
Тебе ОН имя (!) заменил.
Сам для себя ты был предатель:
Тебя твой ЛЕНИН загубил.

Усни под трели колыбели:
Тебе Каплан сейчас споёт,
Тебя отпустит В (э). И. ЛЕНИН,
Тебя во сне братишка ждёт.

Ты не был добрым Робин-Гудом,
Ты не был, "батенька", вождем.
Давай ещё с тобой побудем
Под этим
Ласковым
Дождём. 

Боков написал это в 2017 году. Отрыв от Учителя. (Всё-таки приведём стихи, во славу поэту тут разместим.)
— И что же, по-вашему Ленин не в аду? — спросил Милов.
— Мне близка идея всепрощения. Я думаю, что душа Ленина на Луне.
— А я думаю, что он в Мавзолее. Его призрак бродит по Кремлю.
Сошлись, что безумный был политик. Его бы к нам — в больницу Ганнушкина. Не хочется никого обижать.   
Боков и Милов играли в шахматы. Оба знали «Защиту Лужина». И Индийскую защиту. Ходили быстро. Кто медленно делает ход, того называют здесь аутистом. Чёрные против белых. Были у Бокова и такие стихи:

Арийской розы икебана
не отцвела ведь до конца.
Отмой её в российской бане:
побрей тупого молодца,
штандарты выдай и ботинки
с шипами стали на краю,
потуже затяни резинки:
Готов солдатик петь в строю:

"Москв-а!!! Москв-а!!! Рим номер третий!!!
Рос-си-я благодарна Пете!!!"

Вас не пугает сей процесс?
А может Русь теперь S.S.?
Россия, что же впереди?
Саму себя скорей найди.

Милов одобрил.
— Про ботинки Сталина ещё никто не писал. Оригинально!
— Какие ботики Сталина? Там шипы из стали, а не Сталина!
— ...Со Сталиным было было бы лучше!
Ленин, Сталин. Теперь бессмертные темы для русской гражданской поэзии. Тут и такие лежали: ну, кто считает себя лидером советского государства.
Сам Милов как-то разразился на пару строк:

Помнит Русь своих орлов:
То бишь Керенский и Львов.

63.
— Ну, что тебе нарисовали? — cпросил Злобин Андрея Чертовского.
— Где нарисовали?
— В схеме лечения. Какие лекарства пьёшь?
— Я не знаю.
— Надо знать!
— Без разницы: я сошел с ума. Это на всю жизнь!
— Как сошли, так и подниметесь. Феназепам и феноменология помогут.
— А Вы сами верите в масонов над массами, которые остановят миссию? — cменил тему Андрей.
— Теперь нет. Я патриот кривичей. Моя родина — Господин Великий Новгород.
— Моя тоже.
За беседой поели бутербродов. Зашли врачи. Неожиданный обход.
— Злобин?! На выписку! Татьяна за Вами приехала! Выписываем! Забирайте вещи и документы!
— Как?
— Так! Собирайтесь!
Всегда неожиданно выписывают. А иногда даже «вдруг».
Все завидовали «старику». Отслужил своё. Лето, свобода. Летнюю одежду привезла Таня. Выписка для ПНД. Будет наблюдаться. Лекарства бесплатно. Психотерапевт бесплатно. А назначение лекарств лучше у психиатра из НИИ.

64.
Чертовским чертовски стыдно. Pfuiteufel.
Больные часто говорят в себя. Говорят без внимания к собеседнику.
Имущества нет. Nulla bona. 
Свободу ценит тот, у кого её отняли. Здоровье ценит тот, у кого с ним проблемы.
Почему Мартин напал на мать? Винил в разводе с отцом. Мешала встречаться с девушками, говоря, что «первым делом» экзамены. Девок приводил домой и раздевал. Грешные стоны на всю квартиру. «Дом — не бордель!» Терпеть этого дома мама не могла. «В автобусе знакомятся только непорядочные девушки, а такие нам не нужны!» Отцовская похоть. Отсюда и скандалы.
Esprit de corps. Мартин сошелся с Орионяном. Армянин изучал историю Древней Армении. Та, что старше Древней Руси. Арарат не может быть турецким. Ереван отстояли русские. Как же отстоять Нагорный Карабах? Из-за этого тревога. От всего мусульманского. Боялся принимать лекарства. Думал, что дают мандрагору. Прятать под язык не получалось. Впечатление от истории Сократа. И цикуту хотят дать! Да, армянину казалось, что ему было божественное откровение. Научить весь мир армянкой вере — справедливости.
Обоих лечил Гудвин.   
Не врачу решать семейные проблемы. Отцы и дети. Классическая предыстория заболевания. Драки в семье. И что людям не живётся?
Мартин так и думал — за маму в ад. Дурдом и есть ад. В аду терзают болью, здесь терзают душу. Как хотел сын пасть перед мамой, заплакать, попросить прощения! Здесь обижают. Мама, спаси!
Гудвин не знал, что там на душе у Мартова. Агрессия против матери. Надо сделать из него овечку. Всех тут лечат, чтобы руки не распускали. Врач лечит, изгоняет зло, а не наказывает. Видел, как шпыняют Мартина. Когда мама сама за ним приедет, тогда и выпишем.
Орионян тоже в депрессии. Без причины притом. Переживал, что много переживает.
Боков переживал, что здесь пропадёт его талант. Не было чем и на чём писать. Придумывал про себя сказки. Для пациентов, не для врачей. Рассказал, что он подпольный лидер либеральной революции, что он тут, потому что политически опасен. И верили! Жаклине говорил, что он лауреат на Нобелевскую премию по литературе; в этом не настаивал, свёл на шутку. Если кто пытался приставать, сообщал, что у него СПИД. И жалели, и боялись. Милов надрывал бока от смеха.         
Вася Милов отдыхал. Слушал музыку. Читал «Аду» Набокова, книгу привезла невеста (Боков давал комментарии). Ел, пил. Чтобы не забыть профессию, вспоминал выведение формул. Без фанатизма. «Видал я вашу Аду в аду», — шутил он над Боковым. 

