Ангел и обезьяна, глава 1

   Жизнь – это алая тропа, что ведёт из рассвета в закат и становится тусклее и тоскливее, чем ближе мы к концу. Именно на ней восседает ангел, незаурядное божественное создание, горячо желающее получить крылья за спасение человеческой души. А она, как известно, безвременно почивает на груди Создателя.

   «И зачем нас обязуют как можно дольше сохранять жизни людей, если куда милосерднее ещё в детстве пробудить в них сердечную память о Боге и отправить блаженствовать в райские сады?» – задавались вопросом юные ангелы, не в силах понять простой истины: Господь создал жизнь не для того, чтобы отнимать, а затем, чтобы дарить.

   Я признаюсь, что вы, люди, как печь, полная дыма, вечно нуждаетесь в углях и помощи кочегара. Ангелам сохранять душу на протяжении её века не всегда под силу. Я бы даже сказала, что им тяжко, ведь беречь её от печали мирской и поддерживать внутреннюю чистоту – задача непростая.

   «Почему мы не можем заранее закопать источник энергии, где утоляет свою жажду душа и убить ненужную плоть, дабы сохранить человека невинным, не наполненным чернотой?» – Моя героиня была неутолимым борцом за вечную жизнь на небесах, отдалённых от земных страданий миллионами звёзд и галактик, – «С драгоценным алмазом младенческой души я бы отправилась через горы Кавказа и реки Южной Африки к архангелам. (Они обитают в глубинах океана и связываются оттуда с бескрылыми собратьями, что не умеют летать.) Я бы доказала им, что выполнила свою работу безупречно и достойна порхать вместе с ними над миром, а не над одной единственной душой.»

   Опасаясь стремительных заявлений Дианы о преднамеренном убийстве человека и воскрешении его в блаженстве царства Господа, ни один из верховных божеств не дал ей влиять на судьбу душ. Сама она тоже не стремилась заниматься кропотливой работой и следить по семьдесят лет за каждым своим подопечным. Потому Диану и назначили амуром, вечным певцом любви, что растапливает лёд и пускает стрелы счастья. Теперь на неё возложили бремя помогать не одному, а нескольким людям, к чему она приступила со рвением, не ожидая, что ей за год предстоит составить счастье целых шести своих опекаемых.

   Вновь в ресторане на Уолк-стрит зазвенел колокольчик. Ни с того ни с сего, венчая ёлку со своими собратьями, прозвучал именно он, не запустив логичную цепочку озорной музыки от каждого. Это всегда означало, что один из ангелов получил крылья, когда время остальных ещё не настало и их звонкий смех не двинул вздохами радости язычки остальных бубенцов.

   Диана сидела за барной стойкой в полной тишине, пока вокруг всеобщее веселье провозглашало биение двенадцати ударов. Вздыхает и думает вечный амур: «У меня осталось всего пару секунд, чтобы спасти Счастье Томаса Столона с Кейт Рассел. Ох, Боже! Прости мои грехи и промахи, что куда чаще звенят в центре по подготовке амуров, нежели колокола с вестями об успехе моих друзей.» 6 ударов, и назначенный на полночь поцелуй рассеется в морозном воздухе, застыв на устах Томаса, вообразившего отдалённый силуэт Кейт. Девушка в желании пососаться найдёт себе другого, признается ему в любви и не дождётся немой просьбы от тихони любить её горячей страстью, что скрывалась внутри. Томас – именно тот невзрачный парень, кто, высиживая уроки рядом с ней в агонии, только и слышит в своей голове: «Чтобы образовать будущее время надо… Чёрт! Вот бы меня поскорее отсадили! Надо же как влип!» Постоянное напряжение отдавало невосприимчивостью к словам мадам Клодетт, французская ругань которой постоянно выводила его из мыслей при словах: «cancre, regarde le tableau!» (двоечник, смотри на доску!). Томас никогда не понимал смысла этих слов, но всегда, как только слышал крик, вздрагивал, выходил из сладостных, манящих грёз и начинал что-то усердно писать, уставившись в парту. Кейт над ним только хихикала, а мадам Клодетт вызывала решать упражнения, награждая рассеянного ученика лавровым венком из двоек. За это парня уважали не лучшие ребята, что после уроков собираются понтоваться за школой сигаретами и обсуждать бизнес-идеи, невзирая на недостаток своего ума.

