Коллекция пересмотр

Пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит —
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

А.С, Пушкин, 1834

Глава 1. Приезд

Октябрь встретил его дождём. Серое небо густо нависло над полями, угрожая излить на землю очередные потоки ледяного дождя, а ветер бесцеремонно гнал по асфальту мокрые листья, нисколько не отдавая должного уважения их почтенному возрасту. Дворники старой «Камри» скребли по стеклу с усталым металлическим визгом. Александр ехал один. На заднем сиденье лежала сумка с вещами, коробка с книгами, ноутбук в потёртом чехле. Больше ничего. Он уже месяц как уехал из Москвы. Развёлся три года назад, детей нет, квартиру сдал, место, где проработал последние годы, теперь занимал кто-то другой. Все это осталось позади, как книга, которую он дочитал до конца и закрыл, чтобы больше не возвращаться. Приятное опьяняющее чувство – свобода. Стоит только открыть замок и выпустить мысль на волю, как сию же минуту ты можешь собраться и унестись вдаль не оглядываясь. Но оступишься – никто не поддержит.
Когда ему позвонили из Наукограда-7 и предложили возглавить коллекцию микроорганизмов, он согласился не раздумывая. Не потому, что был в отчаянном положении — нет, предложений хватало. Просто коллекция микробов была его специализацией. Он привык к ней. Привык, как привыкают к дому, в котором выросли. Дома может быть не все гладко, но это дом. А ещё он надеялся, что в старых фондах найдутся интересные штаммы, со своей историей и характером.
Последние три года Александр доблестно бился с проблемой пассирования штаммов сибирской язвы на культурах клеток. Вместо животных моделей — мышей, кроликов, морских свинок — он хотел использовать клеточные линии. Это этичнее, дешевле, безопаснее и быстрее. Но штаммы упорно не хотели размножаться на фибробластах, на эпителиальных клетках, на макрофагах. Они просто погибали, впадали в стационарную фазу или спорулировали. Александр перепробовал десятки сред, менял температуру, добавлял факторы роста — ничего. Его аспиранты уже начали посмеиваться: «Вы верите в этого зверя?» А он верил. Верил, что сможет подобрать нужные условия. Верил, что уговорит их расти.
В салоне машины было холодно. Он включил печку, но воздух всё равно оставался сырым. Смотря на дорогу — серую ленту асфальта, уходящую в дождь, — Александр подумал о бывшей жене – Лене. Она уже, кажется, вышла замуж за другого, и он искренне был рад за неё. Она была права, когда говорила: «Ты живёшь с бактериями, а не со мной». Он не спорил. Она была права. Человек очень часто не может понять свои желания. С трудом определившись с одним, остальные тускнеют на его фоне, размываются, как песчаная скульптура, омытая волной прилива. Ты уже не видишь их очертаний, но пытаешься подстроить их под рамки, которые будут отвечать общественным устоям. Так он думал о себе. Он пылал страстью к своей работе. Работа не раз обжигала его, разочаровывала, но странная зацикленность заставляла к ней возвращаться. Со временем отношения стали словно мешать. Тяготить. Он не хотел этого, но они стали тем самым размытым песчаным замком. Ответственность перед супругой требовала принятия решения. Они его приняли.
Александр сбросил скорость, когда увидел указатель: «Наукоград-7, 10 км». Дождь усилился, капли барабанили по крыше. Он вспомнил вчерашний звонок из администрации: «Александр Павлович, по прибытии пройдите в административный корпус, кабинет 317. Служба безопасности. Обязательная процедура». Усмехнулся. Ну, конечно. Сначала проверка. Как будто он враг народа, а не биолог, который просто хочет работать.
За бетонным забором с колючей проволокой угадывались четыре корпуса. Один повыше, стеклянно-бетонный, — административный. Три других — типовые панельные пятиэтажки, обшарпанные, с грязными окнами. Они стояли на мокрой земле, в сером тумане, как корабли, выброшенные на берег после долгого плавания. Над проходной висел ржавый герб СССР — серп и молот почти не читались под слоем застывшего времени. Александр остановился у шлагбаума и опустил стекло. Охранник — пожилой мужчина в форме с выцветшими погонами — вышел из будки, не торопясь, сунул голову в салон и окинул его взглядом.
— Ваши документы.
Александр протянул паспорт. Охранник ушёл в будку, долго сверял что-то с бумажным списком, потом позвонил по стационарному телефону. Александр ждал. Дождь моросил в открытое окно, мокрые капли оседали на приборной панели. Через пять минут охранник вернулся, вручил паспорт, кивнул на административный корпус:
— Первый. Третий этаж. Кабинет 317.
Шлагбаум поднялся с протяжным скрипом. Александр заехал на пустую стоянку, заглушил двигатель. Вышел из машины и подставил лицо мелкому дождю. Тишина. Только гул трансформаторной будки слышался где-то за корпусами. Он взял рюкзак и пошёл к административному зданию.
В холле первого этажа было прохладно. Бетонные плиты корпуса словно общались, выдыхая многолетний холод. Пахло казённым мылом и старой бумагой. Линолеум на полу был вытерт до дыр, на стене висели стенды с приказами, датированными двухтысячным годом. Поднимаясь на третий этаж по лестнице, он заметил, что лифт, судя по дате на опечатывающей двери ленте, не работал уже пять лет.