65.
Милов рисовал египетских человечков. Девушка привезла фломастеры, бумагу и тетрадь с ручкой шариковой для Коли. Египетских человечков дарил Жаклине и Грушеньке. Матильда хвалила рисунки, но не принимала.
Как-то Вася разговорился с Мартиным. Мартов хвастался, что у него много «было» девушек. Вася сказал, что завидовать тут нечему. И привёл притчу.
Жил был полицейский. Встречался с девушкой. Всю зарплату на неё тратил, лишая себя мелких удовольствий. Дошли до половой близости. И всё бы и ничего, но она написала на него заяву, что дескать изнасиловал. Из полиции погнали; а ведь хорошим работником был. «Жениться надо для таких целей», — подвёл итог Вася. «Наставление не всегда убеждает. Переспорить — ещё не выяснить существа дела».
«Наслаждение ещё не высшее благо. Знать, что плохо, и действовать плохо? Можно ли раз и навсегда уяснить, что такое добро и справедливость, и следовать им? Дать определение справедливости и следовать ему».  Похоть — палач души. Да, Милов читал Платона и Аристотеля.
Нужен новый подход к любви. Nouvelle. Новая эротическая литература, яркие новеллы. 
И маму надо любить. Не только уважать. Как с матерью будешь, так и с женой. Amor matris. Мама любит вечно. Amor vincit omnia.
Новые пациенты пугают: не знаешь, что от них ждать. Шамиль Босаев. Матильда от одной фамилии чуть сама не запаниковала. Брат Бугай успокоил. Не таких крутили. Врачи не спешили про Шамиля рассказывать. Давид Орионян чувствовал родственную кавказскую душу, прозвал Шамиля «шмелём», выведал для Коли, что новичок любит повесть «Хаджи-Мурат» Льва Толстого (Шмель называл писателя почему-то так: Джо Толстой). Через силу поборол армянин страх: вот он, твой злодей истый, террорист фундаменталистский. Давид знал, что тут он в безопасности. Плюнул тревоге в лицо. Сам заговорил с тем, которого в большом мире испугался бы. Сам чёрт нес страшен, если его лечат. Да и потом: Северный Кавказ — не Азербайджан. 
Нет, наш Шамиль не боевик. Да, всех ненавидел, потому что всех боялся. Именно всех ненавидел. Упекли, лечат. Громко разговаривает сам с собой. Мартин жалел его. Сели вместе на завтраке. Nous partirons ensemble. Два изгоя. Мартов посоветовал для вкуса расплавить масло в манной каше. Манна. Грушенька Грушевская изучала нового поедателя. Ест хорошо, не разбирается как некоторые. Такому и сало без надобности.
Шамиля взялся лечить Девственник. Не от мусульманства, не от религии тут лечат. Пациент страдал от дефицита внимания. Русские друзья (хотя какие это друзья?) называли его так: Али-Баба. В школе травили. Шамиль хотел сам быть врачом. Глазным, например. «Война войной, а Чечена не трогайте», — защищали  его в школе учителя. Шамилю назначили психолога-осетина.

66.
Лечение не приносит удовольствия. «Горькая пилюля» нужна. Чтобы вернуть здоровье, требуется потерпеть боль. В лечении нет приятного, но оно несёт пользу. На всякое хотение необходимо терпение. Dieu vous pardonne, mon ami, et Dieu vous garde.
Вопрос, лечиться по психике или нет, открыт. Во-первых, не все родственники считают своих подопечных болящими; дескать лень и выдумка. Во-вторых, люди боятся обращаться к психиатрам: «залечат», «овощем» сделают. В-третьих, не сломают ли врачи голову; может нарушиться память, внимание; по молодости легче лечиться, когда мозговая болезнь не привыкла к тому, что её лечат. «Счастливее тот, кто лечится, чем тот, кто болеет и не лечится». Но «все сами решают, как им быть» (если живётся без психиатрии, живите). Часто решение о госпитализации принимают родственники. Бывает и такое, что «болезнь только изощреннее становится от частого лечения». Греки давно сказали об этом.
«Психов» боятся. А ведь именно они (в большинстве случаев) боятся сами всех, всего мира. ПКБ — это защита тех, кого сметёт злой мир. Был пример, когда некто сам лёг в больницу, чтобы просто на халяву поесть.
Психическая болезнь — это когда тебя почти никак не понимают. Или ты не понимаешь общепризнанное. Люди бормочут себе в нос, не очень беспокоясь, как их воспримут. Боятся смотреть в глаза.
Психоз, когда «в сказку попал», может ли пройти сам? Можно просто стать личностью, гореть делом, ценить свои идеи. Болезнь тогда, когда этого не в меру. Обыватели не болеют. Больные творят излишнее, изобретают велосипеды, видят в своих делах гениальное. Психоз — это когда ты веришь в себя без доказательства. Тщеславие и накручивание.
У Бокова психоз был явный. Коля путь и не Наполеоном себя считал, а писателем Набоковым, но хрен, как говорятся, редьки не слаще. Часть личности — другой человек. Это мания. Для чтения мы упрощаем; Боков просто очень ценил Набокова. Из его интервью сделал подобие Евангелия. Конечно, он ни с кем не «общался»: ни с Набоковым, ни с Лолитой, ни с сатаною.
В школе, когда учился в одиннадцатым классе, влюбился в одну семиклассницу. Саша её звали. Саша Соколова. Вместе работали в школьном музее. Играли в «Лолиту»: сексуально держались за руки, ходили в кино, выгуливали вместе собак. Как-то у неё не было родителей дома. Пригласила его, но он испугался. Он мог приказать ей его поцеловать. Да и папа у неё интересный, начитанный. Коля Сашу испугался... Может, и к лучшему. 
У Мартина психоз от депрессии: я — самый страшный грешник на свете, самая большая сволочь, и нет прощения. Винил от того, что обманывал девушек, соблазнял их, использовал. Зло творить больно. Прощение Христово он не ведал.
И Мартову и Бокову надо попринимать сильное успокоительное.   
Кубиков охамел. Боков переживал и из-за этого Саши. Кубиков вообще без тормозов. Противно ковырял нос. Воровал и портил чужие вещи, когда переведут в обычную палату (Боков настоял, чтобы не к нему). Какой-то греческий фавн. Усы растут, а борода не растёт. Зачарованный принц. Вынуждал Бокова злиться.

67.
Власова выписали. Себя он назвал атаманом. Всё выдумывает немного. Не нацистом называет теперь, и слава Богу. Он рабочий. И гордился этим. Не зря хлеб ест. С Шамилем бы подрался, но не успел.
Выписали и Ваню Чертовского. Были у него знакомые. Устроился работать в магазин настольных игр продавцом-консультантом. Научился играть в «Мафию» и «Свинтуса». Подрабатывал и тем, что для состоятельных и весёлых компаний проводил эту игру «Мафия», вёл как ведущий. «Город засыпает, просыпается мафия...» Если кто не знает, игра на общение.
Что до Андрея Чертовского, то тут всё сложнее. Тут статья. Эстеты всё-таки нашли в его эротике «художественную ценность». Кому-то ручку позолотили. Порно в музее они назвали оригинальностью. «Ренессанс эроса!»
Да, снимать свадьбы. Порно — наркотик и для реципиента и для автора. Дёшево и сердито. Свадьбы более художественны. Они сложнее. Эрос истины не прост.
В отделении он считал себя исключительной фигурой: «Они — психи, я — нет». Уныние.
Знакомство с Боковым Андрея обрадовало. Набоков и эрос — вечная тема, дискурс. С удовольствием бы экранизировал русскую «Лолиту», часто делился режиссёр своей мечтой. Боков бы написал сценарий. Оба сошлись на том, что опера Родиона Щедрина по «Лолите» удалась. Чертовский взял бы только первые главы — историю первой любви Гумберта. Одни «бы».
Итак. Гудвин заменил Фрейда. Сусликов — Львову (Махно). Дмитрий Дмитриевич имел другой подход. Он не считал сексуальность чем-то из ряда вон. Семья, любовь, а не голый секс. У секса всегда есть скобки. У больных есть право на целомудрие.
Гудвин отлично знал физику, химию и биологию центральной нервной системы. Как и обязан. Мозг — материя, субстрат, но причина заболевания неясна, если мы только материалисты. Причина духовная, социальная, моральная и даже — эстетическая. Кому-то нужен ум, кто-то страдает от бесчувствия и без сердца, смелость нужна другим. ПКБ имени Ганнушкина сравнима с Изумрудным городом. Главное   идти по дороге из желтого кирпича, не сворачивая. Дорога одна — к здоровью.
Психиатры — люди. И многое знают по жизни. Человеку нужен смысл жизни. И красота. Врачи и сами выписывали друг другу лекарства, такая практика известна.
В отделении скучно. И не смешно. Смешно тем, кто выздоравливает. Бледные стены и всё та же еда. Нет родных и друзей. Стены, потолок. Любовь, познание, свобода — из этого нет ничего. Хоть прогулка есть. И лето. Хоть и стены. Eau de Nil.
В надзорной палате опять кто-то орёт. Опять пьяные, кривые, косые. В больнице нет смысла почти ни у чего. А после больницы штамп на всю жизнь: «больной».
Не унывать! Всё будет!

