Уильям Мэгинн. Хамфриз рассказывал мне...

   I. НАШИ ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ОБЕДУ У ДЖЕКА ДЖИНДЖЕРА

   Отобедать в тот день решили в конце концов мы в Темпле* — в адвокатской конторе Джека Джинджера; располагалась она в верхнем этаже Эссекс-Корта и служила ему, помимо места работы, и местом обитания. Список нашей компании, помимо хозяина, такой составился: Том Меггот, Джо Макгилликадди, Хампи Харлоу, Боб Берк, Энтони Харрисон и я.
   ____________
   * Темпл – старинный квартал в Лондоне, средоточие британской юридической деятельности.

   Кошелек Джека Джинджера слух своего хозяина звоном монет радовал редко, а его кредит долгое уже время не сдвигался с нулевой отметки, и потому решено было, что каждый из нас привнесет в предстоящее пиршество свою долю. От самого Джека получили мы пристанище, огонь, свечи, стол, скатерть на него, стулья, салфетки… — нет, салфеток, припоминаю, не было; поразмыслив, решили обойтись мы без них, — тарелки, блюда, ножи, вилки, ложки (их он одолжил у пастижера), бокалы, лимоны, сахар, воду, рюмки, графины… — однако… не уверен я, графины были ли… — соль, перец, уксус, горчицу, хлеб, масло (обычное и топленое), сыр, редис, картофель и, наконец, печь с плитой для стряпни.

   Том Меггот взял на себя кодс-хэд-н-шоулдерс* и устриц, Джо Макгилликадди — отварную свиную ногу с гороховым пудингом, Хампи Харлоу — жареную говяжью вырезку с хреном. Боб Берк доставил галлон «половинника»** и четыре бутылки ирландского виски отменного качества, а Энтони Харрисон полдюжины бутылок портвейна, их дал ему в долг какой-то незадачливый виноторговец, не изверившийся до конца в его кредит. Я же озаботился обеспечить компанию ассортиментом сигар на любой вкус, а также большой бутылкой рома, ее я позаимствовал у моего друга из Вест-Индии, заглянув по пути в Темпл в столичную его квартиру. Так что, в целом, перспектива страдать в тот вечер от изнуряющего голода и иссушающей жажды нам не грозила.
   ____________
   * Кодс-хэд-н-шоулдерс (cod’s head and shoulders, англ.) – английское блюдо из отваренных и затем запеченных передних третей тушек крупной трески с неотделенными головами.
   ** «Половинник» (“half-and-half”, англ.) – портер пополам с элем.

   С принятыми на себя хлопотами устроителя пира Джек Джинджер управлялся великолепно; следил он сам за приготовлением всех без исключения блюд, глаз своих не отводя от плиты (вернее, одного глаза, другой потерян им был в рукопашной схватке, в пору когда плавал он мичманом на бразильском коперском бриге. «Ах! — говаривал часто Джек. — То были деньки, когда никому и никогда не приходило в голову назвать меня бесчестным человеком. Боже! Мог ли я в пиратскую бытность мою подумать, что засяду в конце концов за изучение юриспруденции, — чтобы заполучить на свой лоб клеймо мошенника!»)

   Финал приуготовлений наших оценил бы я одной фразой: comme il faut! Скатерть — пусть и не сияла идеальной белизной она, но, по крайней мере, постирана была не месяц и не два назад, а, по моей оценке, на прошлой неделе. Набор тарелок был разнообразным, заметил я даже пару-тройку образчиков великолепного фарфора. Серебра столового не было, но мы себя к поэтической школе серебряных вилок не относим, и потому обычная сталь ни в малой мере не в презрении у нас. Некоторую шаткость стола устранили мы томиком Элизабет Веси, подсунув его под коротковатую ножку. Если же помянуть о стульях… но зачем мне утомлять вас деталями? Стулья делаются для того, чтобы сидеть на них, и достаточно будет просто сказать, что назначению своему отвечали все они до единого; а имелись у них спинки или нет, были ли они с тростниковыми, волосяными или же с камышовыми сиденьями — для совокупности обстоятельств всех последовавших событий сие не имело никакого значения.

   Как всякий приучивший себя к порядку человек,  Джек Джинджер пунктуален был до крайности: и трех минут не прошло после пятого удара курантов Иннер-Темпла, как обед уже расположился весь на столе. И как изголодавшиеся охотники, алчущие вкусить от своей добычи, воссели все всемером за стол мы.

   — Священник средь нас есть? — спросил Джек, занявший место во главе стола.

