4. Больничная палата. Музы двадцать седьмого отдел

Палата, 27-е отделение. Выписывать Виктора Максимовича пока не собирались, хотя из интенсивной терапии перевели уже как две недели назад. Все показатели свидетельствовали об устойчивой стабильности и буквально приказывали «долго жить». Но при каждом обходе главврача и маленькой стайки студентов последнего курса — этих будущих божеств в белых халатах — вердикт звучал одинаково: не пора! Ещё понадобится время, так как ориентация и память пока не подтянулись к физическим позитивным параметрам.
Студенты с важным видом семенили из палаты вслед за профессором. Причем у будущих медиков эта напускная важность на лицах доминировала куда сильнее, чем у самого главврача. Смена караула произошла с промежутком в несколько секунд: дочь Виктора Максимовича как раз успела увидеть эту упорхающую стайку в белом, не имеющую, впрочем, никаких признаков крыльев.
— Пап, ну как ты тут? Какие новости, что сказали врачи? Как наши продвижения, когда домой? — Нина подсела на край больничной койки, прямо у ног отца.
Это было намного доверительнее, чем демонстративно придвигать подготовленный стул к кровати выздоравливающего. Не дожидаясь ответа, Нина принялась распаковывать гостинцы: любимое пирожное, орешки и домашний, бережно охлаждённый ягодный компот. Куриный бульон в этот раз отсутствовал, и это каким-то образом сокращало дистанцию между больничным пребыванием и уютной домашней кухней. Ведь именно бульон в банке, ещё не успевший остыть, и столовая ложка, укутанная в две салфетки, обычно служили главными атрибутами долгого, затяжного выхаживания. Ну и, конечно, апельсины — этот вечный экстракт витамина C, но они не в счёт.
Виктор Максимович улыбнулся грустной улыбкой и ответил по слогам:
— Новостей ни-ка-ких.
— Что, память им твоя опять не нравится? Снова утверждают, что ты пока не совсем в себе?
— Факт. Умница дочка, — с легким кислым сарказмом, но совершенно без зла произнес Виктор Максимович. — «Не волнуйся, всё вернётся… ты только жди, и я вернусь…» — негромко пропел он тенором старую мелодию.
— Пап, а давай снова поделаем упражнения для мозгов? Это ведь твои слова: ничто не происходит из ниоткуда и не уходит в никуда.
— Зарядку для ума?
— Да, именно! Врачи ведь прекрасно знают по медицинским картам про твою профессорскую мантию. Ты же историк, кандидат наук, светлейшая голова! Вот они и ждут от тебя идеального, канцелярского порядка в мыслях. Спрос с тебя у них слишком велик! Ты в их глазах просто обязан помнить все исторические заковырки, о которых они сами, может, и знать не знают. Так, ну же! К нашей зарядке. Сегодня давай что-то из раннего: вспомнишь все девять муз? Помнишь? Ты так часто читал мне вслух «Занимательную Грецию» и превращал обычную главу в частную лекцию для своей самой любимой студентки.
Виктор Максимович прикрыл глаза, словно листая в темноте пожелтевшие, чуть припавшие пылью страницы. Лицо его на мгновение разгладилось, потеряв это тусклое больничное выражение. Мантия профессора, пусть и невидимая, снова легла ему на плечи, вытесняя казенную пижаму.
— Девять… — негромко, пробуя слово на вкус, повторил он. — Ну конечно. Сестры. Дочери Зевса и Мнемосины. Богини памяти, между прочим… Какая ирония для двадцать седьмого отделения.
Он начал загибать пальцы — медленно, сосредоточенно, словно ловил разлетающихся бабочек:
— Клио — история, это по моей части… Эвтерпа — музыка… Талия — комедия, Мельпомена — трагедия… Терпсихора — танец. Эрато — любовная поэзия… Полигимния — гимны. Урания — астрономия. И старшая… Каллиопа. Эпос.
Виктор Максимович открыл глаза. На лбу выступили мелкие капли пота, но в зрачках вспыхнул прежний, профессорский азарт.
— Вот видишь! Все девять. От зубов отскочило! — старик победно улыбнулся. — Завтра на утреннем обходе сам предложу им этот тест. Пусть главный эскулап со своей свитой проверит мою ориентацию. Наверняка они дальше Мельпомены никого и не назовут. А я им выдам всю девятку без запинки.
Он на секунду задумался, прикусив губу.
— Но знаешь, Ниночка... От этого их снисходительного тона у меня порой всё внутри каменеет. Начнёшь с ходу перечислять, разволнуешься под десятком оценивающих взглядов, заклинит на какой-нибудь несчастной Полигимнии — и всё, пиши пропало, опять оставят на неделю. Мне нужен бронебойный аргумент в кармане. Железная шпаргалка, чтобы выдать их с ходу, единым махом, без секундной паузы. Помнишь, как для цветов радуги? «Каждый охотник желает знать…»
Виктор Максимович пригубил компот, зажмурился от ягодной кислинки и вдруг тихо рассмеялся — впервые за эти две недели по-настоящему, раскатисто.
— «Eselsbr;cke»! Ослиный мостик для академиков в стрессовой ситуации! Гениально. Давай построим этот мост сами для себя. Итак, нам нужны первые буквы: К, Э, Т, М, Т, Э, П, У, К…
Они склонились над больничной койкой, напрочь позабыв про пирожное и строгие медицинские предписания. Профессор и его лучшая студентка включили на полную мощность свое главное семейное оружие — иронию и эрудицию. Через десять минут на обороте больничного бланка для анализов, размашистым профессорским почерком, родилось их собственное, абсолютно незабываемое мнемоническое правило.
Буквы неохотно вставали в ряд, но перед двойным напором истории и молодости медицинский бланк сдался. Виктор Максимович, победно блестя глазами, трижды подчеркнул получившуюся строчку:

* К — Каждый (Каллиопа)
* У — Учёный (Урания)
* Т — Твердо (Талия)
* П — Помнит (Полигимния)
* Т — Трактовка (Терпсихора)
* М — Мыслью (Мельпомена)
* Э — Эстетически (Эвтерпа)
* К — Кодирует (Клио)
* Э — Эпоху (Эрато)
*
Готово! Эпоху!»
— Шах и мат, двадцать седьмое отделение. Теперь точно не заклинит, — старик откинулся на подушки, тяжело, но счастливо дыша.
Нина аккуратно сложила бланк вчетверо и вложила отцу прямо в нагрудный карман пижамы, закрепив сверху его же старыми очками.
— Твой билет к свободе, пап. Завтра на обходе выдашь им это вместо пульса.
Она посмотрела на отца через невидимую замочную скважину этого стерильного, временного мира. В палате все еще пахло хлоркой, но теперь сквозь нее пробивался сладкий, живой аромат домашнего ягодного компота. Капельница больше не казалась застывшим богомолом — теперь она выглядела просто стеклянной игрушкой, послушно отсчитывающей секунды до их скорого возвращения домой.