68.
Борисовна мыла только надзорную. Милов и Боков сами помыли свою палату. Кубикова перевели в третью. Там и Андрей Чертовский уже давно его ждал. Оба считали (или так думали тайно), что если человек хочет прожить жизнь свою правильно, он должен давать полнейшую волю своим желаниям. Лежал с ними и Орионян. Кубикова он называл так: ишак карабахский.
— А всё-таки Набоков — бука. — определил Милов. — Повторю: Набоков писатель для юношества. Красота детали, но не смысла. Да, волшебство. Любое художественное искусство — волшебство. Не все волшебники добрые (тот же рассказ «Волшебник»). Эстетика — царица философских дисциплин. Философия знанием не всё лечит, поэтому и есть художественная литература; этика и эстетика — сёстры. Но философия — высочайшее из искусств, поприще муз. Кто-то сказал, что Набоков — ницшеанец. Однако, проблема в том, что у Ницше не было жены; от этого весь его бунт; Ницше — нищий (не знал православия).
Боков не любил философию. Придурок в вузе преподавал. Мы бы более любили предметы изучения, если бы не было кривых преподавателей. Милов тоже так считал: если бы в школе не было физики, он охотнее её изучал; не инженером стал бы, а пошел в фундаментальную науку. «Бог создал физику, дьявол создал физиков». Натурфилософию Вася Милов воспринимал так, как её воспринял в своём время Сократ (диалог Платона «Федон»). У Набокова есть метафизика, мистика.
Высокие мысли не лечили тело ума. Милов думал, что слишком много думает (не он один в этом замкнутом кругу). Боков стал бояться Набокова: «Пошел Набоков лесом! Здоровье важнее! Я не Набоков!» Ко всем подходил и уверял: «Я не Набоков!» Так всю неделю; к пятнице соглашался: всё-таки Набоков. А кто же ещё? Своей личности нет. Сам ничего в жизни не сделал. Ну, и не сделал, здоровье дороже! Ешь, пей, веселись. А этого мало. Боков лёг набок.
Гудвин крепко взялся за «литераторов». Быстро тасовал препараты: таблетки, уколы. Ставил капельницы (капельницы ставили редко: когда пьяного или наркомана надо откачать; острый статус отделения не позволял так рисковать: сломают ещё; когда капельницы всё же ставили, то всех из палаты выгоняли: оставалась только медсестра и больной, которому капали).
Гудвин всегда подбадривал. Общался с их родными и близкими своих пациентов. Если для ближних ведёт себя адекватно, обычно, то и нет отклонения. В отделении ребята крутые. С ними со всеми только и Матильда могла одна совладать. Сам Бугай не всех понимал. Крутые. Ты вот привык всё о литературе, о Боге, о философии. Понятия не научные, а понятия по жизни. Жизнь не культуры, а улицы. Сложно так сразу в другую действительность, если ты интеллигентный мальчик.      

69.
Бред — это освобождение мысли от умозаключения. Психическую болезнь ещё можно вылечить; дурь же почти невозможно.
Набоков изучал ночных бабочек.
Скоро изобретут новый гаджет: сексофон.
Долетают отдельные фразы. Всё в башке смешивается. И башкиры и башмаки. И в музыке. Help me Dr. Dick.
Милову стало хуже. Бред. Ахинея. Все о тебе говорят. Евгений прошел через это. Жаль уже далеко и не может посоветовать, передать опыт. Когда бред, лучше не принимать никаких решений, есть такая истина. Страх потери контроля. Вот, схвати за попу Жаклину; будет тебе новый препарат. Как ангелочек будешь спать. Ангелы, демоны! Черти. Сатана, сволочь, издевается. Са-та-та-на.
Весёлые препараты. Только, когда с них сердце страдает, уже не смешно. Молодым болящим это неведомо.
Птица-убийца. Кукушка из южных стран. Мой отец — Отец, я — Сын. Бред на религию. Можно ли молиться в дурдоме? Если перекреститься перед зеркалом, это ничего страшного? Кубиков испортил чью-то иконку. Чертёнок. В носу ковыряет. Содрал изображение. Был Пантелеймон. Лик таков был. Сам святой не пострадал.
Босаев как-то дал тяжелую оплеуху Кубикову. Уж незнамо за что. Шамиля вернули в надзорную, привязали, но юному сорванцу был урок реальности. Привязали ребята крепкие: пятеро и Бугай. За такое могли Шамиля куда в более страшное отделение направить могли.
Таблетки приняты. Нет смысла бодрствовать в болезни.

Под лунным светом засыпал я,
Мне отворились врата рая.

Мартин продумывал жизнь. «Переспать» — неудачный термин. Ведь во время полового акта люди обычно бодрствуют. Удовольствие — довольство. Ешь, пей, веселись. Но и самая заблудшая душа чего-то ещё просит; даже, если в душу не веришь. Есть зомбоящик. Допустим, не надо работать, ты богат. Допустим, удовлетворена похоть. Есть дом, живы те, кто любит. Что-то, что-то ещё нужно. Когда слушаешь музыку, можно забыть про голод и жажду. Если всё есть... В смысле, достаток имеется и всё удовлетворено... тогда можно неожиданно встретить себя. Из общества потребления нет выхода.   
Майн Рид уехал в Мадрид. М.Ю. Лермонтов и Мюллер (сколько Мюллеров может назвать читатель?). Да, еда важна. С голода не будет внимания читать.
Да, похоть. Обычно всё насильственно сводят к телу. Эротический идеализм спотыкается о такую вещь. Мужчина без труда может наполнить ум эротическими сексуальными фантазиями. От этого будет эрекция, хотя воли к ней не было. Нужно время и отвлечение, чтобы успокоиться. Похоть может затмить разум. Да и фантазии, в принципе, могут быть и не такими злыми. Душа и тело рядом. Тут и аргумент психиатрии: лекарства помогают в душевной болезни. Ответ: причины психических болезней не ясны, они именно в той части души, коротая отлична от тела. Ответ на пример эрекции: во власти мужчины не подавиться на похоть. Ум решает, а не моче-половая система, не гормоны. Желание и воля не всегда рядом.
Врачи — простаки по части философии. В их картине мира секс — непреодолимая потребность. Секс как лекарство от всех болезней. Врачи вспоминают о философии, когда учатся и когда пишут диссертации. «От философии крыша едет». Ну, так читайте самих философов и научные комментарии к ним. Не сосед дядя Вася, а Платон, например. Не тётя Люба, а Гегель. Читать выдающихся философов. Философия — это не только «что-то про Канта». Аристотель иногда интереснее, чем кот Мультик
Мартин в окне больницы и Бронька где-то далеко смотрели на одну Луну. Глядели на неё, словно японские поэты. Она знает много сокровенного. И молчит. Луна освящала койку Мартова, легла на одело над ногами. Кто-то храпит. Все звуки излишни для лежащего по психиатрии: нужны беруши. Тогда и «голосов» меньше будет. Тепло и покой. Тепло и покой — наше всё.