Кабинет 317 оказался небольшой комнатой с одной лампой дневного света, которая мерцала и гудела. Посередине стоял письменный стол, за ним сидел маленький человечек в дешёвом сером костюме. Лет шестидесяти, с острым носом и близко посаженными глазами, которые он щурил, стараясь выглядеть значительным. На столе лежала тонкая папка — личное дело Александра, как он догадался. Интересно, как вся жизнь человека может сводиться к одной тонкой серой папке.
— Сергей Аркадьевич, — представился человечек, не вставая. — Инспектор по режиму. Садитесь.
Александр сел напротив. Сергей Аркадьевич положил руки на стол, сложил пальцы домиком, надул грудь. Поза была явно отработанной — он смотрелся в ней смешно, как воробей, пытающийся изобразить орла. Но широты размаха ему явно не хватало.
— Вы понимаете, Александр Павлович, какие документы вам предстоит подписывать? — начал он с нажимом. — Это не игрушки. Особо опасные патогены. Сибирская язва, мелиоидоз, бруцеллёз. Любая утечка — уголовное дело. Вы отдаёте себе отчёт?
Александр спокойно кивнул:
— Да, конечно, понимаю. У меня пятнадцать лет стажа, из них восемь — работа с возбудителями второй группы опасности.
— В Москве, — уточнил Сергей Аркадьевич. — Это мы знаем. Но здесь не Москва. Здесь режимное учреждение.
Он помолчал, давая словам осесть, и явно наслаждаясь своим «могуществом». Потом открыл папку, полистал бумаги.
— В 2018 году вы ездили в Германию. Кто оплачивал поездку?
— Грант РФФИ, — ответил Александр. — Конференция по бактериологии.
— С кем встречались?
— С коллегами. В списке участников я указал всех. Вы можете проверить.
Сергей Аркадьевич посмотрел на него поверх очков:
— Почему не указали в анкете, что у вас есть знакомые за границей?
Александр чуть приподнял бровь:
— Я указал все официальные контакты. Научные. Других у меня нет.
Человечек помолчал, перелистнул страницу. Потом поднял голову и вдруг сказал, понизив голос до заговорщицкого:
— Мы будем за вами наблюдать. Вы понимаете? Каждое ваше движение. Каждый шаг. Если что-то пойдёт не так, вы будете отвечать по всей строгости.
Александр смотрел на него и думал: «Он правда верит, что я испугаюсь? Какой же он смешной. Жалкий и смешной. И какие такие «Мы»? Мы – Сергей Аркадьевич?». Он не дал улыбке вырваться наружу, но внутри ему стало почти весело. Этот человечек с острым носом и дешёвым костюмом возомнил себя чекистом. У него не было власти, только бумажки и страх, который он пытался передать Александру. Но страх не передавался.
— Сергей Аркадьевич, — сказал Александр ровно, но громко, чтобы развеять нагнетаемое давление — я всё понимаю. Буду работать строго по регламенту. У вас есть ещё вопросы?
Человечек смешался. Он явно ждал другой реакции — испуга, сбивчивости, попыток оправдаться. Но Александр сидел спокойно, смотрел в глаза, и от этого Сергей Аркадьевич съёжился, будто его сдули. Ему это явно не понравилось.
— Можете идти, — буркнул он.
Александр встал, шагнул к столу, протянул руку. Человечек пожал её — вяло, нехотя, холодными влажными пальцами. Александр вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.
«Смешной, — подумал он. — И опасный. Не он лично — его подозрительность. Будет совать нос, проверять, мешаться. Надо держать его на дистанции. Вежливо, но твёрдо».
Он спустился на первый этаж, вышел из административного корпуса и по мокрому асфальту перешёл во второй — микробиологический. Здесь пахло иначе: формалином, старыми журналами, металлом. На втором этаже его встретил длинный коридор с лампами дневного света, половина из которых перегорела. Двери с табличками: «Лаб. № 3 (серодиагностика)», «Лаб. № 4 (санитарная микробиология)», и наконец — «Коллекция микроорганизмов».
Александр набрал нужный код. Дверь щёлкнула и открылась. Он вошёл.
Чистая зона оказалась длинным коридором. Метров десять, не меньше. Ровные белые стены, линолеумный пол, люминесцентные лампы под потолком — те гудели ровно, без перебоев. От коридора в обе стороны отходили несколько дверей. На каждой висела табличка.
Первая слева: «Комната персонала». Вторая слева: «Кабинет заведующего». Справа: «Комната учёта и документации», «Материальная», на остальных – «Кабинет сотрудника».
Чисто. Сухо. Запах хлорки был слабым, привычным, даже будто родным, как из детства. Никакой запущенности — только старость. Мебель семидесятых годов, но ухоженная. Журналы на стеллажах в ровных рядах. Александр подошёл к комнате персонала и заглянул внутрь.
За столами сидели три женщины.
Первая — на вид за семьдесят, среднего роста, худая, с крашеными рыжими волосами. Стрижка ее, кажется, называется «Бобик». Белый халат выстиран, выглажен, манжеты застегнуты. Она сидела прямо, держала перед собой толстый журнал в твёрдой обложке. На носу — старые советские очки в металлической оправе. Левой дужки не было, и очки держались на переносице как пенсне, придерживаясь правой дужкой за правое ухо. Лицо её вызывало улыбку. Взгляд был легким, непосредственным.
Едва Александр переступил порог, она повернулась к нему, приоткрыла рот и взглянула поверх очков, словно оценивая и ожидая.