   — Нет, — ответил я, сидя в конце стола напротив него.

   — Тогда возблагодарим Господа! — сказал Джек и после сих благочестивых слов принялся раздавать истомившемуся голодом собранию политую соусом треску.


   II. НАШ ОБЕД У ДЖЕКА ДЖИНДЖЕРА

   Хронику рыбьих плеч с головами на них сожму я в несколько слов: сверкнув на мгновение, как сверкают в луче уличного фонаря хлопья снега пред падением на водную гладь, исчезли безвозвратно они, — расправились мы с ними по-зверски безжалостно.

   — Подавайте давайте-ка сюда, — возгласил Джек, — свиную ногу!

   Объявилась на столе нога свиная — и второпях покинула его, оставив после визита своего лишь кости; иудейскому обычаю воздерживаться от свинины выказал каждый из нас полнейшее пренебрежение. А минуты спустя, когда искромсана нами была со всех ее сторон подошедшая ноге на смену жареная вырезка, с не меньшей недвусмысленностью заявили мы себя истинными британцами — нашей приверженностью к говядине.
 
   Насыщались мы молча, и в тишине стук ножей о тарелки похож был на громовые удары. Джерри Галлахер — камердинер Джека, а также его лакей, повар, клерк, чистильщик башмаков, адъютант, лазутчик, поверенный, сборщик долгов и охранитель его персоны — трудился как герой, покрывая себя славой и соусами.

   Вскоре заслышались мольбы о напитках, и «половинник» — из геральдически сочетанных «Уитбредом» и «Чемитоном» — поглотили мы с варварской поистине неудержностью.

   — А выпил бы я с удовольствием сейчас, Боб Берк, по бокальчику вина с тобой вместе! — воскликнул Джо Макгилликадди, отирая рот тыльной стороной ладони.

   — С равным удовольствием выпью я, Джо, с тобой, — ответил Боб. — Вино какое выберешь? Догадываюсь, предпочтешь портвейн ты, поскольку других каких-то вин нет сегодня у нас. Но, ты знай, в обстоятельстве таком не вижу я для себя повода пренебречь присущими истинному джентльмену манерами!

   — Портвейн, если вас не затруднит, сэр, — воскликнул Джо, — как говорят дамы из Лимерика, когда замечают, что мужчина бросил вдруг на них взгляд через стол!

   — К дьяволу манеры, правила все… и болтовню вашу о них! — сказал Джек Джинджер, отставляя в сторону кружку, из которой пил «половинник». — Вот — вот он, портвейн! Бутылку по кругу передавайте, и пусть каждый себе сам из нее наливает, в благородных компаниях в правилах такое ныне!

   И портвейн пошел по кругу. Все признали его великолепным, и Энтони Харрисон удостоен был наших единодушных аплодисментов; не исключаю, что ему даже краска бросилась в лицо от всех сказанных на его счет лестных слов, но заметить такого уже никто бы из нас не смог, — поскольку румянец на лице Энтони в те минуты был бы не более броским, чем позолота на изделии из чистого золота.

   Не знаю я, допускают ли сыр в обеденные залы высших кругов Уэст-Энда, однако в самые даже возвышенные обители Темпла двери для него всегда гостеприимно распахнуты.

   — Двойной Глостер, — сказал Джек Джинджер, — отборнейший. В лавке на углу его взял. Бог пусть за него заплатит, потому что я все равно не заплачу, но, поскольку лавочник себя джентльменом выказал, давайте-ка выпьем за его здоровье!

   — И не след мне, быть может, опускать себя поднятием тоста за здоровье лавочника какого-то, — сказал Джо Макгилликадди, хватая в руку дошедшую до него по кругу бутылку, — но… упускать мой черед я не стану!

   И, к чести Джо будь сказано, бокала своего он не пропустил. Затем бросились все штурмом на сыр мы, — и в считанные мгновения пробили в его теле бреши до самого центра — с точностью, какой гордиться бы мог любой инженер-баллистик, направлявший орудия на Сан-Себастьян.

   Вместе с сыром явился на стол и сельдерей — с сыром вместе весь без остатка и удалился он с него. Нет нужды повторять мне все каламбуры, прозвучавших из наших уст над этим каламбурнейшим из всех овощей овощем.