   5 ударов новогодних курантов и вновь мелькает мысль: «Неужели девочка по имени Лизи не увидит в сказочную ночь настоящего ангела, о встрече с которым она так мечтала, с сочувствием оглядывая старых ангелочков на ёлке, чья краска давно высохла от неминуемого времени? А чего стоило просто подойти к ней в свободную минуту, забыв на десять про отдых? Для нас, ангелов, время изливает свои потоки куда медленнее, чем для людей. Так что за весь год, пока девочка меня терпеливо ожидала, я могла явиться к ней в тайне от родителей уже целых три раза! Лизи покачала бы своей белокурой головкой и попросила бы остаться, утяжеляя мои руки серыми ангелочками. Она хотела, чтобы на верху исполнители желаний и вершители чудес смогли подарить ей новогоднюю мечту. А маленькая девочка горячо желала лишь одного – вновь увидеть сияющие краской лица, которая слетела с них ещё лет двадцать назад, оставив бедную Лизи теряться в догадках о том, как выглядит настоящее белокрылое божество. Безразличия к милой подопечной Диана стыдилась больше всего. Из-за него её могли лишить звания амура. Раз ангел не выдержал на белых плечах мечту девочки и разрушил её любовь к Создателю, то он больше не достоин нести столь высокие чувства в мир.

   4 удара оставалось до полного провала. Думал бедный амур: «Эх, я так и не помогла строгой педантке Эмме из Швейцарии разобраться в многочисленных страницах чувственного романа «Джен Эйр». Я не дала понять прагматичной девчонке, почему ей так сложно обрисовать образ надменного, старого мучителя, что словно издевался над своей возлюбленной, вызывая в ней ревность и скрывая горячие чувства до полного отчаяния девушки. Эмма знала, что Джен и мистер Рочестер испытывают между собой любовь. Девушка не удивлялась пылкости противного с первого взгляда господина, но так и не могла понять чувства к нему главной героини. За что она полюбила мистера Рочестера? Он единственный мужчина, кого Джен встречала в жизни (не считая двоюродного брата и мистера пастора). Неужели именно эта жалкая ограниченность побудила её к романтике и высоким чувствам? Диана видела строчки в заметках Эммы, где та негодует и осуждает достаточно умную женщину в том, что она повелась, как овечка.

   Третий удар курантов на лондонском Биг-Бене заставил Диану забыть строгие костюмы, английские туманы и кружку пунша, которую держала в руках и, казалось бы, не могла из-за её тепла отвлечься на место, такое далёкое от Британского острова. «Белый бегемотик» – назвала она московского таксиста, который отчаялся из-за разрыва с невестой и вернулся на Родину. Оставив две квартиры, Санька переехал в небольшую однушку брата, такую же маленькую, как и его мирок, окружённый горами Ставрополья. Вадим никуда не съехал и оставил не только себя на ухаживания меньшого, но и свои апартаменты на его золотые руки, способные заняться хозяйственной уборкой и починить водонагреватель. Брат «бегемотика», живший в них уже месяц, только приходил туда на ночь да спал, прекрасно зная, что его живот всегда находится под опекой ласковой и доброй матери, которая может покормить своего сына в любой момент. Вадим очень часто приходил на розовый двор, где к обеду собирались все соседи, а ароматные шашлыки дымились на мангале, готовые выскочить на тарелки, где и без них красовались хычины. Вновь лились рассказы о внуках, что сидели рядом с красноречивыми стариками и были не способны ответить сами за себя. Мать Саньки и Вадима ночами трудилась над весельем, заготавливая на каждое торжество смешные конкурсы.

