ТУТ КАК ТУТ И С НОГИ НА НОГУ

1.

   Дед Пахом сидел на завалинке и жевал соплю. Не потому, что был некультурным, а потому, что в носу завелась мысль. Мысль имела консистенцию киселя и тянулась от переносицы к самому копчику бытия. Он сидел, переминаясь с ноги на ногу, потому что левая нога считала себя дворянинкой, а правая — пролетарием. Они вечно спорили, и дед, чтобы их успокоить, ритмично переносил центр тяжести.

— Тут как тут, — сказал он сам себе и плюнул.

  Никого не было. Только курица Броня ковыряла клювом воздух, пытаясь найти в нем червя. Броня была философом-экзистенциалистом. Каждое утро она просыпалась с мыслью, что яйцо — это всего лишь тупиковый вариант курицы, но, испытывая нестерпимое желание доказать обратное, неслась назло мирозданию.

  Ровно в полдень, когда тень от колодца стала похожа на указательный палец Господа, из леса вышел мужик. Звали его Михалыч, хотя паспорта у него не было, а был только старый трамвайный билет 1987 года. Михалыч опирался на вилы, но не использовал их по назначению, а просто держал, как трость, потому что боялся, что они обидятся и убегут.

— Пахом, — сказал Михалыч, даже не поздоровавшись. — Ты чего это тут как тут?

— Ага, — ответил Пахом, переступая с ноги на ногу. — А ты чего приперся, как не в себя?

  Михалыч воткнул вилы в землю. Вилы воткнулись, но почему-то в небо. Трава под ними стала стеклянной, а воздух зазвенел, как разбитое зеркало.

— Слышь, — сказал Михалыч, понижая голос до шороха сухих листьев. — В колодце вода кончилась. Там теперь сидит девица с коромыслом и переливает пустоту из ведра в ведро.

  Пахом перестал жевать соплю и вытер руки о штаны. Штаны были из того же материала, что и время, — дырявые и серые.

— Это не девица, — авторитетно заявил Пахом. — Это моя совесть. Я ее туда спустил еще в позапрошлом году, когда в магазине дали сдачу пятаком, а я не вернул. Она теперь там сидит и аукается.

  Курица Броня подошла к Михалычу и ткнулась головой в его сапог. Сапог оказался резиновым, но внутри вместо ноги была тишина. Михалыч это знал, но делал вид, что так и надо.

2.

— Ну и черт с ней, с совестью, — махнул рукой Михалыч. — Ты лучше скажи, где конец света искать? Мне тут в сельсовет бумажку принесли. Там написано: «Явиться туда, не знаю куда, принести то, не знаю что, и поставить печать, которой нет».

— А ты принес? — спросил Пахом, переступая уже быстрее, потому что пролетарий в правой ноге начал забастовку и требовал повышения зарплаты в виде мозолей.

— Принес, — Михалыч полез в карман и достал дырку от бублика. — Вот она, печать-то. Невидимая. Я ее намазал на горбушку хлеба и съел. Теперь она у меня в кишках, и я ее могу поставить только на заборе, если мне станет плохо.

  Пахом задумался. Думал он долго, потому что мысли у него были тяжелые, как гири, и крутились в голове со скрипом.

— Слушай, Михалыч, — сказал он наконец. — А давай мы конец света отменим? А то мне еще баню топить в субботу, а если конец света случится, баня пропадет. Дрова же жгли.

— Нельзя, — вздохнул Михалыч. — Я уже знаешь чего? Я уже сходил к председателю. Председателя нет. Вместо него в кабинете сидит его голос. Отдельно. Он говорит: «Бумага есть, подписи нет, идите лесом». А леса, кстати, тоже нет. Есть только видимость леса. Я вон оттуда вышел, а там сосны — они из папье-маше. Я проверил. Отломил ветку — а там газета «Правда» за 1961 год.

— Так это же раритет! — обрадовался Пахом. — Мы бы на нее самогон перегоняли.

— Нельзя. Там статья про кукурузу. Хрущев сверху смотрит и пальцем грозит. Нельзя самогон на кукурузе, — отрезал Михалыч.

  В этот момент небо над деревней дернулось. Оно всегда так делало, когда кто-то заговаривал про советскую власть. Небо было как старая простыня — серое, с пятнами звезд. Оно дернулось, и оттуда посыпались мелкие белые тараканы. Тараканы тут же превращались в снежинки, но падали только на левое плечо Пахома. Левое плечо было набожным, а правое — партийным, поэтому Пахом стоял, наклонившись, чтобы снег шел только на грешную часть.