Рядом с ней суетилась маленькая женщина — лет шестидесяти, в старом халатике, накинутом поверх хирургического костюмчика, и марлевой шапочке набекрень. Она перекладывала бумажки с места на место, что-то бормотала себе под нос, и когда Александр вошёл, всплеснула руками.
— Ой! — воскликнула она звонко. — Ой, вы новый заведующий? А мы вас ждали, ждали! А я Ефросинья Ивановна! Можно Фрося. Я здесь тридцать лет, всё знаю, всё помню, каждый штамм на ощупь…
Она шагнула к нему, протянула руки, и Александр успел заметить, как она задела локтем стакан с канцелярией — тот упал на пол, не разбился, но ручки и карандаши рассыпались по полу. Ефросинья ахнула, засуетилась, бросилась собирать, что-то приговаривая: «Ой, старая, руки-крюки, всё роняю…»
За третьим столом, в углу, сидела девушка лет двадцати пяти. Тёмные распущенные волосы, круглые очки, простой серый свитер под не застёгнутым халатом. Она смотрела в ноутбук, на экране — карта, усыпанная цветными точками. При появлении Александра она подняла глаза, робко улыбнулась, но ничего не сказала.
Александр вошёл в комнату, аккуратно обошёл рассыпанные карандаши, которые Ефросинья уже собирала, и представился:
— Здравствуйте! Александр Павлович, новый заведующий коллекцией. Рад познакомиться.
Александр подошёл к худой женщине в очках-пенсне и протянул руку. Та помедлила секунду, потом вложила в его ладонь тонкие пальцы. Рукопожатие было слабым, почти неощутимым.
— Галина Петровна, — сказала она смущенно. — Ведущий научный сотрудник.
Она встала, чуть наклонив голову и слегка улыбнулась.
Александр повернулся к Ефросинье Ивановне. Та уже выпрямилась, вытерла руки о халат и схватила его ладонь обеими своими — горячими, шершавыми, трясущимися.
— Ефросинья Ивановна! — повторила она. — Я тут, как говорится, правая рука! Всё знаю, всё помню…
— Рад познакомиться, Ефросинья Ивановна. — улыбнулся Александр.
Ефросинья застеснялась, закивала, начала собирать бумаги.
Александр подошёл к девушке. Она встала, поправила очки.
— Катя, — представилась она тихо. — Я аспирантка. Пишу диссертацию по ГИС-картированию почвенных очагов сибирской язвы.
— Интересно, — кивнул Александр. — Обязательно посмотрю вашу работу, когда освоюсь.
Катя робко улыбнулась и села обратно.
Галина Петровна вышла из-за стола.
— Давайте я покажу вам заразную зону, — предложила она, показывая рукой в сторону коридора. — Пройдемте.
Она вышла в коридор, приглашая за собой. Александр пошёл за ней. За спиной он слышал голос Ефросиньи: «Ой, Катенька, новенький-то, вежливый, молодой…» Катя что-то ответила тихо, но слов было не разобрать.


Глава 2. Тайна

Тамбур перед заразной зоной был небольшим — шкафчики для одежды и две двери в душевые: одна для мужчин, вторая для женщин.
— Вы первый мужчина в этой лаборатории за долгое время. — Улыбаясь, заметила Галина Петровна. — К чему я это говорю: мужской душевой уже давно не пользовались. Только Фрося иногда полощет там тряпки. Так что, прежде чем пользоваться, лучше проверить. Если же окажется, что он не работает, подождите пока я не выйду на ту сторону и можете воспользоваться женским. — Галина Петровна кивнула напоследок и зашла в дверь, ведущую в женскую душевую.
Александр поспешил проверить мужскую. Душевая оказалась небольшим помещением, около двух квадратных метров, выложенным кафельной плиткой до уровня глаз. В полу имелся слив, с видневшейся ржавой трубой, над головой располагалась лейка душа — маленькая, из светлого, пожелтевшего от времени, советского пластика. К приятному удивлению, душ работал. Александр провел необходимые гигиенические процедуры и вышел на другую сторону душевой. Оделся в чистый костюм и прошел в следующую комнату, в которой его ожидала Галина Петровна.
— Все работает? — поинтересовалась она.
— Да, спасибо. Даже горячая вода у вас имеется. На прошлом месте работы мы были лишены такой роскоши. Горячую воду давали только в сезон отопления. — Александр решил попробовать начать понемногу сближаться с Галиной Петровной.
 — Ну нет, у нас, конечно, до такого не доходит. Но есть свои нюансы, как у всех, я думаю. Пойдемте дальше.
Они прошли по небольшому коридору, ведущему к месту основного действия. Здесь снова был коридор. Метров десять, с бетонным полом и герметичными дверями. От него отходили четыре двери. Галина Петровна указала на них рукой.
— Хранилище, — сказала она, показывая на одну. — Общее. Все штаммы там. Три рабочие комнаты — для каждого возбудителя отдельно.
Она открыла дверь хранилища. Внутри гудели три низкотемпературных морозильника «Sanyo» — старые, но работали они ровно. На каждом — маркировка: «Bacillus anthracis», «Burkholderia pseudomallei», «Brucella spp.».