   — Очисти палубу! — дал приказ Джек Джинджер Джерри Галлахеру. — Джентльмены, прошу вас извинить меня… — говорил уже нам он, — но, как видите вы, пирожных здесь у меня нет… пудинга сладкого тоже нет… Мороженое, желе, бланманже и прочие десерты тоже я заказывать не стал…

   — Да и нужды тебе в том не было, Джек! К дьяволу! — к дьяволу десерты все! Презираем мы пустяки такие! — возопили мы. — Но вот виски — по рюмашке его — нет, не презрели б мы сейчас!

   И Джек Джинджер ухватил за горло одну из бутылок Боба Берка. Хлоп! — штопором выдернул он из нее пробку, и «Поттин»* двинулся в круговое по периметру стола путешествие.
   ____________
   * «Поттин» /“Potteen”/ – бренд ирландского виски.

   — Что до меня, — сказал Энтони Харрисон, — я пью эту рюмку, чтобы осадить в утробе моей свинину; пресытился ею сегодня я, и оттого опасаюсь заполучить несварение.

   — Я пью, — сказал Боб Берк, — из того же опасения, но главным образом из-за рыбы!

   — Я пью, — сказал Джо Макгилликадди, — из-за того что в комнате этой очень душно, поскольку день был жарким!

   — Я пью, — сказал Том Меггот, — чтобы согреться, поскольку продрог я сегодня за день!

   — Я пью, — сказал Хампи Харлоу, — потому что погода такая непонятная, что и не придумаешь, чем другим можно было бы заняться!

   — Я пью, — сказал Джек Джинджер, — за компанию с вами всеми!

   — Я же выпью рюмку эту, — сказал я, завершая наш обмен тостами, — просто потому что выпить люблю я!

   — Освободи-ка ты теперь стол, Джерри Галлахер, — крикнул Джек камердинеру, — и после можешь проваливать, куда тебе вздумается! Отдаю я тебе, твоим наследникам и правопреемникам — вот! — все остатки «половинника» в кружках этих всех, от закусок остатки тоже — вот — забирай, ими и пообедаешь… Да… и когда все кости обгрызешь ты, отдай их бедным. Раздача милостыни, знай, множество грехов покрывает. Очищай же давай стол — с тем же тщанием очищай, с каким начищаешь ты мне башмаки, — и проваливай отсюда!

   — Благослови вас Господь, ваша честь, — сказал Джерри Галлахер, убирая со стола остатки обеда, — но… в благословенный этот час… и комар даже… на один даже глаз не окривеет от всего пива, что вот — осталось тут после вас…

   — Болтать прекрати-ка ты! — сказал ему Джек. — Вот тебе два пенса, на них и купишь себе пива… но нет… — продолжил он, вытаскивая пустую руку из кармана брюк, в который совершенно зря он ее сунул, — нет, Джерри, пива ты в долг возьми, где получится, и пусть запишут его там на мой счет.

   — Если они согласятся… — сказал Джерри.

   — Двери с другой стороны закрой!! — рявкнул Джек Джинджер, и Джерри удалился.

   — Этот Джерри, — сказал Джек, — честнейший он… надежнейший, скажу, парень… И первейший в Лондоне дьяволов проходимец он. Но хватит… хватит попусту тратить нам время… Время — это жизнь! Обед доели мы, и время начинать нам вечернюю нашу программу. Давайте-ка, джентльмены, вина выпьем по полному бокалу и докончим поскорее это вино… Где там портвейн еще у нас, подайте бутылку мне!

   И Джек Джинджер, наполнив до краев бокал свой, произнес тост.


   III. НАШИ БЕСЕДЫ У ДЖЕКА ДЖИНДЖЕРА

   Затем придвинули мы стулья свои поближе к столу и изготовились к самым решительным действиям; всякий, бросивший на нас взгляд, понял бы, что нами всеми, как моряками Нельсона перед Трафальгаром, движет в ту минуту чувство до конца исполнить свой долг. Вино — бутылка его за бутылкой — кружилось без задержек вокруг стола, и никто из всей нашей компании не дал промаха; председательствующему не было никакой совсем необходимости напоминать кому-то о правиле наполнять свой бокал до краев и допивать его содержимое до дна.

   Питие вин, замечу я, привычкой нашей не было, предпочитали мы всегда напитки покрепче, нежели сброженный виноградный сок, однако сегодняшний портвейн был поистине превосходным, и языки развязал нам быстро. Боже! с какой же мощью хлынули из глубин душ наших наружу потоки воистину дивных по силе ума излияний! В самом парламенте за месяц целый вряд ли прозвучало дельных речей больше, чем в тот вечер в конторской комнате Джека Джинджера.

