Про Наташу Ростову

Как мы со Львом Николаевичем обнаружили, что Наташа Ростова раздобрела, пока мы пили


Всё началось с того, что Лёва собрался писать диссертацию. Я тоже когда-то собирался. Он не написал, я — подавно. Но мы поехали в Ясную Поляну, потому что он сказал: «Надо прикоснуться к вечному, Шура». Я переспросил: «То есть выпить?» Так и порешили.

Внутри было душновато. Экскурсоводша — боевая женщина лет сорока, в очках — вещала про тринадцать детей и про то, как Софья Андреевна переписывала «Войну и мир» шесть раз. Лёва слушал, кивал, но не выдержал:

— Скажите, он её любил? Ну, по-настоящему?

Она порозовела, поправила очки на переносице:

— Толстой был сложный человек. Он ценил Софью Андреевну как мать своих детей и помощницу.

— Я не про ценность, я про чувства, — уточнил Лёва.

Она ткнула указкой в портрет, где писатель сидит в кресле, а супруга стоит сзади — сосредоточенная, усталая, с напряжённым лицом.

— Отношения у них были сложные. Простите, как к вам обращаться?

— Лев Николаевич, — произнёс Лёва.

Она подозрительно на него взглянула. Тогда он, как всегда, предложил показать паспорт. Та отказалась, но спросила фамилию.

— Некрасов.

— А, мне же звонили из института. Так вы тот самый толстовед!

Он похлопал по карману — там звякнула фляжка:

— Скорее, анти-толстовед.

— Хорошо, что не Тургенев, — включилась она в игру, осознав всю абсурдность ситуации.

— Если бы Тургенев, меня бы реже вызывали в школе. Некрасов — в середине списка, а Тургенев — ближе к концу, училка уже уставала.

— Тогда будь вы Эренбургом — вообще бы не трогали.

— Ильёй Эренбургом?

— Ильёй Григорьевичем!

— Гершоновичем, — блеснул я эрудицией.

Она взглянула на меня уже с плохо скрываемым раздражением:

— А вы, простите, не Пушкин случаем?

— Нет, но по иронии судьбы — Александр Сергеич, — соврал по инерции. На самом деле — Владимирович.

— Вы тоже коллега Льва Николаевича?

— А то.

— Ясно.

Было очевидно, что ей по нраву ручные туристы, а мы — нет.

Далее по программе шёл показ шахматных принадлежностей гения. Я заодно спросил про городки — сохранились ли. Не почувствовав подвоха, объяснила, что воссоздали игровую площадку.

— А палки аутентичные?

— В городки играют битами.

Я неискренне поблагодарил за ликбез и машинально провёл ладонью по затылку.

Потом мы вышли в парк, дымили, где не положено, — за это светил штраф, но вокруг никого не было. У пруда я принялся рассуждать о преимуществах  телескопических спиннингов. Но Лёва перебил:

— Слышь, магазин через час закрывается. Вечер может пойти прахом.

Выходили из парка — и заметили на скамейке двух дам средних лет и, как охарактеризовал их mon amie,«вышесредней наружности». Не страшные, короче. Подкатили:

— Не подскажете, где тут уборная?

Высокая, с яркими губами, усмехнулась:

— Только сами оттуда.

Другая, крашеная шатенка, добавила:

— В мужской очереди нет.

Мы смекнули — женщины попались не чопорные, и конкуренции в этой глуши не предвидится.

К тому же выяснилось, что мы в одной гостинице.

— Вы здесь надолго? — спросила красногубая.

— Филологи мы, — ответил я с максимально загадочным видом.

 — Филологи, а туалет найти не можете! — засмеялись наши уже почти подруги. — Скажите лучше, у князя деменция была? Он же сбегал, искал что-то. Классический симптом.

— Ну, не деменция, — поправил Лёва, — а кризис.

То, что графа назвали князем, он пропусти мимо ушей —  наверное, не хотел портить контакт. Да и князь — это даже как повышение.