Скажи-ка, дядя, ведь не даром
Ты самых честных в мире правил?

Важно не то, чем похожи Набоков и Фрейд, важно, чем они отличаются.
Show Moscow on.
Лечим сексом, — не болейте!
Две самые великие страны: Юкрейн и Юэсэй. Нет, Эрэф круче!
Опять обрывки фраз в голове.

70.
Боков их часто путал. Гудвин и Девственник чертовски походили друг на друга. Безбородые русые русские. Сам собой возникал обоюдный вопрос: девственник ли Гудвин, волшебник ли Владимир Дмитриевич? Есть мнение, что способность к волшебству проходит с исчезновением невинности. В одном фэнтези так и написано: великий маг всю силу магическую потерял, когда его совратила нимфа (по другой версии: суккуб).
В отделении появился ординатор Шванц, ярый поклонник начального психоанализа, ненавистник ортодоксальной религии. Говорили, что он завёл блудни сразу с двумя женщинами-психологами из НИИ. Девственник часто говорил ему: «Учёные открывают законы явлений мира; задача искусства, философии и религии — показать смысл существования человека». Будущий врач в каждом радже видел ханжу. Шванц с пациентами позволял себе самую гнусную пошлость, забивая ей ушные полости слушателей. Он верил в одно: almighty dollar. Этим можно снять dolor, так считал он.
Лишь, когда он увидел вместе Гудвина и Девственника, Боков перестал путать их. Шванца Коля за вопросы про libido невзлюбил. «Какая фиг разница? Про секс можно забыть за искусством. Музы — любви узы. Без секса ещё никто не умирал». Без секса никто не сходил с ума.
Кефир уже разлили по кубкам, когда поступил Босаев. Из каталажки в тюремной рубашке. Не террорист, не убивец, слава Богу. Подрался с русским выпивохой, когда тот его назвал чёрным козлом. Кавказец за нож взяться не успел. Плакала дочка, которая работала в местной поликлинике. Характер отца, как пороховая бочка, если заходил вопрос о национальности. Лучше бы жил в своей Назрани (папа чеченец, мама ингушка). И пил нарзан. В Москве крыша сама едет. Сама собою. «Капитализм и шизофрения», настольная книга Карла Марковича.
Борисовна рассказала Грушеньке анекдоты. («Этот юрист хотел дом продать вместе с бабушкой».) Пили чай. Матильда срочно позвала, когда в отделении очутился Шамиль. Не пьяный, но всё-таки не в себе. В приёмном покое чуть ли не буянил. Борисовна и Грушенька, толстые сильные тётки, нужны, если надо будет страховать фиксацию в надзорной палате. Шутки кончились. Такой здесь надолго. Дочь сама знала в медицине, но Гудвину она помогла более как родственница болящего.

71.
— Моя девушка поступила в строительный вуз, чтобы глазки строить. Архитектор крестово-купольных храмов. Ты, Коля, писатель. А ведь болеть по психике — искусство. Все художники балансируют на грани безумия и гениальности, они одиноки, их не понимают, они кричат своим искусством. — сказал тривиальность Милов.
— Просто наш Вася много квасит. — выдал Боков эпиграмму.
Оба посмеялись: грах, грах.
Долго литераторы тут уже. Николай писал пьесу под рабочим названием «Успокоение души». Как дневник лечения. Плюс фантазия. «Больницу Ганнушкина основали госпитальеры».
Когда есть женщина, то это называется тиранией юбки. Но это не сразу. Не в начале отношений.
Бабник Мартов терял к девушке интерес, когда она возымела бы власть над ним. Денег не жалел, но командовать собой не позволял. Теперь он псих. И кому он теперь нужен? Придётся всю жизнь таиться, хорониться. Товарищ один сказал ему: каждой девочке хочется семьи, детей, потому и заглядывают в карман. Красота в обмен на благосостояние. Мартин никогда не влюблялся. Да и соблазнять не умел. Просто он сам позволял себя соблазнять. Миловидное лицо. Как у Милова. Футболист.
Это Мартин предложил: товарищеский матч между пациентами НИИ и ПКБ. Победителей выпивают с пожизненным запасом реланиума. Врачам — премия.
Мартов хотел разбогатеть как великий футболист. Василий советовал ему идти в технический вуз. «Физика и математика вправляют мозги. Это плюс к востребованности в экономике России». Мартин много ленился. Oui c'est cela.
Плохо без гитары Власова. Мартин умел на флейте, но это не то.
Андрей Чертовский пришел к тому, с чего начал. «Лучше вообще не знать зла, чем от него избавляться». Раз вкусив, уже не забудешь. «Может и есть бесы; но существование бесов ещё не доказывает бытия Бога». Из Достоевского, что ли, мысль. Андрей почему-то стал бояться трёхмерного пространства, стал забывать восприятие цвета. Весь мир — кино, и А.А. — режиссёр мира. Глаза как фокус объектива.

72.
— Можно ли прийти ко Христу через Набокова? — спросил как-то Милов.
— Ко Христу можно прийти и через постмодернизм. — предположил Боков.       
— Многие в интеллигенции не верят во Христа; они — не нищие духом, им сложнее. И в душу бессмертную не верят. «Там, за гробом, ничего не будет, сознание рассеется». И откуда они это взяли? Как же помыслить исчезновение себя? — встрял армянин.
Жаль, Сократ мало кого убедил. Безбожники думают, что христиане — мазохисты. — отозвался Боков.
— Сейчас христианам сложнее, чем в эпоху советских гонений, — констатировал  Милов. — Сейчас распад изнутри...
А Кубикову всё одно. Наглая улыбка. Желание его любое — закон для всего остального мира. Ему не до христианской метафизики. Ему все обязаны. Такие бывают крысы. Гудвин и Девственник видели конфликт в семье. Наверное, родная мать любит и такого крысёнка. Начудил через край. В секте искала утешения. И в водке. Может, сестре сына отдаст; у самой сил нет. Вырос сорняк. Ему нужно separatio от матери.
Deo Volente. В больнице есть хлеб насущный. Фигура армянина выдавала любовь к еде. Все делились с товарищами по палате своей передачкой. Такие традиции, впрочем, не для таких как Кубиков (если тётя передаст, сам всё сожрёт — в одну физию). У многих одни передачи — те, что в телевизоре. Да и телевизор — зло: провоцирует «голоса».   
Босаев ни с кем не общался. Кормили с рук. В туалет водили по часам. Профессор Извращенник всё списывал у него на болезнь, а не на злую волю.
Больница — не место проведения конфессиональных различий. В больнице вера преломляется. Многие мусульмане изучают и чтут медицину, но именно в психиатрию не лезут. Многие врачи согласятся, что в психиатрии многое от личности врача зависит. Психиатр должен знать людей, стараться понять каждого пациента. Поэтому им философия особо нужна. Так думали «близнецы» Гудвин и Девственник. Такие жуткие истории врач-психиатр разбирает, что себя нужно для начала успокоить.
Босаев, считал профессор, ещё в себя придёт. Будет лоялен к властям, будет ещё у надзорной дежурить, играя в нарды. 