   Толковали мы о политике, о литературе, о живописи, о драматургии; толковали о сливках общества и о низах его, об опере, о петушиных боях, — словом, перебрали решительно всё от горних высей и до глубин ада на Сент-Джеймс-стрит. Все до единой статьи из всех последних газет извлечены были нами из памяти и подвергнуты горячему обсуждению.

   В вопросах политики разногласий у нас не было — все как один определяли мы себя консерваторами и бросали вызов радикалам всех классов, рангов и состояний. Мы сожалели о разорении нашей страны и вздыхали по поводу упадка сельского хозяйства. Мы высказывали мнение, что Дон Мигель достоин стать королем Португалии, а Дон Карлос, имей он только храбрость самого что ни на есть ничтожного насекомого, смог бы взойти на испанский трон. Мы слали Луи-Филиппа в место, поминать которое в приличном обществе не принято, и пили за здравие герцогини Берри.

   О российском императоре поспорили мы немного: одни считали, что чересчур он жесток к полякам, другие же, напротив, мягко упрекали его за недостаточную к ним жесткость. Энтони Харрисон, которому однажды во время военной кампании довелось лицезреть великого князя Константина, клятвенно и со слезами на глазах заверял нас, что парень он чертовски замечательный. Леопольда же единодушно объявили мы презренным псом; а Джо Макгилликадди счел весьма уместным сказать несколько лестных слов о принце Оранском, какие, без сомнения, весьма порадовали бы Его Королевское Высочество, если бы только кто-нибудь ему их пересказал, — однако, боюсь я, слова те так и не дошли никогда до его ушей.

   Затем оборотились мы к политике внутренней, — и наголову разбили либералов. Да так, что окажись вдруг лорд Грей в пределах слышимости, немедленно подал бы он в отставку, — не в силах будучи дать отпор громовым раскатам нашего красноречия. Все сто и один Грей канули бы на веки вечные в Лету, утопли бы они пред нами! Жалко, что лорд Брум успел уже заделаться горьким пьяницей, что заметно всякому, кто следит за его последними выступлениями в палате лордов, — не то, заглянув к нам в комнату, вышел бы он из нее, не сомневаюсь, завзятым тори.

   Не оставили мы без скрупулезного разбора ни одного наболевшего вопроса. Одною рукой положили конец мы неурядицам в Ирландии, другою — навели порядок в колониях. Католическую эмансипацию сурово осудили мы; столь же резкому порицанию подвергли и решение обеих палат парламента поддержать двадцатью миллионами фунтов стерлингов зажиревших чернокожих. А открытие торговли с Китаем объявили мы мошенничеством.

   Несомненно, все наши суждения дали бы громадный доход не одному десятку журналов, прояви только редакторы прозорливость их у себя напечатать; и ведь мозгов-то слишком, выдавая их, не напрягали мы совсем! Ни на минуту не прекращали передавать мы друг другу бутылку, — и бодро скакала вкруговую по краю стола она, пока решали мы дела нации.

   Затем послушали мы рассказы Энтони Харрисона о военных кампаниях на Полуострове*; к ним присовокупил он и коронную его историю о том, как обвел он однажды вокруг пальца хозяина таверны в Портсмуте. Джек Джинджер занимал нас повествованиями об авантюрных своих делах в экзотичной Бразилии; и, поскольку фантазия побивает нередко у Джека уважительное отношение к фактам, в истории его приходилось нам раз за разом вносить в уме своем существенные порой поправки.
   ____________
   * „о военных кампаниях на Полуострове“ – речь о военных действиях Великобритании на Пиренейском полуострове в 1-й четверти XIX века в период Наполеоновских войн.

   Боб Берк поведал нам в деталях о дуэли с лейтенантом Брейди из 48-го полка: о том, как пуля его поразила тому жилетный карман, в коем, к счастью для лейтенанта, наличествовала монета в пять шиллингов, — она-то и спасла соперника от верной гибели. От Джо Макгилликадди выслушали мы немало рассказов о конных скачках в Типперэри и о его охоте с Блейзерами в Голуэйе, а Том Меггот дал нам пространный отчет о своих похождениях в Эдинбурге, после чего принялся заверять нас, что  Лондон шотландской столице в подметки не годится; позабавил еще он нас и ворохом остроумных реплик приятелей своих адвокатов, заседающих ныне в парламенте, — джентльменов всех, как нам показалось, с замечательным чувством юмора.

