Живые парни, или А что, поехали? Часть 2

         Рыбалка в Тихой бухте здорово всех зацепила – потом мы не раз говорили о ней, вспоминая как в освещенной солнечными лучами глубине мечется на выбираемой леске серебристый чебак, или иногда подкалывали друг друга на тему, кто сколько съел ухи.

       И даже спустя годы, когда жизнь разбросала нас по разным уголкам, Тихая бухта оставалась тем местом, куда хотелось возвращаться мыслями и сердцем. Тихая бухта была и памятью о хорошем человеке Виталии Васильевиче, в течение короткого времени ставшим нашим общим другом. Видимо, и мы пришлись ко двору – Виталий Васильевич предлагал нам еще на пару дней остаться. К сожалению, с ним наши жизненные пути больше не пересеклись.

        Поздно вечером, когда мы подбирали остатки этого восхитительного рыболовно-пляжного дня, устраиваясь на ночлег, Закорин, получивший после майского восхождения значок «Альпинист СССР», вдруг неожиданно предложил:
        – А не желаете ли, уважаемые путешественники, после отдыха на пляже проявить удаль молодецкую и махнуть через перевал Сары-Булак на казахскую сторону к второму, самому большому и красивому озеру Кёль-Сай? Мне говорили, что красота там необыкновенная. Сейчас светлого времени много, налегке туда и оттуда за день управимся.

       – А что, поехали? – почти одновременно ответили мы, безоговорочно доверяя покорителю горных вершин.
       День, наполненный приятными эмоциями, быстро убаюкал нашу четверку.
Погрузившись в сон в предвкушении новых приключений, я явственно чувствовал ветер, который бодрил, наполняя легкие свежестью. Шаги по каменистой тропе отдавались глухим эхом в звенящей тишине высокогорья. Вдали мерцали снежные пики, обещая испытания, которые мы были готовы преодолеть, чтобы встретиться с манящей, недосягаемой красотой Кёль-Сая.

       Утром, стряхивая остатки сна, я, сомневаясь и опасаясь ответных шуток, поведал друзьям о своих ночных видениях. Но шуток не было, а их лица выражали удивление, поскольку, по признаниям, они видели похожие сны. В воздухе повисла странная тишина, словно сама реальность на миг замерла, не решаясь нарушить эту необъяснимую связь между нами.
       Находчивый Закорин быстро разрядил ситуацию:
       – Совпадение случайное. Не думайте. Маршрут простой, снежных пиков нет, а перевал Сары-Булак всего 3200 м над уровнем моря. Мы сейчас уже на высоте 1600 м.
       После завтрака мы рассказали о продолжении маршрута Виталию Васильевичу. Он одобрил идею:

       – Я много путешествовал и видел много красивых мест, но Кёль-Сай среди них – на первой строчке.
       Мы тепло попрощались с ним и стартовали.
       90 километров до музейно-мемориального комплекса Н. М. Пржевальского мы проехали на одном дыхании. Какие-никакие, но путешественники, и поклониться одному из самых известных русских путешественников мы были просто обязаны.
        На территории комплекса царила тишина. Величественные тянь-шаньские ели, словно в почетном карауле охраняли покой этого места, ставшего последним пристанищем великого исследователя. Сквозь просветы в кронах деревьев пробивались мягкие лучи солнца, создавая атмосферу задумчивости, которую дополняло едва уловимое дыхание озера, особенное здесь, в восточной части Иссык-Куля.

        Мы не спеша подошли к величественному памятнику: бронзовый орел, расправивший крылья над картой Центральной Азии, словно застыл в вечном полете. Глядя на гранитный постамент, невольно ловишь себя на мысли о том, сколько мужества и фанатичной преданности своему делу требовалось, чтобы в те далекие годы, несмотря на тщательную подготовку, отправляться в неизведанные дали, где опасности поджидали на каждом шагу.

        После посещения этого места особенно ясно понимаешь, какой ценой давались открытия XIX века и почему имя Николая Михайловича Пржевальского до сих пор вызывает уважение во всем мире.
       Мы молча шли к выходу по главной аллее мимо огромных елей и каждый из нас думал о чем-то своем.

       В Пржевальске (ныне Каракол), до которого было всего 15 км, заехали на заправку. Время было обеденное. Скучающий заправщик, увидев два ярких мотоцикла, мгновенно ожил – чувствовалось, что здесь таких машин он еще не видел.
       Он вышел из своей будки, небрежно вытирая руки какой-то ветошью, и, не скрывая любопытства, обошел вокруг машин, словно изучая диковинных зверей. Его взгляд задержался на хромированных боках бензобаков, в которых, как в зеркалах, отражалось ослепительное солнце.