3.

— Михалыч, — тихо сказал Пахом, переминаясь с ноги на ногу так часто, что стал похож на маятник. — А помнишь, раньше было время? Оно текло. Я помню, я в 1973 году специально сел на берегу речки и смотрел, как оно течет. Оно пенилось и пахло керосином.

— Было, — согласился Михалыч. — А теперь оно стоит. Вон, глянь на часы.

  Михалыч вытянул руку, но на руке часов не было. Там был нарисован циферблат шариковой ручкой. Стрелки были нарисованы не двигаясь, но обе показывали на Михалыча.

— Время стоит, — повторил Пахом. — А мы стоим. Значит, мы и есть время?

— Ага, — кивнул Михалыч. — Тока мы бездарно потраченное.

  Курица Броня вдруг взбесилась. Она начала бегать по кругу, периодически вскидывая голову и крича не «ко-ко», а «Гамлет!». Потому что она видела призрака отца, точнее, призрак своего последнего куриного супа, который она сама и съела две недели назад. Суп был из самой Брони, но она не помнила этого, потому что это был логический парадокс, но курице было плевать.

— Иди сюда, идиотка, — позвал Пахом Броню. — Не позорься перед Михалычем. Он, между прочим, вчера трактор разбирал. А в тракторе оказалось сито. Он пытался просеять поле через это сито, но поле было крупным, а сито мелким. И что получилось?

— Получилась куча, — блеснул эрудицией Михалыч. — Куча мелкого песка, который раньше был землей, и земля, которая стала песком. Я теперь не знаю, что сеять. Или сеять песок, чтобы выросла земля? Или землю, чтобы она провалилась в песок?

4.

  Логика в деревне умерла еще в прошлом году. Ее похоронили под старой березой, но на следующий день она вылезла обратно и пошла бродить по огородам, пугая огородников. С тех пор никто ничего не мог доказать.

— Слушай, Пахом, — сказал Михалыч, присаживаясь на корточки (левая нога у него тоже считала себя дворянкой, а правая — большевичкой, поэтому он присел так, что колени кланялись друг другу). — А почему, когда я с ноги на ногу переступаю, у меня в голове счетчик щелкает?

— Потому что ты считаешь несчастные случаи, — ответил Пахом. — Каждый шаг — это шаг к могиле. Или от могилы. Я вот переступаю, чтобы запутать смерть. Она придет, а я стою на одной ноге. Она думает: «Это не он, он всегда на двух стоял». И уходит.

— А где она живет, смерть-то?

— В сельсовете, — усмехнулся Пахом. — Там теперь всюду она. Вон, видишь, дымок над трубой? Это она свой обед разогревает. Смерть любит борщ с гвоздями.

  Дымок над трубой сельсовета действительно вился странно. Он закручивался в спираль, потом в восьмерку, потом принимал форму улыбающейся рожи, а потом просто сползал вниз и превращался в росу.

  Пахом перестал переступать с ноги на ногу. Он просто замер, потому что дворянка и пролетарий заключили наконец перемирие, увидев общего врага — соседскую козу Меланью. Меланья стояла на крыше сарая и читала газету, потому что у нее было высшее образование, полученное заочно, во сне.

— Меланья! — крикнул Пахом. — Слезь, дура! Это же недельный запас сена!

— Я не слезу, — ответила коза голосом диктора Левитана. — Я здесь власть. Я читаю указы. Первый указ: всем перестать переминаться с ноги на ногу, ибо так вы изнашиваете вселенную.

Михалыч и Пахом переглянулись. Они никогда не думали, что вселенную можно износить, как подметку.

5.

— А что взамен? — спросил Михалыч, хитро прищурившись. — Что мы будем делать, если не будем переминаться? Стоять столбом?

— Можно сидеть, — предложил Пахом. — Но у меня лавка сломалась. Она сломалась, когда я на нее сел, чтобы подумать о вечном. Оказалось, что вечное весит больше, чем я думал.

— А ты думал о нем? — Михалыч посмотрел на Пахома с уважением.

— Думал. Я зажмурился и стал представлять бесконечность. И она мне представилась в виде супа. Безвкусного. И я заснул.