   Я же рассыпал пред компанией нашей все анекдоты Джо Миллера, и если бы смог только старина Джо разорвать свой саван на недалеком от Темпла кладбище в ограде церкви Святого Клемента, немало порадовался бы он тому, как принимались в нашем кругу все собранные им занимательные истории; хотя, скажу правду, выслушивались они у нас нисколько не реже, чем рассказы Харрисона о его военных кампаниях, Джинджера — о бразильских приключениях, Берка — о его дуэли, Макгилликадди — о скачках с прыжками через барьеры, Тома Меггота — о его драках на эдинбургской Хай-стрит; некоторые из рассказчиков, похоже, успели даже уверовать, что во всех байках, которые раз за разом пересказывают они, есть хоть какая-то доля истины.

   — Я вижу… вижу, что портвейна бутылка эта — вот эта — последняя у нас, — сказал Джек Джинджер, — так что самое, пожалуй, время осушить по бокалу из нее за незадачу виноторговца того… который струсил и поскупился выдать Энтони Харрисону полную дюжину их!

   — О, да! — откликнулся Харрисон. — Скряга тот и надувала за вина все свои… что в наличии у него там… поставщикам своим не платит, я это знаю, и половины от выручки за них в своей лавке! За что заслуживает он неколебимо твердого моего решения за портвейн этот деньги ему не отдавать!

   (Свое слово, будьте уверены, Харрисон сдержал: обошелся с продавцом вина он ровно так, как тот того заслуживал).

   Портвейн весь до капли отправлен был нами в конце концов к праотцам, и место его на тронном подиуме занял «Поттин». Три остававшиеся бутылки его употребить решили мы в виде пунша, и компания наша разделилась на две партии по весьма важному вопросу — в чем пунш готовить: в кувшине, как это принято у ирландцев, или же в чаше. Джек Джинджер, который не позабыл моряцких обычаев, и выходец из Глазго Том Меггот предлагали делать его по обыкновению в чаше; к ним присоединился и Хампи Харлоу, объявивший, что в любом дому хозяину старается он не перечить. Ирландцы же — Боб Берк и Джо Макгилликадди — горой стояли за кувшин; их поддержал Энтони Харрисон, ему захотелось отведать такой же точно пунш, какой пил он в пору, когда его полк квартировал в Ирландии. Уступил им и я — из соображений, что никто лучше, чем ирландцы, не может быть знаком с природой и характером «Поттина».

   — Трое нас — но вас четверо! — подвел итог Джек Джинджер. — Решено. Потому, как сказано было нами применительно к парламентской реформе, пусть мы и против, но отныне сие есть закон, и долг наш ему подчиниться. Давай-ка, Боб Берк, пунш готовь тогда ты уж нам! Думаю, лимоны эти найдешь ты хорошими, сахар превосходным, а воду… воду из колодцев Темпла отменной признают не одно уже столетие.

   — Я же поручусь за то, что «Поттин» этот — бесспорно лучший из всех родов виски, что завозились когда-либо в Лондон с Острова Святых, — сказал Боб, принимаясь за дело, какое выполняет он всегда с величайшим мастерством; всякий, кто имеет честь быть с ним знакомым, подтвердит мои слова. Приготовлял напиток он в паре больших синих кувшинов, и, переливая парившую жидкость из сосуда в сосуд, напевал он незнакомую мне балладу о безвозвратной утрате; рефрен в ней —
„Был — и нет его уж, — нету!
Был — и нету! Канул в Лету
Хвост селедочки копченой
Из тарелочки моей!“
— метрическим своим орнаментом побудил нас вспомнить „Стройно-звучные напевы… Абиссинской нежной девы, Певшей в ясной тишине“* в одном из платонических творений Колриджа.
   ____________
   * „Стройно-звучные напевы…“ – перевод К. Бальмонта из С. Колриджа.


   IV. ХАМПИ ХАРЛОУ РАССКАЗЫВАЕТ НАМ ИСТОРИЮ

   Пока готовился пунш, — и после, когда принялся кружить в кувшине он по столу, беседа наша не прерывалась. Однако, наверное, заметили вы, что я и словом не обмолвился об участии в ней одного из наших компаньонов — Хампи Харлоу; дело в том, что почти весь вечер молчал он, задвинутый на задний план блеском речений своих приятелей — великолепных остроумцев и признанных знатоков в самых разнообразных и обширных областях знаний и практик.