73.
Либидо либо любовь? Как перевести с English фразу: dick pick up? Такие мысли мыслил Милов. Его больше всего радовало радовать девушку. Цветы, рестораны, куклы, мягкие игрушки. Их души пели в одной мелодии (у многих так, так и должно быть). Не сексуальная, не экзальтированная, а социальная и добрая у них любовь. Они и «любовью» это не называли. Стиль их отношений негласный. Они не говорили: «мой парень», «моя девушка». Они просто периодически встречались, виделись. Он не мог прийти на встречу без подарка. Всё хорошо.
Нет, надо было в последний раз психотропную муть жрать (энергетики и димедрол). Одна размолвка — не повод отчаяния и отчаянных поступков. Она понимала, что он «просто болеет». Чтобы не забыть специальности, решал задачки по физике и математике. К нему даже один болящий студент обратился за помощью (завалили сессию и разволновался).
Милов как-то (вместе брились) подсказал Андрею Чертовскому: снимите фильм под называнием «Обыкновенный разврат». «Канны будут Ваши!» А это идея! Искусство — это не догма, а, своего рода, размышление. И почему он такой развратный?
Дед Макар поступил в середине вторника. Никогда не был женат (детей, соответственно, нет). Работник заброшенного кладбища. Лет восемьдесят. Борода. Жаловались, что пугает детей (кладбище недалеко от спального района на окраине). В отделении хорошо себя вёл. Обеда ему хватило. На сон-час привязали; вытерпел это спокойно. Жаловался на тревогу. Сильная тревога. «За державу обидно». Ясно, дедушка насмотрелся политики. С болью в сердце всем говорил: «Из России сделали врага рода человеческого». И все соглашались. «Через тысячу лет снова междоусобица у восточных славян». 
Врачу он сказал такое: «В 1991 году, 26 декабря я крепко уснул, а проснулся в новый сон, который никак не может закончиться; я хочу проснуться дома — в СССР». Гудвин сказал, что понимает, но он не волшебник, не ловец снов. А может жизнь — это долгий детский кошмар?
Боков чуть не спятил конкретно, когда узнал о начале СВО. Политика не для пациентов ПКБ. Всё близко к сердцу принимают. «Хорошо, что нас лечат ещё на бюджете! И больница столичная», — высказался кто-то. Паникёры в армии ни к чему. «А если ракетой по больнице?..»   
Хорошо, что Макар не застал Власова. Тех, кто помоложе, Макар называл сыновьями. Его переведут в палату к «литераторам» (№2).
У стариков всегда хватает баек. Боков даже воровал некоторые истории, слегка их изменяя. А говорил он про мертвецов, встающих из могил. Ребята немного пугались. Вплоть до ночных кошмаров. Про упырей рассказывал. Достаточно правдоподобно. 

74.
Обвинение в морализаторстве — это тоже моральное суждение. «Запрещать запрещать» — тот же парадокс. 
Больному интеллигенту без рабочего класса не выжить. Душевнобольные нужны обществу. У них свой взгляд на мир. Нужны как философы, как художники.
Подруга Милова принесла колбасы. Макар и Николай давно не ели таких деликатесов. Хлеб не нужен. Ещё она принесла чеснок. И лимон к чаю. Буржуи! Колбаса — это праздник. Жрали с жадностью. Полные щёки.
Скорей бы отсюда к близким и родным!
Страшно смотреть на чужие мучения. У кого-то тик. Кто-то весь скрючен. Кто-то на всё улыбается. Некоторые не спят ночами, а потом днём сонные, как коровы. Снаружи всего не видно, а в душе ураган: «голоса», ОКР, паника. Хоть шизофренией назови, хоть горячкой. Как скучно без социальных сетей!
Критика и юмор выручают. «Ну, Пушкин, Пушкин!» — хвалила Бокова Матильда. Она умела подбодрить. На прогулке они танцевали вальс.
Над цветком трудилась пчёлка, колдуя своими лапками. Снова вывозили мусор. Жара. Многие в кепках, иначе напечёт голову; головы и без того горячие. 
Боков как-то огорошил Андрея Чертовского:

Фредди Крюгер,
Руки-крюки,
В старом домике живёт.
Если вдруг он вам приснится,
Обязательно убьёт.

Тот даже спать хуже стал. О снах всё сказал Фредди Фрейд. Всё от впечатлений.
У книги Гегеля загнулись страницы, «как ослиные уши». Есть ли бессмертная душа? Психика, наверное, нет; «психика» в принципе объект идеальный, рабочий.  Душа — это то, что делает нас живыми, оживляет тело. Но тело умирает. Нет того, что делает тело живым после смерти. Не то, чтобы нет, но не хватает. Душа — это мы сами, наше Я, индивидуальность. Как могу перестать быть Я? Cogito ergo sum. К сожалению, я не Сократ и не отец Церкви. Я — это не информация. Я есть нечто большее, чем сознание, чем желание, чем поведение, чем потребность, чем установка. Чем деятельность, чем «социальное животное». Душа определяет нашу склонность к прекрасному, к справедливому, к свободе, к любви. Психика привязывает душу к телу. Так и говорят: «душевнобольные». Таблетки влияют на настроение, на страх или смелость, на мышление и память. Но в психиатрии есть важное понятие: «критика». Это когда болящий сам понимает, что это не он, а болезнь. Не он дурак, сам-то он, может, и всех умнее. У «психа» могут быть самые выдающиеся интеллектуальные качества. Он может быть очень добрым. Он может писать великие картины. Но это граничные ситуации; так-то и не чудо ли, что наша рука, например, нам подчиняется? В нашу «цифровую эпоху» как бы и нет уже аргументов у «вечной души». Искусственная конечность может управляться «силой мысли». Но это, опять же, не мы сами. Атеисту проще живётся, «ума большого не надо». Психические болезни только психические. То, на что влияет психотропная таблетка, есть ещё только тело. Личность никогда не признает рабство у смерти.       
 
75.

Мир ждёт очистительного пожара. Отсталость поджечь — поднести лучину.
Всех бы видных современных политиков — в больницу Ганнушкина недели на три.

Гонки, гоночные состязания — это конкурс на тему: кто быстрее в могилу.  Да, затраханы... застрахованы (добавьте масло под чаном того Зигмунда). Участники ДТП — заядлые здесь гости. Милов считал, что из-за него все на свете ДТП. Во всём Mea culpa. 

Боков — хилый мальчик. Гимнастику забросил. Мусическое воспитание одно лишь сплошное. Философией и художественным искусством он отвлекал Милова, снимал самообвинение («Я виновен в блокаде Ленинграда!»).
Дураки, конечно, глупцы, безумцы же порою хитры. Безумие оригинально. Но не всякому искусству можно научиться. Психология часто лишь сноровка. Тому, кто изучил красноречие, необходимо быть справедливым (мысль Платона), иначе юриспруденция — произвол. Литература; возможно ли литературное отношение к войне (вообще к войне)? Возможно художественное отношение ко всему, переосмысление в образе. Искусство любить. (Любителям «Кама-сутры» можно не читать, не то «любовь».) Знать, чтобы любить; задумываться о благе возлюбленной (от влюблённого), об удовольствии возлюбленного (от влюблённой). (Трансгендеры — это непонятно; в детстве были трансформеры, это о том же? «Наделали там всякого содому», В. Ирвинг; Ренессанс Содома!) Жертвовать эгоизмом.
Автору иногда приходится da capo, простит читатель! Нам надо купировать akolasia. Более это нужно таким как Бронька.