        – Чехословацкие? – наконец спросил он, кивнув на эмблемы, и в его голосе прозвучало не столько знание техники, сколько искреннее восхищение перед недосягаемой роскошью. Он разглядывал каждую деталь – от аккуратных спиц на колесах до глубокого вишневого лака, который казался здесь, среди и без того серой обстановки заправки и выгоревших красок, чем-то инопланетным.
Пока бензин медленно перетекал в недра наших «Яв», он начал расспрашивать, откуда мы держим путь и как ведут себя эти европейские красотки на наших дорогах. В его вопросах сквозила тоска человека, привязанного к одному месту, для которого случайная встреча с нами стала маленькой форточкой в совершенно другой, неизвестный мир. Коля и Боб отвечали охотно, чувствуя себя немного героями интервью, а заправщик слушал, прислонившись к колонке, и в его глазах отражалось то самое беспокойное желание сорваться с места, которое недавно погнало нас самих.

        Закорин, стоявший со мной поодаль, не смог удержаться от комментария:
        – Нас здесь встречают с большим воодушевлением, как экипаж «Антилопы-Гну», принимая ее за головную машину автопробега «Москва – Харьков – Москва». Дети били в барабаны, а взрослые угощали обедами и ужинами. Но, к сожалению, такое было только в романе «Золотой теленок» Ильи Ильфа и Евгения Петрова. А пообедать я бы не отказался.
        Гена говорил тихо, но кроме меня его еще кто-то услышал.
        – Парни, я иду обедать. Здесь за углом есть маленькая кафешка, где можно в это время поесть вкуснейших уйгурских мантов. Я всегда хожу туда, когда моя смена.

       За всех, конечно, ответил Закорин.
       – Мы с вами, уважаемый…
       – Фарид. – представился заправщик.
       Коля пригласил Фарида поехать с ним, следом поехал Боб, а мы с Геной пошли пешком. Кафешка действительно была рядом. Когда мы подходили, Фарид с Колиной подстраховкой парковал мотоцикл в тени. В это время, видимо, подошли друзья Фарида и, крайне удивленные увиденным, забросали того вопросами. Фарид, не смущаясь с гордостью провинциала широким жестом руки очертил перед собой пространство и ответил:

       – Это мои друзья из Фрунзе (сейчас Бишкек, примеч. авт.) приехали, и я их пригласил пообедать.
       Приятели Фарида, до этого с любопытством разглядывавшие «Явы», перевели оценивающие взгляды на нашу скромную экипировку. Их лица, еще секунду назад озаренные искренним восхищением перед блеском мотоциклов, теперь вытянулись в немом недоумении. Но Фарид, быстро войдя в роль местного церемониймейстера, пригласил нас войти. Мы с Геной, еще не прочувствовав себя в роли неожиданных столичных визитеров, переглянулись.

        Внутри кафе была вполне аппетитная атмосфера: пахло очень характерным «восточным» сочетанием ароматов, которые рождаются прямо на кухне во время готовки. Мы заняли самый большой стол у окна, и Фарид, окончательно освоившись, принялся командовать парадом, заказав всем манты. Буквально через пять минут мы не только вдыхали эти аппетитные запахи, но и наслаждались этой вкуснятиной. Тонкое, почти прозрачное тесто, едва сдерживающее внутри себя горячий, пряный мясной сок, таяло во рту, заставляя на мгновение забыть обо всем на свете. Фарид, довольно щурясь, попутно рассказывая какую-то историю, но я едва улавливал суть его слов, полностью поглощенный гастрономическим моментом. В этом простеньком кафе время словно замедлило свой бег, подчиняясь неспешному ритму восточной трапезы. За окном суетился город, а здесь, в уютном полумраке, царило какое-то особенное, почти домашнее спокойствие.

       Когда все поели, Фарид, не принимая наших возражений, сказал, что он оплатит общий обед.
       – Несмотря на то, что у вас отличные мотоциклы, вы не похожи на пижонов. Это я сразу понял. Мой брат тоже студент, учится во Фрунзе. Сегодня вы мои гости, а мир тесен.
       Я посмотрел на Закорина и тихо сказал:
       – Гена, ты – пророк.

