Ушел в себя и не вернулся

«Ушёл в себя и не вернулся» — так сказала соседка, когда я спросил про Ивана Петровича. А я ведь только вчера видел его у подъезда: он стоял, смотрел куда-то сквозь двор, будто сквозь годы, и бормотал что-то про «тот самый вечер». Сегодня его дверь закрыта, а из квартиры доносится странный звук — будто кто-то перебирает старые письма. Я толкнул дверь — она поддалась. Внутри было светло, пахло чаем и пылью, на столе лежала записка: «Я там, где меня никто не тронет». А напротив, на стене, висела фотография: Иван Петрович с друзьями у реки, лето, смех, и он такой молодой, будто и не знал ещё, что однажды уйдёт в себя — и не вернётся.
Иван Петрович ушёл в себя. Просто так, без громких слов и прощаний. Он стоял перед зеркалом, смотрел в него — и вдруг словно провалился внутрь, в какую-то тёмную бездну, которая пряталась за собственным отражением.


Он ушёл в себя — туда, где не было ни шума улицы, ни тиканья часов, ни голосов близких. Туда, где кончались все дороги и обрывались все слова. Ушёл — и не вернулся.

В прихожей повисла тишина, такая плотная, будто она сама стала стеной. Через полчаса в дверь постучали — соседка принесла пирог: «Иван Петрович, ты дома? Открой, поболтаем!» Стук отдавался в пустой квартире, как в пустом ведре. Никто не ответил.

Соседка постояла, повздыхала, положила пирог на коврик и ушла. А зеркало в прихожей всё темнело. Сначала оно просто перестало отражать — будто стекло налилось густой серой мглой. Потом по этой мгле поползла тонкая трещина, потом ещё одна, крест-накрест, будто кто-то пытался выбраться изнутри… или, наоборот, не дать чему-то вырваться наружу.
К вечеру в квартиру заглянул племянник. Включил свет, позвал: «Дядя Ваня!» — голос прозвучал жалко, слишком громко для этой тишины. Он обошёл комнаты, потрогал остывший чайник, поднял газету, пробежал глазами по строчкам, будто надеялся найти там объяснение. И наконец остановился перед зеркалом.

И вдруг ему показалось, что в глубине стекла мелькнуло что-то знакомое. Не лицо, нет. Просто тень, похожая на фигуру деда-атамана — строгую, прямую, с тем самым взглядом, который не терпит суеты. А следом — берег Кумы, корзины, брошенные на песок, и отец, молча показывающий: «Смотри, как надо». Всё это пронеслось в зеркале, как обрывки старого кино, и тут же погасло.
Племянник отшатнулся, провёл ладонью по глазам. «Да что ж такое…» — пробормотал он. И в ту же секунду из зеркала донёсся тихий, сухой треск — будто внутри кто-то наступил на сухую ветку.
 Трещина стала шире.

А Ивана Петровича по-прежнему не было. Он ушёл туда, где за каждым отражением прячется ещё одно, и так до бесконечности. Туда, где прошлое не отпускает, а будущее не наступает. Ушёл в себя — и растворился в этих зеркальных коридорах, оставив после себя только тишину, остывший чай и стекло, которое больше не отражает мир.