  Курица Броня наконец перестала бегать и гордо взошла на коленку к Пахому. Она хотела сказать что-то важное, но у нее в горле застрял червяк-дауншифтер, который не хотел делать карьеру и сбежал из земли.

— Кх, — сказала Броня. — Ко-кх-гм.

— Она говорит, что пора менять реальность, — перевел Пахом. — Я понимаю язык птиц. На самом деле они говорят только о том, где лежит зерно, но сегодня она говорит про реальность. Это от того, что солнце встало не с той стороны.

  Действительно, солнце встало с севера. А точнее, оно просто вылезло из колодца, где сидела совесть Пахома. Оно было мокрым и фыркало.

— Смотри, — показал пальцем Михалыч. — Твоя совесть выпустила солнце обратно. Значит, она простила тебе пятак.

— А может, она просто устала сидеть в темноте, — пожал плечами Пахом.

6.

  Через час они все еще сидели на завалинке. Михалыч выкопал из земли глиняную табличку, на которой было нацарапано: «Здесь был Аристотель, но быстро ушел, потому что здесь глупо». Пахом прочитал, хихикнул и сказал, что Аристотель — это местный дурак, который все время пытался всех классифицировать.

— Вот, — сказал Пахом, показывая на Броню. — Классифицируй ее. Кто она? Курица? Но она цитирует Шекспира. Философ? Но она несется. Значит, она — субъект-объектная дихотомия.

— А я кто? — спросил Михалыч.

— Ты — функция от времени. Ты можешь быть здесь и сейчас, но при этом ты всегда там и вчера.

— А ты?

— Я — координата, — гордо ответил Пахом. — Я тут как тут. Это мое единственное свойство. Я появляюсь там, где надо, и исчезаю там, где не надо. Меня можно измерить только шагами. С ноги на ногу.

  Пахом встал, чтобы продемонстрировать, и начал ходить вокруг колодца. С каждым шагом колодец становился выше и выше. Потому что шаги Пахома не давили на землю, а выталкивали ее вверх. Вскоре колодец стал выше березы.

— Перестань! — закричала из глубины совесть. — Ты меня сейчас на солнце вынесешь! А у меня аллергия на ультрафиолет!

  Но Пахом не слушал. Он ускорился. Он переступал с ноги на ногу с такой скоростью, что дворянка и пролетарий слились в единый класс — среднего звена недоразумение. Ноги начали светиться, а в воздухе запахло озонированным безумием.

— Смотри! — крикнул Михалыч. — Ты создаешь портал!

7.

  Портал был похож на старую калитку, которая вела в никуда. Сквозь нее было видно другое время. Там стоял тот же Пахом, но он мыл окна и пел песню «Ой, мороз, мороз». Другой Пахом обернулся, посмотрел в портал, увидел себя настоящего и помахал рукой.

— Привет! — крикнул Пахом из портала. — Ты почему там, а я здесь?

— Потому что я тут как тут, — ответил настоящий Пахом. — А ты там, потому что ты там, где моешь окна. Это разные состояния материи.

— А я хочу быть там, как тут! — заныл Пахом из портала.

— Нельзя, — отрезал Михалыч. — У нас тут даже черный юмор в дефиците. Вон, вчера я пошутил про гроб, а гроб сегодня пришел ко мне домой и требует сатисфакции.

  Это было правдой. Гроб Михалыча стоял у его крыльца. Он был сделан из сосны и скрипел, когда на него садились мухи. Гроб требовал, чтобы Михалыч в него лег, потому что это была его прямая обязанность.

  Но Михалыч отмахивался от гроба, как от назойливого комара.

— Иди, иди, — говорил он гробу. — Я еще не все переломал в этом мире. Вот забор докрашу, тогда и приду.

  Гроб обиженно хлопал крышкой и уходил в лес, где играл с медведями в карты.

8.

  Ночь наступила внезапно. Она просто упала с неба, как мешок с картошкой. Пахом и Михалыч зажгли фонарь. Но фонарь горел не светом, а звуком. Он звенел, как колокольчик, и в этом звоне можно было разглядеть контуры предметов.

— Абракадабра какая-то, — прошептал Михалыч.

— Нет, — возразил Пахом. — Это ультрасовременная технология. Слуховое восприятие реальности. Я вижу тебя ушами. У тебя нос как нота «ля».

  Михалыч пощупал свой нос. Он действительно звучал как «ля-бемоль».