       Мы вышли на свежий воздух уже друзьями. Коля достал фотоаппарат, чтобы сделать несколько общих снимков. Потом отвез Фарида в сопровождении почетного эскорта Боба к заправке, куда мы с Геной подошли через несколько минут. По пути, отдуваясь, плотненький Закорин сказал:
       – Теперь уж точно после двух дней пассивного отдыха нужно идти на Кёль-Сай.
       Теплое прощание с Фаридом у заправки, записан его домашний адрес, чтобы выслать фотографии, и мы отправились в село Сары-Булак для организации места броска на Кёль-Сай.

       В селе местные нам «на пальцах» рассказали о маршруте. Коля спросил, можно ли за один день дойти до Кёль-Сая и вернуться назад, и ему ответили: «Конечно, можно». И еще, чтобы было ближе, посоветовали подняться к самому крайнему, отдельно стоящему домику, где живет семья животноводов. У них под присмотром можно оставить мотоциклы, а поднявшись по тропе еще выше, на ровном месте, рядом с родником, можно поставить палатку.

       Все получилось так, как нам говорили, а вечером, переварив обеденные манты, мы обошлись легким ужином и рано улеглись с расчетом на ранний подъем. Горовосходитель Закорин протестовал против раннего отбоя, мол, мы налегке запросто уложимся за день, но более рассудительный Коля не доверял оценкам местных, потому что они оценивают не человеческие возможности, а возможности лошадей, поскольку ездят на них.

      Солнце уже ушло за горы, мы поужинали и, беседуя, пили чай. Снизу послышались какие-то непонятные звуки: сначала глухие, а по мере приближения звонкие, металлические. Мы немного напряглись, и вдруг появилась фигура всадника. Щуплый местный житель, склонившись, покачивался в седле. Мы поздоровались с ним по-киргизски, он ответил и остановился. Было понятно, что он немного перебрал.
       – Куда на ночь глядя? – спросил Коля.
       – На стойбище в ущелье Кёль-Сай.
       – Скоро темно будет. Как дорогу найдешь?
       – Он знает. – ответил пьяный всадник, показывая на голову лошади, и поехал дальше.

      Полукомичная ситуация, но мы не стали шутить, понимая, что в этих краях доверие к лошади – не просто слова, а иногда вопрос жизни и смерти.
       – Вот как у них просто, почти как у тебя: мы быстро, налегке, но они здесь живут всю жизнь, а мы в гостях, – сказал Коля и посмотрел на Закорина.
       То ли эмоции дня, то ли еще что-то влияло, но заснули мы поздно. Свежее, ясное утро с высоко поднявшимся солнцем встретило заспанные физиономии путешественников.
       – Если на мотоциклах можно и даже нужно не спешить, то на своих двоих на Кёль-Сай мы уже точно сегодня опоздали, поздно встали, а газовать нельзя, – изрек сложную, но понятную мудрость Коля.

        Однако у Закорина мысль во что бы то ни стало, «хоть в трусах», сбегать на Кёль-Сай засела прочно, и он настойчиво стал нас уговаривать, не жалея красок в описании тех мест. В его голосе звучала не просто настойчивость, а настоящая страсть, которая заразительна и побуждает к действию. Казалось, что даже если мы сейчас откажемся, завтра уже будет поздно, и возможность увидеть Кёль-Сай во всей его красоте ускользнет навсегда. В итоге, несмотря на сомнения, мы почувствовали, как желание увидеть это место перевешивает все доводы разума, и решили, что стоит рискнуть – пусть даже и «в трусах», как он выразился, но обязательно сегодня.

       Закорин был авантюрной натурой, склонной к безрассудным действиям, ради получения сильных эмоций. Мы понимали это, но тем не менее пошли за ним без должной экипировки и не имея полного представления о местности, и только ради необыкновенной красоты горного озера.

       В общем мы быстро собрались, не теряя времени на лишние разговоры, и двинулись в путь. Тропа, ведущая выше родника, оказалась круче, чем казалось с первого взгляда, но шаг за шагом мы набирали высоту, наслаждаясь открывающимися видами. На перевале импульсивный Закорин вдруг проявил бурю эмоций: оказалось, что встретились его обожаемые снежно-белые звездочки эдельвейсов.

        Закорин шел впереди в максимальном, но разумном темпе, периодически оглядываясь, чтобы убедиться, что никто не отстает. Мы понимали, что местные, привыкшие к лошадям, действительно могут недооценивать человеческие возможности, но нам хотелось проверить себя и пройти этот путь своими ногами.
Проходя мимо стойбища, увидели вчерашнего всадника-выпивоху, поздоровались, он ответил, но, видимо, нас не узнал.