У Броньки всё хорошо. Государство Российское поддерживает институт семьи. А это целый фланг борьбы с развратом. Не секс, а семья молодая — приоритет. Только кабы не забыть само великое чувство, духовную радость любви. У политиков всё просто. И хорошо, что они в любовь как таковую не лезут.
У Броньки появился товарищ, независимо пришедший к понятию зла блуда. Макс (псевдоним «Кобрин»). Этот товарищ и стал лидером Контрреволюции. Бронька остался простым идеологом, Кобрин воплощал идеи. Макс — отличный во всех отношениях парень: красив, работает; ему оторвы на шею вешаются, а он их гонит. Красавицы хотят ему отдаться, а он не берёт. Принцип выше похоти. Искренне влюблён в продавщицу из книжного магазина (блеснул как-то раз перед ней своей начитанностью).
Впрочем всё это дела здоровые и к повествованию имеют отношение самое малое. Прощай, Бронька!

На территории живут гусеницы: зелёные и оранжевые. И котики. Соколы поют. К лету они все активизировались.       

Мартов ненавидел геев. Папу его они совратили. Мартин потом и на баб лез, чтобы «доказать, что он — не...»  Часто он — сам блудник — проповедовал. «ЛГБТ — экстремисты и фундаменталистские фанатики. Они украли радугу. Бог дал радугу после потопа, который наслала Он за грехи мира. Не в честь Содома Бог поставил радугу (с Содомом Он покончил без всякого потопа). Радуга — обещание, что потопа больше не будет. Будет Страшный Суд, где явно будет всё лицемерие ЛГБТ. Радуга — это символ христиан, а не безбожников».      

76.
В отделении по вечерам бодяжили чифирь; такая чайная церемония. Мечта почти каждого больного состоит из трёх вещей: пакетик чая, сигарета и «бабу в постель». Последнее только в фантазиях, и лучше такие  фантазии, чем «депо». Чай с лимоном — реальный предел мечтаний. Кто бы привёз в отделение самовар? Только мелиса и цикорий.

Страх — это страсть. Боязнь голубей, боязнь пожарной сигнализации: даже и сигнал не включайте: пугает красный огонёк, мигает на потолке; если не знать, что это, то это всё что угодно: кто-то подмигивает («робот следит!») Пугает врач — вершитель судеб. Страшно перед врачом как-то плохо себя показать; малейший провал в памяти — и ещё две лишние недели с дураками. «Клинический трус». 
Босаев по-прежнему наводил ужас на пациентов. Большинство даже признаться в страхах таких боялось. Шамиль искренне не понимал, почему так все шугаются. Орионян только понимал: как горец горца. 

Хорошая психушка — Ричмонд. Мартин лечился в Дублине. Но русскому лучше русская больничка. Новаторство в науке медицинской должно пустить национальные корни. Так прикладной психоанализ, так когнитивный подход. Так даже таблетки. Индусы всему миру химичат, а сами просто держат под надзором — выдержкой болезнь берут. Ну, и гимнастика национальная: медитация, йога. Индусам всегда была важнее душа, нежели достаток. Такая нищета, но такой полёт духа! Да, еретики, но попробуйте им проповедовать: школа аргументации разработана на тысячелетия вперёд.   
Теперь Мартин Мартов принимал такие лекарства, что с виду был как на бровях. Улыбался, его качало. Хитрый взгляд. Сам не знал, что с ним происходит. Похож на пьяного кровью вампира (некоторые так и подумали). Helle gat. Как выбираться отсюда? Что ещё с Мартином сделают, как приведут в status quo? В таком состоянии некоторые только поступают. Шванц перепугался за своего протеже. Что же с больным сделали? Хуже сделали. Учтиво привязывали на ночь (мало ли, грохнется где-нибудь).

77.
Жив-здоров — лежу в больнице,
Сыт по горло — жрать хочу,
Приходите ко мне в гости — я вас видеть не хочу.      

Так думал Андрей Чертовский. Ещё казалось, что кинокамера в голове, а он, его Я, всё непрерывно монтирует. Не сладко! Хочется залезть под плед и ничего не видеть. Спал плохо. Сны снились, но не запоминал; даже кошмары забывал.

Босаев вовсе не Басаев, не будем смущать читателя. Это Басаев — вояка. У пациента отделения фамилия, как предполагали, от слова «босой» (русская, чеченская, ингушская — не разобрать). Не Басаев он и по духу. Мирно увлекался греко-римской борьбой, его приглашали сниматься в фильмах-боевиках. Федеральный канал приглашал. Но Босаевы не лицедеи.

Дед Макар курил сигареты «Корсар». Ему бы треуголку и был бы похож на пирата. В любительском театре в пору молодости играл буканера (он же — режиссёр). Роль Кидда ему зашла. Зять подарил внучке на двенадцатилетние конструктор пиратского корабля. Дорогой, тысяч за тридцать. А всё пошло с того, что девочка лежала в детской больнице, куда приходили волонтёры. Она поиграла с ними сразу в две настольные игры, посвященные морским разбойникам (одна с карточками, другая с фишками), и её сердце загорелось интересом. «Пираты Карибского моря» с Джонни Деппом и Кирой Найтли закрепили фантазию. Макар ради внучки изучал историю пиратства, реальную и вымышленную. Как сказки пересказывал ей. Предложил Бокову писать про флибустьеров (это «беспроигрышный вариант»).   
— Что Вы теряете?
— Ничего. Я и сам, признаться, люблю морские истории. Грин. Наш Грин. Опыта нет. Я и моря-то почти не видел.
— Возьмите игры за основу. И настольные, и компьютерные. И просто что-то на тему: костюмы, фильмы.
— Я подумаю.
— Вы сделайте! Ещё Бармалея переплюнете! Я в Вас верю!
— Хорошо.
Боков не любил навязчивых советчиков. Сам с усами. Доброхоты порою наивны. Что у Набоква есть про море? «Другие берега»? Скорее, остров нимфеток из «Лолиты». 

78.
Победителей судят побеждённые. Кто победил сегодня, завтра проиграет. Победитель впадает в прелесть — от своего тщеславия. Опускает руки. Побеждённый всегда начеку. «И первые станут последними». 

Боков чувствовал себя хорошо (не так, чтобы сразу). Паксил, солиан помогали. Гудвин хвалил его перед родителями. Не скандалит, есть аппетит. Полы моет вне очереди (готов работать не только как поэт). Коля уже паковал чемоданы, но распереживался, что сбудется мечта о свободе. Считал себя недостойным такого счастья (неужели?). Таким надо о выписке говорить в день выписки. Перед выпиской должна быть какая-никакая перспектива (карьера, образование, мир в семье).