   Как вообще этот невзрачный, лишенный каких-либо талантов человечек примкнуть смог во время оно к нашей компании, припомнить уже не могу я. Никто из нас не знал точно, чем он занимается; одни полагали, что торгует он москательными товарами в Сити, другие же подозревали в нем ростовщика из Вест-Энда. Деньги, несомненно, у него водились; пожалуй, это обстоятельство и расположило нас к нему, ибо с давних уже пор привыкли мы все испрашивать у него взаймы некоторые суммы денег, — не настолько, впрочем, значительные, чтобы думать потом о их возврате.

   На вид он был маленьким человечком, тщеславным как павлин, с ссутуленной сильно спиной — приметой, дававшей, казалось нам, право с присущей нашей компании джентльменской прямотой именовать его Горбуном Харлоу.

   В тот вечер вначале пытался он, и не раз, блеснуть хоть чем-то в общей беседе, однако скоро рот свой раскрывать он перестал. Впрочем… нет, рот, припоминаю, все-таки после раскрывал он, но уже в те только моменты, когда ошеломлял его какой-нибудь великолепный пассаж в речениях компаньонов.

   Тем не менее, по мере того как один кувшин на нашем столе сменял другой, Харлоу мало-помалу стал набираться куражу, — и около одиннадцатого часа, в пору, когда раскурили мы сигары, в окружившем нас дымном облаке зазвучал неожиданно скрипучий его дискант:

   «Хамфриз рассказывал мне…»

   Курили мы сигары наши гаванские в полной тишине — словно вожди индейских племен на сходке пред началом переговоров — и слушали долетавшее до наших ушей из туманного шатра, коим окутан был Хампи Харлоу, его повествование. Вещал он удивительно долго, и мы ни разу его не прервали; не слышно было ни звука, кроме голоса Харлоу, пересказывающего историю, которую поведал ему некогда незнакомый нам Хамфриз, да время от времени легкого шороха донышка кувшина по крышке стола, случайного звона стакана и тихих выдохов сигарного дыма.

   Итак, история шла и шла чередом во всей своей полноте, ибо рассказчик старался не упустить в ней ни одной детали. Выказанная же нами в тот час стойкость не имела себе равных со времен битвы при Ватерлоо; с застывшими лицами сидели и сидели мы все, извергая из себя дым и ввергая в себя пунш, пока голос Харлоу продолжал и продолжал звучать.

   Наконец Харлоу рассказ свой закончил, и из наших уст, коими так долго удерживалась в заточении речь, вырвалась разом вавилонская разноголосица. И — гордый чрезвычайно свершенным подвигом своим Харлоу вряд ли догадался, что все горячие наши слова благодарности и одобрения услышал он не столько за рассказанную им историю, сколько за то, что подошла она, в конце концов, к финалу.

   О том, как обращен затем был в пунш принесенный мною ром (по настоянию Джека Джинджера уже в чаше), как Джерри Галлахер, приложив сверхчеловеческие усилия, сумел раздобыть для нас пару сотен устриц, как отправились в конце концов добираться поодиночке мы до своих жилищ, как обнаружил утром я, что личная моя свобода попрана была ночью руками банды деспотов-жандармов, — к вящему всеобщему неудовольствию нашему привыкших частенько пренебрегать всеми установленными для них законом правилами, — как в полицейском суде представлен был я пред очи магистрату и упомянут днем в газетной колонке происшествий, — рассказывают пусть другие историки.


   V. ТАК О ЧЕМ ЖЕ, ЧЕРТ НАС ВОЗЬМИ, РЕЧЬ ШЛА В ТОЙ ИСТОРИИ, КОЮ ВЫСЛУШАЛИ МЫ ВСЕ ИЗ УСТ ХАМПИ ХАРЛОУ НА ОБЕДЕ У ДЖЕКА ДЖИНДЖЕРА?!…

   В три часа пополудни Энтони Харрисон и я сидели у Джека Джинджера и, доедая оставшийся после нашего пиршества сыр, перебирали в памяти события вчерашнего вечера. Наиболее удачные пассажи из искрометных речений наших воскрешались и подавались вновь, вызывая раз за разом взрывы всеобщего смеха, и разговорились так в конце концов мы до самого превосходного расположения духа. Но вот — внезапно Джек Джинджер помрачнел лицом; что-то весьма сильно его озадачило, отчего смолк он и глубоко задумался. «Озаботило тебя, встревожило что-то, Джек?» — с восточным прямодушием спросили мы его. И услышали от него такое мы:

   — Что за историю рассказал нам Горбун Харлоу вчера вечером после одиннадцати? В те, помню я, минуты начал он ее, когда Боб Берк последний с «Поттином» кувшин приготовлял.

   — Со слов «Хамфриз рассказывал мне» начал ее он, — сказал я.