  В этой ночи они решили пойти к сельсовету. Потому что там сидел голос председателя, и он должен был отменить конец света, иначе баня Пахома сгорела бы даром.

  Они шли по дороге, которая вилась как вопрос. Дорога спрашивала их: «Куда вы?», и они отвечали шагами. С ноги на ногу. Чем чаще они переступали, тем быстрее бежала дорога, подставляя им свои колдобины.

— Осторожно, — сказал Пахом. — Здесь лужа. Но она не мокрая. Она сухая. Ты можешь утонуть в сухости.

  Михалыч перешагнул. Он не утонул, но его ботинок начал покрываться паутиной.

— Это следы времени, — пояснил Пахом. — Чем дольше мы идем, тем старее становится обувь. К утру мы будем босыми, но не потому, что сняли обувь, а потому что она превратится в прах.

— Отлично, — сказал Михалыч. — Прахом быть легче, чем человеком. Прах не думает.

— А ты думаешь?

— Я? Нет, я просто переставляю ноги. Это называется «бытие».

9.

  В сельсовете было темно. Не потому, что не было света, а потому что свет был, но он прятался за углом. Пахом нашарил выключатель. Он нажал, и вместо лампочки загорелся сельский дурак Петя, который сидел в патроне и тихо плакал.

— Я лампочка! — крикнул Петя. — Я горю, но меня никто не видит, потому что я человек!

— Вылезай, — сказал Пахом. — Нам нужен голос председателя.

  Петя вылез из патрона. Он был горячим и излучал желтый свет. Это было неудобно, потому что он постоянно обжигал стены.

— Голос в кабинете, — сказал Петя. — Но он сегодня плохой. Он читает газету вверх ногами и смеется над объявлениями о пропаже скота.

  Пахом и Михалыч зашли в кабинет. Голос висел в воздухе. Он выглядел как облачко дыма, только в форме уха.

— Слушаю, — сказал Голос басом. — Чего вам? Конца света захотели? Или субботник?

— Мы хотим отменить конец света, — сказал Михалыч, выкладывая на стол дырку от бублика (печать). — Вот доказательство.

  Голос хмыкнул. От хмыканья по стене пошла трещина.

— Нечего отменять. Конец света уже был. Вчера. Вы его проспали. Сейчас идет второе издание, исправленное и дополненное. С картинками.

  Пахом побледнел. Он переминался с ноги на ногу с такой амплитудой, что пол под ним начал прогибаться.

— Как проспали? А баня?

— Баня твоя — это условность, — сказал Голос. — Как и ты сам. Ты вообще, Пахом, — это не ты. Ты — навигационная ошибка. Тебя должны были записать как Пафнутия, но руки дрожали. И теперь ты существуешь в режиме ошибки. Ваша деревня — это сбой в программе «Русь-матрица».

10.

  Михалыч сел на стул, но стул исчез. Он просто не выдержал тяжести новости. Михалыч сидел в воздухе, болтая ногами.

— А я? — спросил он. — Я кто?

— Ты — антивирус, — ответил Голос. — Ты должен был удалить Пахома, но вместо этого ты с ним дружишь. Ты подхватил его баги. Теперь ты тоже ошибка.

— Но у меня же вилы! — возмутился Михалыч.

— Это не вилы, — усмехнулся Голос. — Это указатель уровня маразма. Посмотри на них.

  Михалыч посмотрел. Вилы стали мягкими, как тесто, и на одной из них выросла роза с шипами, на каждом шипе висела маленькая гирька.

— Что делать? — спросил Пахом, уже не переступая с ноги на ногу, потому что ноги отказались подчиняться, они просто лежали на полу отдельно от тела.

— Делать ничего не надо, — сказал Голос. — Вы оба уже сделали. Вы пришли. Тут как тут. Это и есть конец. Нога на ногу. Всё.

  В кабинете воцарилась тишина, которая была такая плотная, что ее можно было нарезать ломтями и макать в сметану.

  Вдруг из окна влетела курица Броня. Она была в ярости. В клюве она держала ампулу с надписью «Смысл жизни. Осторожно, горюче».

— Гав! — крикнула Броня.

— Это она говорит «Карл!», — перевел Пахом. — Она несет смысл жизни.

  Броня плюхнула ампулу на стол. Голос председателя взвизгнул и попытался спрятаться за люстру.