       По хорошо натоптанной тропе, идущей вдоль ущелья, мы уверенно шли дальше. Под ярким солнцем зеленые альпийские луга с богатым разнотравьем, многочисленными ручьями и шумящей речкой делали широкое ущелье очень живописным. Воздух был наполнен свежестью и ароматами цветущих растений, а легкий ветерок приносил с собой звуки природы: щебет птиц, стрекот кузнечиков, жужжание пчел и шмелей. Повсюду порхали многочисленные бабочки разных размеров и расцветок, но особое внимание привлекали большие (7-8 см) белые бабочки с темными и красными пятнами, у которых, как сказал Закорин, было оригинальное название: «Аполлон тянь-шаньский». Мы шли, наслаждаясь гармонией окружающего мира, чувствуя умиротворение и радость единения с природой.

       Двигаясь в хорошем темпе, мы легко обогнали большую разнополую туристскую группу, которая буквально тащилась из-за больших рюкзаков. Нам их стало жалко, или, по крайней мере, мы посочувствовали им, но по выражениям их лиц было понятно, что, в свою очередь, нас они посчитали за придурков, а в вежливой форме – легкомысленными чудаками с фотоаппаратами и одним маленьким рюкзаком на четверых. Мы не стали останавливаться, только поздоровались и пожелали удачи.

       Идти было легко: тропа шла на спуск и вскоре привела нас к Верхнему озеру, самому высокогорному и самому маленькому из трех кёльсайских озер. Верхнее озеро образовалось на самой границе двух природных зон – альпийских лугов и ельников, между величественными скалами, на высоте немного ниже 3000 метров над уровнем моря. Ярких пейзажей мы не увидели, и, сделав несколько снимков, устремились к основной цели нашего путешествия.

       Быстро пройдены 3-4 км, и перед нами открылось большое, необыкновенно живописное озеро, зажатое крутыми склонами гор, поросшими величественными тянь-шаньскими елями, сбегающими к самой воде. Напрашивалось метафорическое сравнение: словно чаша из бирюзового хрусталя в ладонях гор.
Зеркальная гладь воды, казалось, вобрала в себя всю синеву высокогорного неба, лишь изредка подергиваясь легкой рябью от дуновения ветра, слетавшего с крутых склонов. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редкими криками птиц.

       Какое-то время мы в полном молчании получали глубокое наслаждение от созерцания величественной красоты природы, вдыхая прохладный воздух с тонким ароматом хвои, который, казалось, можно было пить, как чистейшую родниковую воду. Здесь время утратило свой привычный бег…
       Мы стояли, боясь нарушить этот хрупкий баланс, чувствуя себя лишь случайными гостями в этом оазисе красоты, покоя и скрытой стихии.
       Однако, проза жизни напомнила, что молодые организмы, отмахавшие около 25 км, остро нуждаются в пополнении энергии. Голод, этот неумолимый диктатор, не признавал эстетических компромиссов.

        Заурчал примус «Шмель», и уже через полчаса, устроившись на поваленном стволе вековой ели, мы с разыгравшимся аппетитом поглощали макароны по-флотски с тушенкой. Мы ели медленно, смакуя не столько саму пищу, сколько сам факт этого момента: здесь и сейчас простое блюдо обретало особую ценность, и макароны казались более вкусными, чем манты в Пржевальске. Постепенно усталость начала трансформироваться в приятную, разливающуюся по телу истому. Мы разморенно смотрели, как тени от елей становятся длиннее, и вдруг, с проснувшимся беспокойством, стали понимать, что этот привал – не просто пауза для восстановления сил, а еще и невидимая красная черта времени для старта в обратный путь. Солнце, еще недавно щедро заливавшее лесную поляну янтарным светом, уже ушло от верхней точки, склоняясь к западу.

       Мы переглянулись, и в этом безмолвном обмене взглядами, без вопросов к Закорину, промелькнуло общее осознание: светлое время короче, чем на равнине, а горы не прощают беспечности. Но Закорин быстро снял возникшее напряжение:
      – Нам нужно пять светлых часов, и они у нас есть. Собираемся, делаем несколько снимков и – в путь.

      Но после того, как на вершины гор сели облака и солнце стало светить, словно сквозь матовое стекло, стало заметно свежее. Зная о том, что погода в горах меняется очень быстро, мы максимально ускорились, подгоняемые чувством тревоги. Вскоре заволокло все небо, и первые капли дождя без разбору полетели в четверку авантюристов, чья экипировка оказалась как минимум легкомысленной, если не сказать более грубо. В этот момент насмешливые взгляды туристов с большими рюкзаками вспомнились не как обидный эпизод, а как горькое напоминание о том, что горы не прощают легкомыслия тем, кто приходит к ним без должного почтения.