   — Да… Именно так и зачалась сказываться она у него, — подтвердил Энтони Харрисон, пронзая глубоко ножом остаток сырной головы.

   — Предисловие то его и мне запомнилось, — сказал Джек Джинджер, — потому поминать мне о нем не надо… Но что?.. что же именно Хамфриз тот рассказал ему? Не могу припомнить я… Ни за какие посулы — хоть лордом-канцлером пообещай ты меня за то назначить — не вспомню теперь никак!

   Энтони Харрисон и я в похожем были положении: рассказ Хамфриза, пересказанный нам вчера Хампи Харлоу, слуха нашего будто бы вовсе и не коснулся. Отчаянные попытки выискать в закоулках памяти самые хотя бы мизерные его крупицы, успехом у нас всех не увенчались.

   — А вы знаете, о чем мы с Бобом говорили сейчас, когда шли сюда к вам? — прозвучал вдруг в комнате голос Джо Макгилликадди. Оглянувшись, обнаружили мы, что, пока сидели мы в замешательстве и раздумывали, он и Боб Берк успели присоединиться незамеченными к нашей компании.

   Мы признались, что догадаться о содержимом их беседы нам не под силу.

   — Ну, так вот, — продолжил Джо, — говорили мы о той истории, которую Харлоу рассказал нам вчера вечером.

   — Началась она у него со слов «Хамфриз рассказывал мне», — добавил Боб.

   — И вот же, — продолжал Джо, — хоть убей ты нас, но не можем никак мы вспомнить, о чем собственно речь в ней шла — в той его истории!

   — Чудеса! — воскликнули мы. — Какие же все-таки загадки, подумай только, подбрасывать нам иногда способны манифестации разума человеческого!

   И мы принялись размышлять и рассуждать о хрупкости нашей памяти, морализируя в духе, который сделал бы честь доктору Джонсону.

   — Но, может, Том Меггот, — сказал я, — сумеет рассказ тот вспомнить.

   Тщетная надежда! Едва выпорхнуть успели слова мои те «за частокол зубов», проявилась в дверном проеме персона Тома Меггота — с чрез меру красными, заметили мы, глазами; и после расспросов выяснилось, что, кроме каббалистической, — подозревать мы уже стали, — формулы, коей историю свою Харлоу предварил, ему тоже решительно ничего не запомнилось!

   Получивший образование в Эдинбурге Том Меггот привержен немало был тому, что именовал он «метафизикой»; и потому, потерев лоб, воскликнул он:

   — Этот курьезнейший в психологическом аспекте феномен заслуживает, несомненно, серьезной его проработки с целью прояснения! Вот же, у меня как раз полсоверена в наличии есть, — объявил он нам, весьма тем фактом удивив, — и я приглашу Харлоу отужинать со мной в «Рэйнбоу». И промаха не дам — историю ту всю из прохвоста Хампи вытяну я!

   Целесообразность такого его решения сомнению подвергать мы не стали; более того, Энтони Харрисон объявил, что по случаю вечер сегодняшний у него свободен, и потому сможет он тоже не где-нибудь, а в «Рэйнбоу» отужинать.

   Итак, Меггот сумел затащить Харлоу на ужин, а Харрисону удалось понудить приглашенного к оплате счета целиком — к великому утешению половины соверена в кармане Тома. В «Рэйнбоу» просидели втроем они до рассветного часа.

   Утром после завтрака у Джинджера, когда я и пара наших ирландцев принялись подбрасывать полупенсовик, дабы определить, кому из нас идти за элем, объявились, наконец, Харрисон и Меггот; смущение и крайнее недоумение читались явственно на лицах обоих их.

   — Ну же — историю ту свою Хампи Харлоу рассказал вам?! — воскликнули разом мы все.

   — Не стану утверждать я… что этого он не сделал, — пробормотал Меггот. — Как и позавчера — как раз когда часы одиннадцать пробили, и начал нам он ее рассказывать… Со слов начал: «Хамфриз рассказывал мне»…

   — Ну, и что же дальше?

   — Ну-у… вот и все… — сказал Энтони Харрисон. — И пусть меня разжалуют с позором в солдаты, если я солгу, что в памяти моей сохранилось еще хотя б одно словечко!

   — Равно как и в моей… памяти, — добавил Меггот.

   Странность этого необычного приключения произвела на всех нас глубокое впечатление. Потягивая доставленный Джерри Галлахером эль, сидели мы несколько минут в молчании. Дело казалось нам совершенно непостижимым.