— Не надо! — закричал Голос. — Если вы разобьете ампулу, маразм станет нормой!

  Но Михалыч уже схватил ампулу и, недолго думая, разбил ее об дырку от бублика.

11.

  Смысл жизни растекся по столу. Он был желтым, тягучим и пах жженым сахаром. Голос председателя исчез. Вместо него над столом повисло объявление: «Председатель ушел на обед. Вернется, когда выйдет пенсия».

  Пахом подобрал с пола свои ноги. Одна из них начала рассказывать анекдоты, а вторая — плакать навзрыд. Но Пахом приставил их обратно и снова начал переступать. Но теперь переступание не создавало порталов, а просто издавало звук: "Жвак-жвак".

— Что теперь? — спросил Михалыч. — Ампулу разбили. Маразм стал нормой. Что мы будем делать?

— Как что? — удивился Пахом. — Мы будем жить. Если смысл жизни — это липкая жижа, значит, надо просто в ней не утонуть.

  Они вышли из сельсовета. Снаружи их ждала абсолютная логическая пустота. Небо исчезло. Вместо него была стена. Пошла стена. Они стали жить в доме, где стена — это небо, а пол — это облака.

  Михалыч воткнул вилы в облако. Облако застонало и начало доить дождь.

  Пахом закурил папиросу. Папироса горела вниз головой — дым падал на траву, а пепел улетал в стратосферу.

12.

  Через три дня они поняли, что конец света не пришел. Потому что тот, кто должен был его устроить, задержался. Он сидел на остановке и ждал автобус №22, которого никогда не было, но который все равно приезжал по расписанию.

— Значит, мы спасены? — спросил Михалыч, разминая затекшее колено.

— Нет, — ответил Пахом. — Мы не спасены. Мы констатированы. Нас просто поставили на паузу.

  Курица Броня села на забор и снесла яйцо. Яйцо было квадратным. Оно покатилось по углу и упало в гравитационную яму, которую выкопал крот-алхимик.

— Тут как тут, — сказал крот, вылезая из ямы с лопатой. — Я тут как тут. И вы тут как тут. Вы что, не знали, что все тут как тут? Это же главный закон мироздания.

— Какой еще закон? — Михалыч насторожился.

— Закон Ногамогии, — пояснил крот, почесывая пятачком. — Чем чаще ты переступаешь с ноги на ногу, тем меньше становится твое будущее. И наоборот, если вообще не шевелиться, можно попасть в прошлое. Но прошлое кишит динозаврами, а они не платят налоги, поэтому туда никто не ходит.

13.

  Пахом решил проверить теорию крота. Он замер. Он встал на одну ногу, как цапля. Вторая нога свесилась и начала дразнить собак. Но собаки не было, был только запах борща.

  Через минуту Пахом открыл глаза. Он стоял посреди поля, где вместо колосьев росли вилки. Одна из вилок узнала его и пошла навстречу.

— Ты меня помнишь? — спросила вилка голосом Михалыча.

— Помню, — закричал Пахом. — Ты же моя ложка!

— Я вилка! — обиделась вилка. — Ложка — это моя жена. Она ушла к поварешке.

  Пахом моргнул — и снова оказался на завалинке. Рядом с ним стоял Михалыч, который переминался с ноги на ногу, и от его шагов земля проседала.

— Не стой, — сказал Михалыч. — Я проверил. Там ничего нет. Только вилки.

— Я знаю, — ответил Пахом. — Это наша судьба. Она вилкообразная. Мы постоянно выбираем между двумя зубцами, а третьего нет.

  Тут из-за угла выкатилась бочка. Она была с надписью «Смех». Пахом открыл заслонку, и оттуда вылетели пчелы, которые жужжали цитатами Канта.

— Апи-дедукция, — прокомментировал Михалыч, отбиваясь от пчел. — Они пытаются доказать, что мед — это ноумен, а мы — феномен.

— Но ведь мед сладкий, — возразил Пахом.

— А ты уверен? — спросил Михалыч. — А вдруг он горький, а нам кажется? У тебя же мозг сломался, когда ты пятак не вернул.

14.

  Наступило утро. Но оно было искусственным. Кто-то просто нарисовал его на картоне и поднес к окну. Пахом вышел во двор. Там стоял человек в черном с кисточкой и красками.

— Заканчивайте, — сказал человек. — Я тут небо крашу. Дозаряжаю.

— А солнце?