— Всего тысяча двадцать четыре штамма, — сказала Галина, перелистывая журнал, который держала в руках. — Двести тридцать — сибирская язва, четыреста пятьдесят — бруцеллёз, триста сорок четыре — мелиоидоз. Паспортизация проведена. Последнее пассирование — 2017 год. Потом финансирование сократили.
— Почему сократили? — поинтересовался Александр.
— Я точно не знаю. — Галина Петровна отвела взгляд и слегка напряглась. — Но ходили слухи, что институт, якобы, выиграл какой-то грант на обустройство нового вивария, так как старый был непригоден. Деньги, кажется, получили, но до нас они не дошли. В итоге нет ни денег, ни вивария.
— В будущем виварий не предвидится? — поинтересовался Александр.
— Сложно сказать. Знаете, мне кажется, это зависит от того, кто сидит на месте директора. Сейчас директор – Титов. Он ничего не делает. Сидит себе, получает зарплату. Его включают в монографии. Но он хотя бы ничего не разрушает. Я имею в виду целенаправленно. — Она развела руками и продолжила. — Если придет директор, который будет заинтересован в коллекции, найдутся и деньги, и возможности. Будет и виварий, будут и нормальные помещения. Но пока мы имеем то, что имеем. Да.
— Ну, тогда моя тема, может быть, придется к месту. — усмехнулся Александр. — Я как раз пытаюсь приучить сибирскую язву к пассированию на клетках. Раз уж вивария пока не предвидится… — Александр хотел и похвастать своей темой, и разделить с Галиной Петровной торжество момента (как удачно ложится его работа на канву их коллекции). Он отогнал от себя воспоминания о неудачных попытках, и пытался сместить фокус повествования в сторону оригинальности своей идеи.
— В самом деле? — восхитилась Галина Петровна и глаза ее загорелись. Очки при этом съехали на кончик носа и перекосились в сторону единственной дужки. Она поправила их нисколько не смутившись. — Это очень интересная идея! И как? Уже есть результаты?
— Да, есть. — Александр откашлялся. — Я нашел тысячу неправильных способов. Осталось найти лишь один: верный способ. — Александр засмеялся. — Это цитата Томаса Эдисона. Да, я три года работаю над этим, но пока, если честно, безрезультатно. Думаю, может использую не те клеточные линии, или не те добавки к среде. Но я не сдаюсь. — Галина Петровна звонко засмеялась. Александр и сам понимал, что говорит с натянутым оптимизмом, но момент ему показался подходящим. К тому же шутка пришлась кстати.
— А вы знаете, Александр Павлович, у нас же тут на третьем этаже есть лаборатория культур клеток. Там очень толковый заведующий – Белозеров. Может быть, вы бы сходили к нему, обсудили вашу идею? Как раз и напишем потом тематику на будущий год. — Галина Петровна уже перешла к обсуждению совместных планов. Это помогло Александру начать расслабляться.
— На третьем этаже? — переспросил Александр. — Над нами?
— Да, только с противоположной стороны. Вы можете ознакомиться с тем какие у них есть клеточные линии и запросить те, что будут нужны. — Она попятилась назад, оборачиваясь по пути, чтобы пройти дальше в само помещение хранилища. — Ну как вы? Пойдете?
— Думаю да. Честно говоря, неожиданно. — удивился Александр.
— Что именно? — не поняла Галина Петровна.
— Да я все про то, что и тематика подходит, и коллекция, и лаборатория клеточных культур есть. Как-то все слишком хорошо складывается… Не сглазить бы. — Александр задумался.
Галина Петровна засмеялась.
— Ну нет уж, все хорошо будет, Александр Павлович. Не переживайте. — подбадривала она. — Так, давайте я покажу вам само хозяйство. — Она открыла первый морозильник с надписью «Burkholderia pseudomallei».
— Вот, штаммы мелиоидоза. — горделиво проговорила она. Приятно было видеть, как уважительно она говорит о своей работе. — Они собраны со всего мира. Страны Африки, Азии, даже латинской Америки есть. Вот эти штаммы. — Она показала пальцем на запечатанную металлическую коробку, расположенную на второй полке морозильника. Печать была интересной: сверху на крышке коробки и снизу на корпусе были налеплены кругляшки пластилина, которые соединяла между собой плотная нить, поверх нити была поставлена личная печать Галины Петровны под номером 471 сверху и снизу на пластилиновых кругляшках. Александр улыбнулся.
— Я скучал по НИИ. — кивнул он на печать.
Галина Петровна проследила за его взглядом.
— Да. А что? Свою функцию выполняет прекрасно. — Начала было объяснять она.
— Нет-нет. Я серьезно. — перебил ее Александр. Он провел пальцами по порыжевшей металлической коробке, которая хранила в себе ампулы со штаммами. Это были не просто штаммы. Это были чьи-то жизни, судьбы, чье-то время, законсервированное в стекле при сверхнизкой температуре. К ним можно было прикоснуться. Александр постоял так еще несколько секунд и постепенно вернулся в реальность. Галина Петровна молчала, давая ему тем самым познакомиться с коллекцией.
— А вы где работали в последнее время? — мягко поинтересовалась она.
— Я работал на кафедре иммунологии в университете. У нас была научно-исследовательская лаборатория, но она была сделана уже по современным образцам бездушных чистых помещений, как на фармацевтических производствах, если вы понимаете, о чем я. — Он устремил взгляд в пустоту.
— Я всю жизнь проработала здесь, Александр Павлович. Ездила, конечно, в командировки, но не видела современных производств. — Галина Петровна явно смутилась. Но Александр не позволил ей развивать это чувство.
