Старушка

               
    Третий день я находился под впечатлением от  «Старика и моря». Хемингуэй показал суть борьбы человека с чем-то огромным и безжалостным. С этими мыслями я и шел к Сергею, прихватив с собой бутылку водки и пачку пельменей. Больше месяца он лежал в больнице, и мы с ним не виделись казалось вечность. Он жил со своей бабушкой, родители были где-то далеко, на севере, на заработках. По телефону старушка отвечала, что ему становиться лучше, операция прошла успешно, что она его навещает каждый день. Вот и собственно все, что я знал. Я даже не поинтересовался, что за операция была. К своему стыду ни разу не навестил его в больнице, все мне некогда, мешала какая то суета. У него первый разряд по шахматам, но играли мы с ним на равных. Он, как и я не любил пустые размены фигур, чтобы свести партию к ничьей. И так же, как и я не мог играть без ферзя. Да и не только шахматы и возраст нас связывал. У нас было множество общих знакомых, все таки заканчивали одну школу, хоть немного и в разные годы. Мы оба любили футбол, как смотреть, так и погонять мяч во дворе. И по философствовать во время партии. Отрыла дверь мне бабушка. Проходи в комнату, он тебя уже ждет. Даже в темноте коридора я заметил, что она сильно осунулась, плечи опустились ниже.  Бабушка постарела и сгорбилась. Еще сильнее выбухали вены на ее старческих суховатых руках. Еще больше обозначились морщины на ее добром лице. Сергей сидел в инвалидной коляске, голова была перебинтована, а правая рука безжизненно висела вдоль тела, как плеть. Я опешил, в горле пересохло, и единственное, что смог выдавить: Серёга… что случилось-то? Бабушка, стоявшая за спиной, всхлипнула, и по её щекам потекли слезы:  Ударили моего Серёженьку… по голове ударили, когда со смены возвращался. Я стоял, вцепившись в пакет с водкой, и не мог вымолвить ни слова. Внутри всё сжалось от жгучего, липкого стыда. Какой же я всё-таки «друг»… Мы обнялись и я почувствовал, что и по моей щеке пробежала слеза. Поехали на кухню, мы заждались тебя к ужину, промолвила старушка. Вижу «подарок» в пакетике принес. И покатила Сергея на кухню, к столу. Она помогала Сергею сесть на старенький перекошенный диван, словно маленькому ребенку поправила подушку, а потом выгребла что-то из такого же ветхого шкафа и поставила варить пельмени. Мы расставили фигуры и началась партия. Сергей двигал фигуры  левой рукой  медленно, неуверенно, но с прежним азартом. В его глазах, несмотря на бинты и общую слабость, всё ещё горел тот самый огонек, который я так хорошо знал. Я смотрел на доску, но мысли постоянно возвращались к его безжизненной правой руке. Твой ход,  тихо сказал он, едва заметно улыбнувшись. Я сделал ход конем, стараясь не смотреть на его перебинтованную голову. Не жалей меня,  вдруг произнес Сергей, словно прочитав мои мысли.  Давай играть по-настоящему. Как раньше. Он потянулся к ферзю, и я увидел, как дрожат его пальцы. Я понял: он не хочет жалости. Ему нужно, чтобы я оставался тем же другом, с которым он спорил о футболе и рубился в шахматы до глубокой ночи. Я выдохнул, сглотнул ком в горле и сосредоточился на доске. Водка в стаканах стояла нетронутой, но сейчас это было неважно. Важно было то, что мы снова сидели напротив друг друга. И в этой тишине, нарушаемой лишь стуком фигур по дереву, я дал себе слово, что больше никогда не позволю суете стать важнее тех, кто действительно дорог. Ну, что же вы, мальчики, обратилась к нам старушка, указывая на налитую водку. Мы чокнулись за его выздоровление и сосредоточились на партии. Бабушка копошилась у плиты, стараясь не шуметь. В её движениях не было суеты, только какая-то выстраданная, тихая привычка выживать. В её взгляде, когда она смотрела на внука, читалась такая