   — Да это ж никуда ведь не годится! — воскликнул я в конце концов. — Что ж теперь — впредь проживать нам наши жизни в атмосфере сомнений всех этих… и неопределенности такой всей?! Подброшенную мошенником Харлоу головоломку разгадать мы должны не позже, чем сегодняшним вечером; в противном случае вера наша в самые фундаментальные основы здравого смысла рассыплется вся в прах… — да что там, в основы! — в самих даже себя пропадет совсем она! У меня есть кредит у вдовы на Сент-Мартинс-Лейн, давайте-ка все встретимся там сегодня вечером и попытаемся затянуть туда и Харлоу!

   — Как раз я-то и сумею это сделать, — сказал Энтони Харрисон, — потому что, когда провожал я беднягу парня до дома, договорились мы с ним и сегодня вечером вместе отужинать. Обещаю: к девяти часам у вдовы он объявится!

   На том мы и расстались.

   В девять вечера вся наша компания сидела в маленьком заднем кабинете таверны на Сент-Мартинс-Лейн. Харрисон слово свое сдержал: Хампи Харлоу с собою привел; кроме того, заказал всем нам он роскошный ужин из бараньих почек и свиных сосисок. И вот — опять же около одиннадцати часов — глаза Харлоу оживились, заблистали, он отложил в сторону трубку и пронзительным своим дискантом начал:

   «Хамфриз рассказывал мне…»

   — Есть! — вскрикнули мы все в один голос. — Вперед же, вперед! теперь-то услышим всё мы! главное промаха не дать!..

   — Что… ввиду вы имеете?! — вопросил нас рассказчик, свершив тщедушным тельцем всем своим то действо, какое прославленный мистер Джон Кив именует «вспышкой».

   — Ничего, ничего, — ответили мы, — нам всем, ты поверь, очень, очень хочется послушать эту историю…

   — Я… я понял вас теперь, — сказал нам наш согбенный приятель. — Припоминаю я, что рассказывал уже однажды в вашей компании историю эту… или даже два раза рассказывал… И выставлять в очередной раз себя мишенью для ваших или чьих бы то ни было еще насмешек не намерен я!

   — Не сердись ты, Горбун Харлоу!.. — заговорил Джек Джинджер.

   — Сэр! — выпалил Харлоу. — Я ненавижу прозвища: использование их есть знак низкого ума; и, поскольку ясно мне, что позвали сюда меня для того лишь, чтобы оскорбить, я не стану дальше беспокоить вас моим обществом!

   Высказав такое нам, маленький человечек схватил шляпу свою и зонтик и вышел из кабинета.

   — Обиделся не на шутку, — сказал Джо Макгилликадди, — и бесполезно уже пытаться его вернуть. Жалею, что покинул он нас, а не то сумел бы я заставить его оплатить и сегодняшний этот стол наш.

   Так Харлоу и ушел, чтобы больше не вернуться, и история его так и остается для нас неизвестной. Да, такой же непостижимой, как иероглифические писания древних египтян. Она, конечно, наличествует в неком уголке души Харлоу, но вряд ли уже когда-либо выпущена будет из своего заточения на дневной свет. Мир жить должен без нее; государства и империи рождаться будут, процветать, потом угасать, оставаясь в неведении, о чем же именно тот Хамфриз рассказывал Хампи Харлоу. Таков неизбежный ход событий.

   Я же со своей стороны доволен буду этим вышедшим из-под моего пера точным и достоверным повествованием, если смогу всерьез впечатлить умы моих читателей бренным характером мирских дел — если сумею побудить их задуматься о том, что сама память, самое замечательное и самое, пожалуй, характерное качество человеческого разума угасать начнет неизбежно в нас уже в те сроки, когда другие способности продолжат еще пребывать в действии, — и что, по словам знаменитого Лорда Торговли и Плантаций по имени Джон Локк, подобны, по сути, мы все «гробницам, к которым спешим, на коих медь и мрамор хоть и остаются пока, но изображения испорчены — и надписи стерты навсегда!»

***
Об авторе:
Уильям Мэгинн / William Maginn (1793 – 1842) – знаменитый в 1-й половине XIX века ирландский писатель, литературовед и журналист.

*****
Перевод рассказа Уильям Мэгинна (William Maginn, 1793 – 1842) “A Story without a Tail”. (Published in “Blackwood’s Magazine”, April 1834.)
© Перевод. Олег Александрович, 2026
Иллюстрация: Уильям Мэгинн (1793 – 1842). Портретный рисунок, 1830 г.