— Оно и к лучшему. Поверьте. Возможно потому мы так легко с вами и общаемся, что вас не затронула фармацевтическая промышленность с ее системой качества. —  Александр улыбнулся. Галина Петровна приободрилась и перешла к следующему морозильнику.
— А здесь хранятся возбудители бруцеллеза. — Она положила руку на морозильник и слегка погладила его.
— А следующий – сибирская язва? — Александр махнул рукой в сторону последнего морозильника.
— Да. — подтвердила Галина Петровна. — Хотите его посмотреть?
— Ну, конечно. — сдерживая нахлынувшее предвкушение, Александр подошел ближе.
Галина Петровна открыла последний морозильник. Холод вырвался наружу и коснулся его пальцев. Прикосновение это было словно рука, которая хотела что-то сказать, но не могла, потому что все слова застыли. Александр посмотрел на Галину Петровну. Та улыбалась.
— Теперь они ваши, Александр Павлович. — кивнула она, наблюдая за его реакцией.
Александр стоял неподвижно, рассматривая каждую коробку со штаммами. Они лежали ровными рядами на полках, подписанные, по номерам, ожидая, когда кто-то узнает их. Эти ампулы хранили в себе память об эпидемиях и научных открытиях, сломанных судьбах и торжестве человеческого духа, позволившее обратить ужас, принесенный этими бактериями, в орудие против них же. И законсервировать его здесь. Подлинная история. Не учебники, а это – кусочки стекла, хранящие в себе организмы, некоторые из которых появились задолго до его рождения.
Александр облокотился на стенку морозильника, приходя в себя, и посмотрел на Галину Петровну.
— В каком криопротекторе вы их храните? — поинтересовался он.
— В тридцатипроцентном глицерине. Этому способу уже не одна сотня лет. Но, может быть, вы придумаете новый. Если захотите. — улыбнулась Галина Петровна.
— Пока рано об этом говорить. — подхватил он ее улыбку. — К тому же, он прекрасно себя зарекомендовал. Спасибо, что показали. — Галина Петровна засмущалась.
— Да не за что. Это уж моя обязанность – показать вам хранилище. Вам теперь работать с коллекцией. Вы должны знать, за что отвечаете. — разговор снова перешел в более деловое русло и Александр подумал, что уже можно пытаться брать быка за рога.
— Я бы первым делом хотел ознакомиться с описью всех штаммов. Где могу взять их документы?
— Они у меня, Александр Павлович. Я вам их передам. — Галина Петровна помолчала, закусила губу. — Но вот еще что. В описи приведены не все штаммы. Я знаю, что мы обязаны описывать все, но так сложилось, что наша коллекция хранит некоторые из них без ведома нынешнего руководства. — Она посмотрела на Александра, пытаясь угадать его реакцию.
— Так, подождите. — Александр переваривал услышанное. — Описаны не все штаммы. Руководство об этом не знает. А они знают, что в коллекции имеются неописанные штаммы?
— Нет. Они не знают. Позвольте я вам сейчас объясню. — Галина Петровна засуетилась, окончательно развеивая сложившуюся атмосферу научной идиллии. Она помолчала, поправила очки и, наконец, заговорила – негромко, но твердо, как будто готовилась к этому моменту много лет:
— Это советское наследие. В конце семидесятых — начале восьмидесятых у нас была программа по изучению особо опасных патогенов. Формально — для защиты от биологического оружия. Но штаммы, которые мы изучали, могли быть использованы и как оружие. Их депонировали, описывали, хранили. На случай крайней необходимости.
Она сделала паузу, и Александр услышал, как гудят морозильники в комнате. Галина собралась с мыслями и продолжала:
— Но на самом деле коллекция занималась не только этим. Мы изучали свойства штаммов. Их потенциал. В науке невозможно предсказать, что именно пригодится в будущем. Мы не можем изучить все возможные свойства сейчас. Поэтому мы сохраняли всё, что могло быть полезным. Даже если это выглядело как оружие.
— А потом пришли девяностые, — сказал Александр.
— Да, — кивнула Галина. — Всё изменилось. Власть сменилась, началось сотрудничество с иностранцами. С американцами в том числе, которые проявляли исключительный интерес к нашим коллекциям. И мы — сотрудники коллекции — не хотели выдавать все секреты. Тогда заведующим был Королёв. Мы не знали, кто получит доступ к этой информации. Мы не знали, как её используют.
— Что вы сделали?
— Мы с Королёвым сделали вид, что штаммы уничтожены. — Галина посмотрела ему прямо в глаза. — Составили акты, подписали бумаги, заверили печатями. Информацию о них засекретили. И засекретили так, что её уже никто не мог найти. Но сами штаммы мы сохранили. Они остались в хранилище. Не все, конечно. Часть действительно уничтожили. Но самые важные — остались. Об уничтожении штаммов, естественно, узнало руководство института. Они пришли в бешенство. Фёдор Ильич взял на себя ответственность. Сначала его сняли с должности заведующего, а потом на него завели дело и уволили с позором. Его сердце не выдержало. Он умер от инфаркта спустя несколько месяцев. Хороший был человек. Достойный.
Она замолчала. Александр переваривал услышанное. Перед ним была не просто «загадка коллекции», а тень прошлого, которая тянулась из советских времён. И он теперь был частью этой истории.