безграничная, почти жертвенная любовь, что мне стало не по себе. Она была для него и опорой, и щитом, и единственным миром, который у него остался. Я искоса смотрел на её натруженные руки, которые всю жизнь работали, не зная покоя, и думал о том, сколько же горя может вынести один человек. Она не жаловалась, не просила помощи, просто продолжала делать своё дело: следить за порядком, оберегать этот хрупкий островок жизни, где её Серёженька всё ещё мог чувствовать себя прежним. А в ее глазах было столько любви и смирения, что у меня снова защемило в груди. Бабуль, присядь,  вдруг сказал Сергей, не отрывая взгляда от доски. Просто отдохни. Старушка тихо вздохнула, глядя на нас, и в этом вздохе было всё: и боль за внука, и тихая радость от того, что он не один. Она лишь мягко улыбнулась. Я почувствовал себя мальчишкой, который только начинает понимать, что такое настоящая жизнь. Она присела на край табурета, сложив руки на коленях, и стала наблюдать за нашей игрой. В тишине кухни, под мерное тиканье старых часов, я вдруг осознал: Хемингуэй писал о море, о рыбе, о борьбе с океаном, но здесь, в этой маленькой квартире, разворачивалась битва куда более серьезная. Битва за достоинство, за право оставаться человеком, когда судьба пытается сломать тебя через колено. В этой маленькой кухне, среди старой мебели, я впервые по-настоящему понял, что такое человеческое достоинство, и как далеко мне до него со своей «занятостью». Это не было литературой. Это происходило здесь, в тесной кухне, пропахшей едой и бедностью. После трех партий и трех пропущенных рюмок видно было, что Сергей устал. Мы с бабушкой отвезли его в комнату и аккуратно уложили на диван. Может, Андрюша, останешься у нас, совсем темно стало, спросила она у меня. Я не раз ночевал у них, на кухне, на проваленном диване. И я остался. Когда бабушка выключила свет в комнате, я решил допить оставшуюся водку. Все старался проделать очень тихо, чтобы никого не разбудить. Потихоньку открыл холодильник, но в нем было пусто, только оставленные восемь пельменей на утро. В шкафу немного крупы и черствая булочка. На полке  какая то тетрадь. С первой странице стало ясно, что старушка вела учет. Последняя запись была сделано три дня назад. Вся пенсия практически ушла на лекарства и плату за квартиру. Крохотные расходы на крупы и хлеб еще были впереди с отрицательными значениями - в долг.  Я сидел в этой полутемной кухне, жевал сухой хлеб, и  вдруг  меня пронзило: что нет никаких родителей на Севере, все это выдумано ими и бабушка ведь ничем не отличается от того кубинского старика в лодке. Мне хотелось провалиться сквозь землю от осознания собственной никчемности. Только вместо бескрайнего океана у неё бесконечная череда дней, где нужно бороться за право просто дожить до завтра и не одной, а со своим Сереженькой. А вокруг  государство! Оно не просто наблюдает, оно кружит рядом, как те самые акулы из книги. Им нет дела до того, сколько сил ты потратил, чтобы поймать свою «рыбу», сколько крови пролил и как сильно устал. Оно просто ждет, когда ты ослабеешь, чтобы откусить кусок побольше, оставив от твоих трудов один лишь голый скелет. Я тихо прикрыв за собой дверь выбежал в ближайший магазин. Также крадучись вернулся и поставил на стол два больших пакета с продуктами. Это ты шумишь, спросила старушка. Да это я, домой собираюсь, кое что вспомнил. Скажите Сергею, что в пятницу встретимся за шахматами. Я понял, что этот вечер  не просто визит к другу. Это был урок мужества, который преподали мне двое людей, чьи жизни оказались куда прочнее, чем я мог себе представить. Я знал одно: я больше не уйду в свою суету. Я буду здесь, рядом, столько, сколько потребуется, чтобы этот огонёк в глазах Сергея не погас.
А.З.-6,7.