Кубиков продолжал воровать, продолжал вести себя с «крутыми» как подхалим. Вне стен ПКБ ему бы давно набили морду (не одной пощёчиной обошелся бы). Через полотера месяца «заключения» приехала мама. Теперь она жалела его. Трудный ребёнок. Но свой: кровиночка. По любви его зачала. Мужа можно и не любить («спонсор семьи», «донор спермы»). Но дети — плот от плоти — ближе всех. Так, наверное, о детях думает мать (да и мужа любит). Саша Кубиков избалован. Кто себя любит, тот в современном мире не пропадёт. Деньги любит. Но как их зарабатывать? Мама ещё может оплатить учёбу.  Но учиться-то не будет. Вселенная эгоиста проста: мир существует только для меня. Да и в познании себя он ушел не далеко. Его бы в Индию.
Андрей Чертовский подозвал Александра Кубикова в угол туалета.
— Хочешь зарабатывать на сексе?
— Как это? — удивился молодчик.   
— Натурщиком в порнокино. Я — режиссёр.
— Это клёво! А где? Я готов! Мотор, камера!
— Выйдешь отсюда, я выйду. Там и сработаемся.
— Отлично!
— Договорились!
Загорелось две мечты.
Есть люди (лицемеры), которые не меняются, если смотреть в общем по жизни. Андрей обнадёжил и себя, и Кубикова. Они стали друзьями (по взаимному интересу, а не из добродетели).

79.
Аристотель считал, что врач — целевая причина здорового состояния, а само здоровье — формальная. Конкретная направленность и завершение  исцеления — цель врача. Было бы так!
А бромдигидрохлорфенилбензодиазепин — какая причина? 
После этого отделения ПКБ мало кто вылечивался на все 100%. Два пути дальше: долечиваться (в том же НИИ на территории) и (или) получить инвалидность. Работать, если у тебя «голоса», сложно. Но, в принципе, можно. Люди и с галлюцинациями трудятся. Деятельность — удовольствие (а вовсе не отчуждение). Хотя и без болезни работа выматывает. Ни на что сил не остаётся (ни на литературу, ни на философию).

80.
Праздный автор этих записок вынужден прекратить данную повесть.  Продолжать можно бесконечно. Начались повторные мысли, сами по себе необходимые, но плохо влияющие на отличия в судьбах героев. И потом: психбольница — это рутина. Нет там ничего замечательного. Ищут какую-то «форму изменённого сознания», чуть ли не буддистское просветление. Да, болезнь, просто болезнь тела мозга. Ещё не известно: лучше ли без глаза или без руки? Страшно, когда болезнь наслаивается: на СПИД, на травму ног. Крайняя форма отчаяния.

Оставленные нами пациенты тоже покинут ворота ПКБ. Кто-то получит необходимый грамм здоровья, кто-то будет долечиваться в других местах и иным образом. Но ничего сказать тоже нельзя. Скажем только о хорошем, потому что  не нужно обратное, боли и так много. Путь будет happy end. Пусть будет слащаво. Пусть будет классической повестью.               
«Литераторы» поступят в Литературный Институт имени Горького (Боков как поэт, Милов как прозаик; Милов радикально отойдёт от технических наук).
Кубиков подчинится воле отчима.
Босаев найдёт жену-чеченку.
Орионян будет учиться социологии в вузе, где работает его отец.
Макар станет детским клоуном, работающим в детских домах Москвы.
Андрей Чертовский снимет русский вариант «Лолиты» в сотрудничестве с американскими коллегами, строго будет следовать за сценарием писателя, сделанным для более известного кинорежиссёра.
Мартин Мартов будет учиться на психолога, занимающегося вопросами семьи.
Важны судьбы врачей (они тоже люди).
Дик Фрейд уволится и будет лечить богатых бездельников.
Девственник защитит докторскую диссертацию («Реабилитация пациентов с неклассической сексуальностью»). Будет консультировать в НИИ. Будет помогать в сложных случаях, направлять своих коллег и их работе с тяжелыми больными. Изучит досконально психиатрию как науку и практику.
Гудвин останется в отделении. Останется Борисовна и Грушенька.
Бугай уволится из больницы и пойдёт работать в ОВД своего района, аккурат к «дяде Стёпе». 
Жаклина выйдет замуж за поэта.
Матильда станет клиническим психологом.
Карл Маркович уедет в Америку, где его тепло встретят и нагрузят фундаментальными вопросами психиатрии.
Сусликов уступит место Львовой, когда та вернётся из декретного отпуска (хотя уйдёт и раньше).         
Шванца отстранят. Он так и не получит звания врача. Останется психологом в поликлинике.

Странная повесть окончена.

Послесловие.

Всё увиденное и услышанное за многие долги скитаний (в том или ином качестве) было здесь обработано как целостная повесть. Герои вымышленные, но несут печать «литературы на грани реальности». Какие-то образы собирательные, какие-то придуманные полностью. Любые совпадения случайны.
Две больные точки (социума) заставили написать это. Во-первых, проблемы сексуальной этики. Во-вторых, полное непонимание душевной болезни в культуре и обществе (во все времена).

«Психов» боятся, боятся «сойти с ума». Герой фантастической повести всегда сомневается, «а не поехала ли у него крыша», когда встречает фантастические материи. «Психов» тотально не понимают. Они же бывают ещё приличнее «здоровых». Пусть молчит тот, кто не знает. Людей с душевными проблемами не избирают для любви. Не их вина, болезнь такая. Мужчина может быть во всём идеален, но как «псих» никому не нужен (никакой женщине), только, разве что, родственникам или тем, кто знает всю «кухню» психических страданий. Нужна некоторая реабилитация. Душевнобольные заслуживают нашей всесторонней поддержки и защиты.

И Ещё. Так сложилось, что текст на пороге окончания я показал тому, кого назвал «Бронькой». Он убедил меня завершить повествование в этой — последней — редакции.
Нет, нужна ещё глава.    
    
81.
«Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!», Евангелие от Луки, 12 глава, 49 стих.

Моё любимое число: 9, будет девять девяток. 
Владимир Ильич Пироманов изучал философию в РГГУ (куда перевёлся из РУДН). Страстно влюбился в Гегеля. Немецкого философа он понимал много лучше, чем некоторые преподаватели в более престижных вузах. Его курсовые работы: «Субъект в познании у Гегеля», «Гегель как провидец Бытия», «Моё антропологическое Я и стиль изложения Гегеля», «Гегель как пророк Абсолюта». Пироманов в том же вузе изучил немецкий. Гегель стал ему лучшим другом. И, чу! Едет поезд, едет из Германии. Прямо на Белорусский вокзал!
Владимир Ильич встал рано. Побрился. Надушился. Надел малиновый пиджак. У метро купил цветы — белые розы. Моросил дождь, морозил. В табло ожидающий ничего не разобрал. «Гегель прибывает на путь № 1 и ;», — прогремел женский голос в уме Владимира. Выходили люди. Котомки, тележки. Любимые встречали любимых. Баулы, сумки. «С лекции Гегеля приехали».
Но Гегель не вышел. «Я что-то напутал». Да, в Германии другой часовой пояс. «Гегель выше времени». «Не Прусская монархия, а Российская Федерация — итог диалектического развёртывания абсолютного духа». Пироманов возомнил, что на нём закончится мировой исторический процесс.
С этой мыслью он отправился на Красную площадь. Мышление уже отказало: он у всех встречных спрашивал дорогу, чуть не потерялся в метро. Поклонился до земли Минину и Пожарскому. Подошел к Спасской башне Кремля.
Обратился к охраннику:
— Будьте добры, позовите, пожалуйста Путина.
Глаза охранника округлились. Он посмотрел в лицо вопрошающего. Затем, что-то обдумав, отошел к товарищам. Пироманов ждал. Скоро к нему вышли и показали — в сторону Китай-Города. Туда-то он и отправился.
Гегель сказал:
— Езжай в психушку! Я тебя там буду ждать...