— Солнце — это отработанный материал. Я его выброшу. Будем жить без солнца. На акварели.

  Человек снял старое солнце и бросил в корзину. Стало темно, но акварель светилась люминесцентной краской. Деревня погрузилась в мерцающий мрак.

  Михалыч взял корзину, в которой лежало старое солнце, и высыпал его в колодец.

— Верни! — заорала совесть Пахома.

— Не верну, — сказал Михалыч. — Ты сидела в темноте, ты и привыкай.

  Совесть заплакала. Слезы совести были солеными, как море, но море было далеко. Точнее, море было у соседа в погребе, но сосед умер, а ключи потерялись.

— Знаешь, — сказал Пахом, глядя в люминесцентное небо. — А ведь это самый нормальный день за всю мою жизнь.

— Почему? — спросил Михалыч.

— Потому что в нем нет ни грамма логики. И я дышу свободно. Раньше я задыхался от причинно-следственных связей. Они были как удавка. А теперь... я тут как тут. И это прекрасно.

15.

  Они решили поесть. Михалыч сходил в огород и принес картошку. Но картошка была не картошкой, а математическими уравнениями. Он попытался их сварить, но уравнения распались на множители и сгорели.

— Будем есть воздух, — сказал Пахом. — Он здесь питательный. В нем много азота и страха.

— А можно с хлебом?

— Хлеб умер. В прошлом году. Мы его похоронили в квашне.

  Курица Броня принесла в клюве квадратное яйцо. Михалыч разбил его о голову Пахома. Из яйца выпала записка: «Все, что вы делаете, — неправильно. Это правильно. Подпись: Абсурд».

— Ну и ладно, — сказал Пахом, вытирая желток. — Абсурд — это тоже доказательство. Доказательство того, что мы есть.

— А если нас нет?

— Значит, мы есть ничто. Ничто тоже существует, потому что про него говорят.

  Так они философствовали до самого вечера. Вечер пришел в виде серого коня, который встал на крыльцо и попросил соли.

— Соль кончилась, — ответил Михалыч. — Она превратилась в снег.

— А снег есть?

— Снег растаял и стал дождем. А дождь ушел к теще.

  Конь обиделся и ушел. Но перед уходом он оставил копыто. Копыто оказалось фальшивым, внутри был секретный механизм. Пахом покрутил его, и из копыта вылез гном с микрофоном.

— Кто ты? — спросил Пахом.

— Я — итог, — сказал гном. — Я результат ваших бессмысленных перемещений ног. Я вылупился из количества шагов. Вы сделали ровно 666 шагов с ноги на ногу. И я — дитя этого числа.

  Гном был злым. Он начал размахивать микрофоном, и от этого деревья начали танцевать вальс. Березы кружились с дубами, а ясени аплодировали.

16.

— Прекрати, — взмолился Михалыч. — У меня голова кружится!

— Это не голова, — сказал гном. — Это твоя инерция. Ты так долго переступал, что твой мозг начал вращаться вокруг оси таза.

  Пахом решил применить грубую силу. Он схватил вилы Михалыча и ткнул гнома. Но вилы прошли сквозь гнома, потому что он был сущностью, а не предметом. Тогда Пахом использовал свое главное оружие — он просто перестал двигаться. Гном мгновенно исчез, так как он питался исключительно движением.

— Получилось, — выдохнул Пахом. — Мы победили маразм.

— Нет, — возразил Михалыч. — Мы не победили. Мы просто дали ему перерыв на обед.

  В этот момент снова рухнуло небо. Оно упало, придавив сарай с козой. Коза Меланья не пострадала, потому что была интеллигентной и носила каску. Она вылезла из-под обломков и сказала:

— Ну, все. Доигрались. Теперь будем жить под столом.

— Под каким столом? — не понял Пахом.

— Под тем, который стоит в вечности.

  Коза показала копытом на горизонт. Там действительно стоял огромный стол. Он был накрыт скатертью-самобранкой, на которой вместо еды лежали часы без стрелок.

17.

  Они пошли к столу. Это было долго, потому что дорога поднималась вверх, хотя они шли вперед. Чем ближе они подходили, тем моложе они становились. Михалыч потерял бороду, а Пахом впал в детство.

— Я хочу пипи, — заявил Пахом голосом пятилетнего ребенка.

— Потерпи, — сказал Михалыч, у которого голос стал юношеским. — Сейчас придем к столу, там будут горшки.