— И теперь вы прячете штаммы ото всех? Почему не расскажете нынешнему руководству? Это же подсудное дело! — Александр внутренне не готов был принимать на себя ответственность за то, что может произойти. Он смотрел на нее и ему становилось холоднее.
— А кому рассказывать? Титову? — Она развела руками. — Он и не знает, что это за штаммы. Он знает, что такое правильная отчетность. Им нужно выглядеть удобными перед высшим начальством, правильными. Контролирующими ситуацию. Если бы я сказала им, они бы просто уничтожили все. Без разговоров. Я так не могу. — Галина Петровна сняла очки. — Вы представляете сколько трудов стоило собрать эти штаммы? Я лично ездила в Африку со своим мужем для сбора некоторых из них. Мой муж погиб там из-за этих штаммов. А я теперь должна уничтожить все, что собирали эти люди? Вы этого ждете? Нет, Александр Павлович! — Она замолчала, переводя дух. Ее лицо выражало решимость, а поджатые губы говорили о готовности держать оборону.
Александр закрыл глаза и откинулся спиной к морозильнику. «Что за черт?!» — подумал он про себя. «Только этого не хватало!». Ему бросилась в глаза фраза о погибшем муже Галины Петровны и логичность ее рассуждений на тему действий руководства. Значит штаммы – ее личная история. С одной стороны ему не хочется принимать участие в этой ситуации, с другой – он понимал Галину. Уезжая из Москвы, он надеялся найти тихое, спокойное место, где сможет продолжить заниматься любимым делом. И ему показалось, что он его нашел. До ее рассказа. Он не мог принять решения прямо сейчас. Эмоции тут не помогут. Нужно обдумать все на холодную голову.
— Галина Петровна, ничего я не жду. Просто пытаюсь уложить все в голове. Вы рассказали мне слишком много информации, к которой я был не готов. — он попытался ее успокоить.
— Мы не знаем, что несут в себе эти штаммы. Они могут быть уникальными. Они могут спасти тысячи жизней в будущем, если не миллионы. Их нельзя уничтожать, Александр Павлович. — продолжала она. Александр поразился ее настойчивости. «Она почувствовала во мне слабину? Или что?» — подумал он.
— Галина Петровна, я все понимаю. Подождите. Не давите на меня. Мне нужно все обдумать.
— Вы же теперь заведующий коллекцией. Вы должны отстаивать ее интересы. — не унималась она.
— А почему вы не стали заведующей?! — эта мысль пришла Александру неожиданно, и показалась разумной. — Раз вы все знаете, раз лично собирали эти штаммы, раз принимали участие в подлоге. — Он понимал в глубине себя желание переложить на нее свалившуюся ответственность. Это было бы справедливо. Но в то же время это желание оставляло в нем неприятное осознание собственной слабости. — Почему?
Галина Петровна на мгновение смешалась.
— Да мне вообще повезло, что меня оставили тут работать! После той истории с уничтожением штаммов. В эту лабораторию и так никто не рвется! Где сейчас найдешь специалиста, который умеет работать с особо опасными патогенами? Потому и оставили! Так что о моем заведовании речи вообще не шло. А вы, Александр Павлович, вы давайте не робейте! Это нужная и полезная часть научного наследства. И кто, как ни мы, должен это сохранить, изучить, и внести что-то полезное! Вот и все.
Александр усмехнулся. Давно он не встречал человека, который был бы так упорен в отстаивании своего мнения. «Галина Петровна, конечно, молодец. Крепкий орешек. И ведь нет ни тени сомнения в собственной правоте».
— Галина Петровна, — Александр повысил голос, стараясь, чтобы он звучал тверже. — прошу вас, дайте мне время! Мне нужно все разложить по полочкам у себя в голове. Давайте, может, уже выйдем из заразной зоны? Хочется увидеть дневной свет. Мне нужно подышать. — Ему и правда показалось, что в хранилище не хватает воздуха.
— Александр Павлович, да я все понимаю. Но тут уже ничего не сделаешь. Уже все произошло так, как произошло. Это наша с вами работа. — здесь ее тон начал быть слегка извиняющимся.
Александр ничего не сказал. Он кивнул и пригласил Галину жестом выйти из хранилища.
Галина Петровна опечатала морозильник, плюнув сначала на печать, чтобы та не прилипла к пластилину. Александр покачал головой, улыбнувшись при этом ее непосредственности, и они пошли на выход из заразной зоны.


Глава 3. Решение

Утро следующего дня встретило Александра облаками, сквозь которые нерешительно начал пробиваться солнечный свет. Он проснулся до будильника и лежал несколько минут, глядя сквозь щель между шторами. Тишина. Только часы на кухне тикали ровно и безразлично. Вставать не хотелось, но лежать было хуже. Мысли лезли в голову одна за другой, и он не мог их остановить. Александр поморщился. Он пошел на кухню, открыл холодильник: «Черт подери!» ; холод ударил в лицо – сухой, резкий, с железным привкусом, такой же, как вчера – в хранилище. Есть расхотелось. Он закрыл холодильник, оделся, не глядя в зеркало, взял сумку и вышел.