Вовка-морковка. Так его звал отец, Илья Лукич Пироманов. Вовка-морковка уже болел в отрочестве. Дед умер. В школе проблемы. Девочка не любила. Всё за компьютерными играми сидел. В стратегический игре вершил судьбы народов — играл за Россию. И за Восточную Римскую Империю (Византию). Турки наступали. Взял кредит для создания армии. Вступил в союз с Сербией, Валахией и Молдавией. Отбил Болгарию, Македонию. Отбил Трапезунд при содействии Древней Грузии. Заключил выгодный контракт с Венецией. Пока Византия по руководством Владимира Ильича воевала с турками в Малой Азии, крестоносцы воевали за Иерусалим. Империя возродилась. Император дал независимость (но в статусе вассала) Персии — малой области. К тому времени разрушилось государство Тимуридов. Огромный осколок присоединился к вассалу Византии — к Персии, так у ромеев возник огромный союзник с Востока. Владимир отхватил Венгрию и Египет. К концу игры Византия просто купила Австрию и Голландию (с колониями). 
У бабушки валялось советское издание Гегеля. После её смерти, Вовка-морковка нашел книгу, так не похожую на все другие книги. Для непонятных слов он завёл словарь: вписывал туда определения непрозрачного. Школьные предметы как-то ушли на второй план. «Наука о науках вкуснее самих наук, художественная литература — лишь пример общих идей». Такое кредо, такой «символ веры».
Бабушка на том свете попросила Гегеля помочь Вовке. МГУ — слишком круто, РУДН — в самый раз. Хорошо бы найти мудреца, чтобы и без университета научил мудрости. Но мудрость не начинается «с нуля», мир знал многих мудрецов: важно: не повторяться. Даже пророки опирались на свою традицию  (хотя и спорили с ней). Абитуриент  Пироманов поступил. Выбрал философию Запада, а не Востока. Сферу интересов сузил до немецкой классики.
Какой студент без влюблённости? Пироманов влюбился в девочку из Эстонии (балтийская немка). Роза Розенберг. Короткая стрижка (похожа на мальчика), чёрного цвета (колдунья). Но у неё были другие отношения. Тоже Вова, но по фамилии Власов. Пережить этого Пироманов не мог, то есть учиться вместе с любимой и быть на дистанции с ней; психанул: перевёлся в РГГУ. Только по причине барышни. Утешение он нашел в Гегеле. Гегель — лучший друг, так получалось. Родители требовали корочку вуза, какую именно — дело сына. Главное, чтобы сам работать мог. Но всё сложилось иначе.
Скитания по проституткам и по психушкам. Так и жил. Но чем примечателен первый эпизод болезни? Откуда исток? Как правило сводит людей с ума несчастье. Бабушка и дедушка по матери умерли в один год. Дед выписывал популярную энциклопедию, бабушка читала мифы Греции, словно сказки. Советы мудреца и любовь женщины. Без них в мире стало чего-то недоставать. Остались книги, много книг ещё советского издания.    
Еле довели до отделения, тот почти падал. Грязный пиджак оставил в больнице при поступлении (до выписки будет там лежать). Дикий взгляд отметила рыжеволосая Жаклина. На столике лежала потрёпанная «Феноменология духа». Больной понял, что он во всем был прав. 
— Кто лучше, Аристотель или кот Мультик? — кто-то задал ему вопрос.
— Не знаю. Наверное, всё-таки Аристотель...
— Чем отличаются кефир и чифирь?
— Не знаю. Что за вопросы?
— Ну, ты здесь надолго.
— Где «здесь»?
— В психушке! В аду! Здесь тёплое местечко для каждого!
— А где Гегель?
— Какой Гегель?
— Философ! Георг Вильгельм Фридрих Гегель!
— Таких тут нет, — насупился словоохотливый пациент. — Это психушка.
Владимир Ильич Пироманов загрустил. «Нету Гегеля!»

Но мировой процесс не остановить!

Приехал отец. Привёз средства гигиены. Он заглотнул слюну и спросил сына:
— Как ты тут очутился? Что произошло?   
— Гегель не приехал!
— И что? Ну, не приехал. Да и не должен был?
— Да!
— Не бери в голову. Хотя бы два дня поживи без Гегеля!   
— Я хочу быть как он! Я создам исчерпывающую философскую систему. Изучу все науки: естественные и гуманитарные. Я впишу туда религии и секты, я изложу там всю мораль и всю эстетику. После меня не будет белых пятен в знании мира и человека. Во имя прогресса обществ, благосостояния и счастья каждого человека. 
— Пойми, сын! Это неподъемная задача. Во всех науках и философских учениях есть проблемные, спорные места, парадоксы и противоречия. Невозможно быть адептом сразу всех религий. Невозможно любить все искусства и их направления. Ты не научишь людей жить. Ты сам запутался. Закончи уже факультет и преподавай философию своего ненаглядного Гегеля. Поверь, такие специалисты нужны!
— Я — философ, а не историк философии!   
— Всякий философ знает, что в философии делали до него!
— Э-э-э. Да. Гегель знал!
— Вот! Лечись, выздоравливай, учись, работай. Создавай семью. Держи чай и лимон. Апельсин. От мамы пирожки с яблоками. Брейся, не запускай себя. Будь аккуратным. Выше нос, Вовка-морковка!

Вовка поделился апельсином с мужичками из надзорной палаты. Всем досталось по дольке.

Как и когда у него возник замысел? И что его подтолкнуло?
Утро. Пироманов не курил. Но попросил зажигалку у курящих в туалете. Вышел, сказал, что тотчас же принесёт. В руке он держал дезодорант. Шел легко, уверенно. На Посту сидела рыжая Жаклина. Она и не заметала его. Он зажёг пламя, распылил вещество дезодоранта, что дало эффект огнемёта. Огонь успел пройти по бумагам стола. Пироманов вскочил с какой-то идиотской усмешкой, перешел в палату свою и там зажег постель. Сотрудники ещё не успели всё осознать. Успел только Михаил Потапович. Он быстро остановил и скрутил поджигателя. Звенела сирена. Кто-то подумал, что учение... кричала Жаклина.
«Солдаты» тоже всё оценили здраво. Один из них схватил огнетушитель, погасил очаг на Посту. Медсестра не пострадала. В палате сработали системы, с потолка текла вода. Около пяти пациентов пали в тревоге или даже в панике. Возникла суматоха.
Сусликов отдавал команды. Прекратить общую панику.
Жаклина — успокоить надзорную палату. Колите феназепам.
Михаил Потапович — привязать Пироманова, зафиксировать.
Все палаты закрыть. Завтрак сместить на пятнадцать минут.
Вызвать пожарных.
Проверить, что из бумаг пострадало.
Отключить сирену.
Медперсоналу через десять минут собраться в ординаторской на совет.   

Огонь перешёл дым, закоптив верх стены.

Первый пожар за четверть века. Распорядок отделения нарушился. Ужесточился режим. Пример тому: 1) запреть аэрозоли, 2) курить с одной казённой зажигалки.
Документы важные пострадали, информация о расходе лекарств. Суслова сместили.
Пироманов оказался в ещё более остром отделении. Его кое-как нашли родственники.

Так и закончился век этого дня творения.