  За столом сидел никто. Вернее, там сидела пустота. Но пустота имела очертания человека и пила компот из третьего измерения.

— Здравствуйте, — сказала Пустота. — Я ваше будущее. Вы всегда хотели узнать, что там? А там — вот я. И вы тут как тут. Все точки над «i» расставлены. Только буквы «i» у нас нет, есть только «ы».

  Пахом засунул палец в Пустоту. Палец зазвенел и превратился в колокольчик.

— Отдай, — попросил он.

— Не отдам, — отказалась Пустота. — Ты мне сам его отдал, когда с ноги на ногу начал переступать. Каждый шаг отнимает у тебя частицу тела. Посмотри на себя.

  Пахом посмотрел. У него не хватало одного уха, двух ребер и чувства юмора. Остался только черный юмор, но он был в крови.

— А что останется, когда я перестану переступать?

— Останется осознание. Что ты был. И что ты тут как тут. Но это будет не ты, а идея о тебе.

18.

  Курица Броня прыгнула на стол и клюнула Пустоту. Пустота взвизгнула и стала твердой. Она превратилась в статую Пахома, которую тот же Пахом вырубил вчера из сливочного масла. Масло таяло, и статуя плакала.

— Все возвращается на круги своя, — констатировал Михалыч. — Мы пришли к тому, с чего начали. С ноги на ногу.

  Они снова стояли перед сельсоветом. Голос председателя вернулся. Он говорил сквозь статику.

— Товарищи, — сказал Голос. — После долгих лет переминания, мы решили: будем стоять. Смирно. На месте. Движение объявляется вне закона. Кто переступит с ноги на ногу — того в баню с дровами.

  Пахом обрадовался. Баня сгорела, но дрова остались. Дрова были сделаны из старых газет, а газеты — из древесины, которая была из дров. Это была идеальная система.

— Значит, мы теперь часовые, — сказал Михалыч.

— Да, — подтвердил Пахом. — Стоим и ждем, пока ничего не случится. Это и есть счастье.

19.

  Они простояли так три года. За это время курица Броня снесла алмаз, коза Меланья прочитала всего Гегеля и выучила китайский, а гроб Михалыча ушел в армию и вернулся орденом «За заслуги перед абсурдом».

  На четвертый год Пахом почувствовал зуд в левой пятке. Пятка требовала движения. Он не выдержал и шагнул.

  Земля под ним раскололась, и он провалился в подвал, где сидела его совесть и играла в домино с голосом председателя.

— А, явился, — сказала совесть. — Тут как тут? Я знала. Садись, партия в твою честь.

Михалыч заглянул в яму.

— Ну, что там?

— Там конец света, — ответил Пахом. — Но он просто хочет, чтобы мы перестали его искать. Он живет в подвале, пьет чай и просит не шуметь.

— А баня?

— Баня была сном. Сном спящей курицы.

  Броня обиделась и улетела на забор. С забора она увидела, что вместо горизонта теперь стена. А на стене написано мелом: «Выхода нет. Даже с ноги на ногу».

20.

— Итог, — сказал Пахом, выбираясь из ямы. — Итог таков: мы есть. Мы стоим. Мы переминаемся. Мы тут как тут, хотя никакого «тут» нет. Есть только мы и наша привычка двигаться.

  Михалыч снял сапоги. Из сапогов высыпались звезды.

— Значит, мы носим небо в обуви, — подытожил Михалыч. — И каждый шаг — это астрономическое событие. Мы не люди. Мы космонавты, только летим по инерции, и нам с ноги на ногу.

  Они сели на завалинку, которая была не завалинкой, а вечностью, замаскированной под доски. Сельсовет обрушился, но это никого не волновало, потому что председатель уже давно переехал в улей.

  Пахом перекинул ногу на ногу в последний раз. И вдруг он понял — он тут как тут. Всегда был. И это не конец, и не начало. Это просто состояние.

  Он закрыл глаза. Михалыч закрыл глаза. Курица Броня заснула стоя. А мир замер, поняв, что его раскусили. Мир был просто большой деталью пазла, которую нужно было поставить с ноги на ногу.

  Но никто ее так и не поставил.

  Потому что пазл был фальшивкой.

  И все жили долго и счастливо, несмотря на то, что ни времени, ни места, ни логики уже не существовало.

  Был только шаг. И тишина…