В институт Александр приехал раньше всех. На проходной взял ключ, расписался в журнале и пошел в лабораторию. Зайдя в кабинет, он бросил сумку на подоконник и перевел взгляд на письменный стол. Тот стоял там же, где и вчера, но почему-то сегодня это место показалось Александру явно неподходящим. Он уперся в него обеими руками и одним рывком передвинул на добрых полметра ближе к окну. Сел на стул. Мысли снова перешли в атаку. Чтобы отбиться от них он решил начать перебирать старые журналы, стоящие на полках его шкафа. Журнал за 1979 год. За 1983. Реферативный журнал. Журнал особо опасных инфекций. Александр полистал его. Остановился на обзорной статье по сибирской язве.
В этот момент послышался щелчок и в дверь лаборатории кто-то зашел. Александр машинально закрыл журнал и положил его обратно на полку.
— Доброе утро! — послышался из коридора звонкий голос Ефросиньи Ивановны. Александр выдохнул и вышел в коридор.
— Доброе утро, Ефросинья Ивановна!
— Александр Павлович, а вы что так рано?
— Да вот, не спалось. Решил пока поудобнее расставить мебель в кабинете. — улыбаясь и словно оправдываясь начал Александр.
— Аа, понятно. А не хотите сделать перерыв на чай? У нас там есть вкусные конфеты. — подмигнула ему Ефросинья и прошла в комнату персонала.
Александр сначала хотел отказаться – он не любил такие посиделки, ему проще было общаться за работой. Но потом подумал, что, наверное, Ефросинья сможет его отвлечь. К тому же можно будет выговориться и скинуть некоторую часть груза с плеч.
— Пожалуй, соблазнюсь конфетами — посмеялся Александр, проходя вслед за Ефросиньей.
Они сели за стол. Ефросинья поставила перед ним кружку с чаем – дымящимся, крепким, почти черным. Рядом положила тарелку с конфетами в блестящих фантиках. Александр заметил на тарелке рыжий ободок, совсем такой же, как на тарелках, которые были в его детстве. От него весело отражались солнечные лучи (окна комнаты персонала выходили на восток) и настроение при этом становилось каким-то по-детски легким.
— Угощайтесь, Александр Павлович! Конфеты хорошие – «Коровка». Мои их просто обожают!
Александр взял одну, повертел в руках, но разворачивать не стал.
— Спасибо, Ефросинья Ивановна. Вы очень добры.
— Добра, да — усмехнулась Ефросинья, садясь напротив. — А еще любопытна. Но не переживайте, я не лезу в душу. Просто, если вижу, что человека что-то гложет – стараюсь выслушать, помочь. Вот. А чай – он и согревает, и разговорить помогает. — Ефросинья расплылась в добродушной улыбке. Она отпила из своей кружки, посмотрела на Александра приглашающим взглядом, но ничего не сказала. Просто ждала.
Александр молчал. Смотрел на чай, на конфету в руке, на свои пальцы, сжимавшие фантик. Потом поднял взгляд на Ефросинью и сказал:
— Ефросинья Ивановна, а вы… вы когда-нибудь оказывались в ситуации, когда знали что-то, о чем лучше бы не знать?
Она хмыкнула, поставила чашку на стол и поправила шапочку.
— Сашенька… ой! — она смутилась и засмеялась. — Александр Павлович, вы уж простите, вы же мне в сыновья годитесь, поэтому я вас так и назвала. Старость не радость.
— Ничего страшного. Не переживайте. — поспешил успокоить ее Александр.
— Ой. Ну хорошо. — Она отпила еще чаю. — Я за столько лет в каких только ситуациях не оказывалась. Я здесь уже тридцать лет работаю. Но вы же не про то спрашиваете. Вы про то, что делать, когда знаешь.
Александр поднял на нее глаза.
— Да.
— А вы скажите, что за знание? Опасное? — она спросила это так спокойно, так по-отечески, как будто речь шла о чем-то обыденном.
Александр помедлил с ответом, подбирая слова.
— Опасное. Если расскажу, пострадают люди. Если не расскажу, тоже могут пострадать люди. Не хочу, чтобы кто-то страдал.
Ефросинья кивнула. Не удивилась, не испугалась. Просто приняла.
— Я так и думала. Вы вчера из заразной зоны вышли сами не свои. И Галина Петровна была бледная. Я сразу поняла, что что-то случилось.
— Да. Она рассказала мне то, что хранила в тайне. И теперь я должен решить, что с этим делать.
— И что? Решили?
Александр усмехнулся – коротко, безрадостно.
— Пока нет.
Ефросинья взяла конфету, развернула и положила в рот. Потом она принялась за фантик – сложила его в несколько раз аккуратной соломинкой и положила в ряд с другими такими же фантиками.
— Знаете, Александр Павлович, у нас в институте всегда было так: начальство – оно как вода, течет туда, где легче. А потом и вовсе утекает в неизвестном направлении. Приходит новое, но все повторяется. А дело – оно как камень. Лежит и ждет, пока его поднимут. Если вы знаете что-то важное – вы его уже подняли. Теперь его не бросить. Оно само не рассосется.
— Я знаю, — сказал он. — Но я не знаю, как поступить правильно.
— А вы попробуйте не решать, а делать. — сказала она. — Решения – они в голове. А дело – оно руками делается. Если вы видите, что нужно сохранить – сохраняйте. Остальное как-нибудь пристроится.
Александр смотрел на нее. Ее слова были простыми, но в них было что-то, что будто помогло сдвинуть груз в нужном направлении.
— Я понял. — сказал он. — Спасибо, Ефросинья Ивановна.