— А по-нашему — крыша поехала, — продолжали они настаивать на своей в общем-то верной версии. — Мы медработники, сразу видим.

— Работницы, — машинально поправил я.

— Почему? Мы же женщины.

И они были правы.

— А что он босиком ходил — правильно, — заметила крашеная. — Амосов то же самое говорил. Стопа — проекция всего организма. Когда босиком — все органы массируешь.

— Ну, не все, — хмыкнул Лёва.

Договорились встретиться в восемь.

— Я беру длинную, — твёрдо заявил он, когда мы вышли из магазина.

— С чего?

— Я выше. Логика.

— А я считаю, должен быть баланс! Высокому — невысокую, и наоборот.

Чтобы не ссориться, решили пропустить по стаканчику. Тогда и разберёмся. Но горе-ловеласы вовремя не остановились.

Утром столкнулись с неосвоенными мадамами в буфете.

— Вы не пришли, — в интонации явно присутствовала лёгкая обида.

— К Александру Сергеичу неожиданно нагрянула супруга. Очень строгая, — ловко оправдался Лёва.

Как будто нестрогая нас бы отпустила.

Они переглянулись:

— Ну, уважительная причина. Ладно, хоть не соврали.

Я кивнул:

— Мы честные.

Мой партнёр по вранью смотрел в потолок.

Через пару недель заехал к нему домой.

Маринка в засаленном фартуке варила борщ. Лёва, почёсывая внушительное брюхо, покорно ждал, пока накормят.

Я хотел шутливо напомнить ему, что жрачка портит фигуру, но передумал. Сам что ли не знает? Да и хозяйка может принять на свой счёт. Я-то, кстати, всю жизнь худой — пироги меня не берут.

Лёва, будто продолжив незаконченный разговор, произнёс:

— Так всё-таки — любил ли граф Софью? И зачем в финале «Войны и мира» унизил Ростову? Из вальсирующей девочки сделал раздобревшую тётку. Со вторым подбородком. Ревнивую, злую, в халате.

И тут же осёкся — перехватил Маринкин взгляд. Та хмыкнула, не оборачиваясь:

— А ты не веришь в бытовое счастье?

— Ну, я не об этом…

— О чём же? О том, что баба в халате уже не человек? Знаете, чем больше мужики нас ненавидят, тем точнее рисуют.  Любовь — туман, а злоба, знаешь, как очки. Протираешь — и видишь.

Лёва перестал жевать. Уставился на неё, как на профессора. Мысленно я перевёл её слова на язык моего научника Лозового: «Именно патологическая мизантропия, направленная на женское начало, позволила писателю создать наиболее выпуклые образы. Ненависть даёт оптику, недоступную любви». И тут же поймал себя на том, что не могу вспомнить, что там Толстой в конце про Наташу написал. А Маринка помнит — хотя не читала. Или читала, но запомнила только то, что сама пережила.

— Откуда ты знаешь? Ты же не читала, — как медиум повторил мою мысль Лёва.

— Ещё как читала. В школе. И мечтала о вальсе. На летней площадке в парке культуры. Под духовой оркестр.

— С кем?

Она неопределённо махнула рукой. И вдруг выдохнула:

— Тебе, Шурик, жениться надо. Только не ищи Наташу Ростову. Ищи ту, что согласится быть в эпилоге.

Я промолчал и вспомнил, как в фильме Бондарчука Наташа бегает по экрану и вальсирует. Лёгкая. Воздушная. Романтичная. Как Маринка когда-то. До того, как стала женой Лёвы.

В прихожей зазвенел звонок. Она вытерла руки и пошла открывать.

— Сань, ноги вытри! — донеслось из прихожей.

Через минуту вернулась с сыном — взъерошенным, худющим.

— Есть будешь?

— Буду, — протараторил тот, совместив ответ с приветствием: — ЗдрасьтедядьСаш.

А потом провёл ладонью по затылку и пошёл мыть руки.

Я удивился, когда же мальчуган успел так вырасти. И ещё — что я, кажется, всё ещё влюблён в неё.