   Подопечный Дианы каждый день приходил на весёлые собрания во время отпусков, но всегда сидел в телефоне, ибо только через него он мог записывать длинные голосовые любимой Полине или просто писать слова тоски обычным текстом. Теперь… Он её потерял, ведь не смог строить жизнь в душной Москве, когда для девушки она была родным домом. Санька не сумел предаться широкому разгулью, а значит, больше не смел на него приходить. Без радости смысл душевного застолья терялся. Как бы не звала с собой сына мама Тоня, он был непреклонен.

   А «белый бегемотик» он по одной простой причине. Однажды его так назвала сама Полина. Санька стал упитан после трапезы на Рождество, когда съел немало блюд. Заметив его белый костюм, который сама на днях купила, девушка дала ему такое причудливое прозвище. А ещё Полина одарила его племянницу гениальной мыслью, предложив отличную идею написать рассказ с подобным названием. Но мечтательную девочку осенили не проблемы среднестатистических «бегемотиков», которые живут по всему миру, а лишь высокие романтичные сюжеты.

   2 удара осталось до Нового года, и вновь катастрофа! Ни развод, ни серые ангелы, ни немая любовь и ни отсутствие сочувствия чужой не могли так раздосадовать Диану, как эта история (если только не вместе взятые). Синьорина Элиза из Италии каждый день ходила в библиотеку на виду у ангела и дала ему возможность проявить себя, показав острый наконечник стрел. Бедная девушка, казалось, скучала на своей пыльной, монотонной работе, желая большего, чем скудный век около книг. Когда она, дрожа и чихая, бежала по улице в непромокаемом пальто, которое не спасало от капель за ворот, Диана наполнялась сочувствием и уверенностью, что Элиза совершенно одинока. Но не все наши выводы имеют под собой твёрдую почву, ибо девушка не нуждалась в паре. Она уже забеременела от посетителя, и её вздохи на работе – лишь отдышка, а не трепетное желание любви. Синьор Габриеле, человек приятный, но неряшливый, каждую свободную минуту приходил в книжное собрание, чтобы наполнить свой ум Достоевским, а своё сердце усладить через толстые очки прекрасным обликом Элизы. «Она божественное создание, словно маленький эльф,» – вздыхал юноша, собирая книги со стола и с пола, ведь многие из них он ронял, пока любовался весёлой улыбкой Элизы. Мало что могло привлечь в этой хрупкой фигурке, но он всегда выделял её грациозную осанку и шёлк чудесной ткани – идеально посаженое на белые плечи вечернее платье. Синьорина обожала театр, и после работы её ничто не держало, чтобы пойти на новую или любимую оперу.

   Пока Элиза убирала книги на самые верхние полки, Габриеле помогал держать и без того устойчивую лестницу, что было знаком внимания, а не жизненно необходимым спасением. То, как любимая открывала ветхие книги и вдыхала аромат старых талмудов, привлекало юношу. А моменты, когда Элиза бережно распаковывала новые издания и, не смея класть их на пыльную полку, нежно складывала на столе для вида глаз, заставляли течь слёзы из его. Улыбка пухлых губ, расположенные к любви чувства и шёлковый платок умиляли, восхищали пламенное сердце Габриеле.
Диана сжала кулаки, стиснула зубы, и из её глаз хлынули бушующим потоком слёзы горечи. Так мог плакать только ангел: бесшумно и незаметно. Но в мыслях амур горячо причитал: «Я не знаю, было ли в моих силах предотвратить мёртвую беременность и подарить голубкам любовь воробушек, как и выполнить остальные задачи. В одном я, Боже, уверенна точно: две девочки, что росли под сердцем Элизы, несколько месяцев оставались трупами и причиной раздутого живота. Не счастье и любовь, а горечь и ужас должны были наполнять чувства родителей всё это время. Бедные… Они, увлечённые разговорами о будущих детях, даже не подозревали о безжизненных уже давно телах.»