Она улыбнулась и подняла кружку:
— За то, чтобы у вас все получилось! И не бойтесь, Александр Павлович. Мы тут все свои.
Александр посмеялся, поднимая свой бокал. Они чокнулись чаем, и он отпил несколько глотков. Чай был крепким, горьковатым. Но приятное согревающее тепло разлилось от него внутри.
Через несколько минут в лабораторию вошли Катя, а за ней Галина Петровна.
— Доброе утро! — поздоровалась Катя.
— Доброе утро! Здравствуйте, Александр Павлович! — поприветствовала всех Галина Петровна. — Ну как вы сегодня?
— Цвету и пахну, Галина Петровна! — улыбнулся Александр. Он попытался сгладить углы, но все равно чувствовал некоторое напряжение.
Галина Петровна рассмеялась. Она вела себя так, словно ничего не произошло. Но Александр видел в ее взгляде попытки угадать его настроение.
— Чаевничаете, я гляжу, — продолжила она.
— Да, вот, Ефросинья Ивановна угощает вкусными конфетами. Я решил, что мне тоже не мешало бы подсластиться.
— Ой, а у меня вчера приезжала племянница с внучатами и привезли вкусный меренговый рулет. Мы его весь не осилили, и я принесла его сегодня вас угостить. Катя, вы не поможете мне его нарезать? — Галина Петровна вытащила рулет из пакета и положила на стол.
— Да, конечно, — Катя прошла к столу и вынула из ящика нож, начиная нарезать рулет.
Они посидели до начала рабочего дня, вкушая рассыпчатую меренгу, которую запивали крепким чаем, заваренным Ефросиньей. Александр узнал, что Галина Петровна живет одна, в однокомнатной квартире в Научном городке. Так назывался поселок в километре от института, где сотрудникам в советское время выдавали квартиры. Ефросинья Ивановна имеет свой небольшой дом в соседней деревне. У нее есть две дочери. Старшая уже замужем и имеет двоих сыновей. А Катя снимает комнату в общежитии, но приехала она из маленького городка в шести часах езды. Утреннее чаепитие в теплой компании смягчило нервное начало дня. Но неразрешенный вопрос все еще висел над Александром дамокловым мечом.
— Ну что, спасибо всем за компанию, — вставая из-за стола, произнес Александр. — Пойду, продолжу начатое.
Все тоже начали расходиться. Катя помогла Ефросинье составить тарелки и чашки в раковину. Галина Петровна прошла за свое место.
— Катя, можно вас? — позвал ее Александр. — Могу я посмотреть, что у вас сейчас в работе?
— Да, конечно. Сейчас только включу компьютер.
Они вдвоем уселись за Катин стол и начали смотреть ее диссертацию. Катя развернула ноутбук и на экране появилась карта – цветные точки, слои почв, гидрология, границы административных районов. Все было аккуратно, чисто, с подробными легендами. Неблагополучные пункты были отмечены красными точками, сибиреязвенные захоронения – черными. Александр смотрел и видел: она проделала большую работу. Он вспомнил свои первые шаги в науке, такие же старательные, такие же наивные.
— Очень хорошо, — сказал он, не отрываясь от экрана. — А почему здесь не обозначены захоронения?
Он показал на область, в которой было большое скопление неблагополучных пунктов, но не было ни одного захоронения.
— В каких годах здесь были вспышки инфекции? — уточнил он.
— Так, сейчас посмотрим, — Катя нажала на несколько красных точек и появились данные о годах эпизоотий. — В 1904, 1907, 1917 годах. Очагом инфекции явился крупный и мелкий рогатый скот.
— Тогда точно должны быть места захоронения павших животных. В то время еще не было крематориев, и централизованная кремация не проводилась. Скот захоранивали стихийно – закапывали в землю недалеко от поселков.
Катя нахмурилась.
— Я проверяла архивы, но в них нет данных по скотомогильникам в этих областях.
Александр посмотрел на пустоту на карте. Нет данных. А случаи вспышек заболевания есть. Красные точки располагались почти ровными рядами вдоль старых трактов, там, где когда-то гнали скот. Люди жили там, строили дома, растили детей, сажали огороды. И не знали, что ходят по земле, в которой лежат захоронения сибирской язвы.
Он представил, как это бывает. Падеж скота. Срочное захоронение. Никаких карт, никаких актов. Просто яма, лопаты. И тишина. Через двадцать лет о ней забывают. Через пятьдесят – не помнят даже старики. А бактерии ждут. Они могут ждать десятилетиями. Пока кто-то не вскроет грунт и не выпустит их наружу.
Так бывает, когда данные не вносят в отчетность.
Александр перевел взгляд на дверь кабинета Галины Петровны. Она была не закрыта. Сквозь створку виднелся стол и край ее халата. Она сидела там и ждала.
Он подумал о морозильниках. О коробках, которые не числились в описи. О штаммах, которые лежали там десятилетиями – без документов, без учета, без паспортов. И никто не знал, что они там. Никто не знал об их потенциале. Никто не знал об их опасности.
— Спасибо, Катя. — сказал Александр, вставая из-за стола. — Очень сильная работа. Вы молодец. Давайте продолжим в следующий раз.
Катя подняла глаза, хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула.
— Спасибо. Да, конечно.
Александр вышел из-за стола и направился к кабинету Галины Петровны. Его шаги были тихими, но твердыми. Он постучал.
— Да-а? Войдите.
Он вошел внутрь.