   Один удар. Последний бой остался до Нового года, когда льются поздравления, сияют улыбки людей и мишура на плечах. Бокалы будут тут же оставлены на столах в свете лучшей английской традиции, когда поцелуи замещают восклицание, а шум народа замолкает в этот момент для каждого.

   Диана раскаялась, когда до её провала оставалось пару мгновений, а в голову лезли лишь мысли о гареме, где одна девушка уже давно, как и мой ангел, не верила в спасение и чудо. Бедная Амаль, о которой Диана вспомнила в последний момент перед отчаянием, была похожа на мою героиню, ибо теперь они хорошо понимали и друг друга, и что значит «быть не в силах». Жена холодного богача слишком рано пожелала смерти, ведь понимала – большего ей свыше не дадут. Когда твоя жизнь – сплошная пелена рутины, а подарков и похвал в заточении ждать не приходится, ты уповаешь лишь на Господа, но желанная встреча с ним – это конец пути.
«Надеюсь, что моя дорогая Амаль не обрекла свою жизнь на вечное увядание поодаль от мужа! Но… в кругу жён арабского шейха, более привлекательных и лицом, и телом, бедняжке нет места… Как и в её семье…» – унылые думы овладели амуром полностью.
«Моя бедная розочка чахнет и сохнет в своей юной красе, такой неземной, что любой другой мужчина с радостью взял бы голубку под своё крыло. Но жаль, что в гордой половине нашего племени водится наравне с храбростью такое неприятное качество, как трусость. Печально, что моя Амаль, как и многие женщины, подобные ей, обладает сладким воображением, а не холодным и чётким умом. Он помог бы ей уберечься от равнодушия мужа, выдумывая способы привлечь внимание, а после – от его гнева, ибо, продумав план бегства до мелочей, девушка уехала бы в далёкие края, куда не способен добраться её тиран. Я так и не знаю, что с нею сталось… Ах, чёр… Нет! Не скажу этого страшного слова! – Диана в тревоге оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что бес, которого она чуть не вызвала, не сел за соседний стол и не засверкал своей коварной улыбкой. Успокоившись, она начала свою исповедь, пока аморфное время тянуло двенадцать бой и оттягивало встречу с тем, кто подведёт итог её работе, – А ведь я была в силах отправить Амаль блаженствовать в независимый и грубый народ её страны. Правда… Я боялась, что может свершится убийство, если вдруг вольность одного горячего мужчины, которого я ей найду, поработит право девушки быть свободной. В ярой ревности среди просторных полей к ней могли прикоснутся ножом многие из них. В таком случае «любимый» муж, от которого я пыталась её спасти, не стал бы затевать вражду. Ах, даже жутко и мерзко произносить это! Он Амали не «любимый», но не найдётся другого, кому подошло бы это слово, ведь не состоится из-за вечного плена в четырёх стенах любого рискованного побега. А до этого момента её даже никто не сможет увидеть… В любом случае, если храбрый юноша отважится на похищение, то сворует не у грозного султана, а потому самого ценного – жизни – он не лишится. Но… Как может случится побег и счастливая любовь, если я никак не помогла бедняжке, опасаясь скорее за её жизнь, чем за прекрасную юность?! Она хрусталь, который хочется держать за дверцей шкафа…»

   Новогодняя сказка исчезла, когда Диана мысленно произнесла последние слова, ведь ударный бой сошёл на нет. В миг улетел и растворился в воздухе последний след её улыбки. В голове гудело, в сердце кололо, а на ёлке непрестанно звенели маленькие колокольчики. Диана была погружена в себя. Никто её не видел, и лишь общий гам мог сочувственно дотронуться до ушей бедняжки.
Из угла ресторана, закрытый до того тёмной шалью, поднялся высокий светлый силуэт и словно поплыл навстречу Диане, выдавая строгим синим костюмом свой статус, а довольной улыбкой – трепет и почтение.

– Архангел Гавриил!