       Тропа стала мокрой и скользкой, и наша скорость резко упала: приходилось больше думать о безопасности. Гром ударил где-то совсем близко и отозвался гулким эхом с утробным рокотом. Серые облака опустились на склоны, плотно прижимая нас к земле холодным дождем. Тонкие ветровки мгновенно превратились в тяжелую, липкую броню, которая не грела, а лишь вытягивала остатки тепла из разгоряченных тел. Усилившийся ветер крупными каплями больно бил по лицам, заставляя инстинктивно вжимать голову в плечи, а сознание заполняла досада на собственную самоуверенность. Но, как бы то ни было, мы продолжали движение в серой пелене ливня плотной группой, почти след в след, и видели только небольшой отрезок тропы, пока и он не исчез в опустившейся темноте. Закорин остановился и повернулся к нам:

       – Простите, что втянул вас в эту авантюру. А ведь так было здорово вначале. Простите.
       Все молча стояли, переживая момент. Коля снял рюкзачок и стал в нем что-то искать. Через несколько секунд в его руке оказался небольшой фонарик.
       – Случайно оказался. Просто не выложил, когда собирал, а сейчас вспомнил.
       Фонарь работал. Коля повел лучом из стороны в сторону, но свет лишь беспомощно вяз в плотной, почти осязаемой мгле. Однако мир не погас, он только сузился до узкого коридора, которым была тропинка к перевалу.

       Закорин, как приговоренный, опустил голову. Его извинения повисли в воздухе, не находя отклика, да и не требовали его: в такой час слова теряли всякий вес, становясь лишь помехой для поиска пути к спасению.

        Мы шли плотной группой, почти физически ощущая, как горы выталкивают нас, не желая мириться с присутствием чужаков в своих владениях. В этом движении сквозь льющиеся откуда-то сверху холодные потоки было что-то первобытное, заставляющее забыть о вкусе макарон и усталости, оставив лишь одну цель – подняться на перевал, после которого мы были бы уже «дома».

        Мало-помалу, буквально молясь, чтобы не погас фонарик, мы в кромешной тьме по скользкой тропе поднимались к перевалу – так нам подсказывали утренние ощущения и интуиция. Вдруг откуда-то издалека, по ходу движения, сквозь шум дождя послышался крик: «Эй!» Затем он повторился. Закорин изо всех сил крикнул: «Мы – туристы!»

       Прошло несколько минут и перед нами из тьмы в слабом отблеске далекой молнии появился всадник в длиннополом брезентовом плаще. Коля направил на него фонарь, и мы узнали в нем хозяина юрты, стоявшей на седловине перевала
Сары-Булак. С ним мы немного поговорили утром, когда шли на Кель-Сай. Коля повернулся к нам и два или три раза пробежался лучом по нашей мокрой группе. Несмотря на жалкий вид, наши физиономии светились радостью счастливцев, выигравших в лотерею главные призы.

      Не знаю, узнал нас всадник или нет, так же как и то, о чем он думал, глядя на мокрых и грязных, но улыбающихся придурков. Не расспрашивая, он только сказал:
      – Перевал рядом. Идите за мной.

      Его лошадь, видимо, приученная к ночным переходам в горах, вместе с всадником уверенно развернулась на скользкой, узкой тропе, и, если бы не теряющий яркость луч фонаря, они бы, словно призрак, растворились в шумящем проливным дождем мраке. Мы потянулись следом, стараясь не отставать, хотя ноги, налитые свинцовой усталостью, то и дело скользили. Дождь, до этого хлеставший нас, притих и сменился мелкой изморосью. Наконец мы вышли на перевал и оказались у юрты. Хозяин предложил нам остаться до утра, но мы, увидев далеко внизу слабые огоньки человеческого жилья, поблагодарили нашего спасителя и заверили его, что теперь-то уж точно не заблудимся, да и дождь почти прекратился.

      Мы были на душевном подъеме, вырвавшись из лап горной стихии, и, несмотря на усталость, поспешили вниз.
      Наверное, отказавшись переждать непогоду в юрте до утра, мы забыли сказать: «Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить» и сплюнуть через левое плечо, – дождь ливанул с такой силой, что мама не горюй. Двигаясь за тусклым лучом фонарика в направлении мерцающего огонька, мы в 3-4 метрах прошли мимо своей палатки и не заметили ее. 

       Маячивший огонек оказался светящимся окном крайнего домика села, который в кромешной мокрой тьме мы не признали. Вышедшая хозяйка некоторое время рассматривала нас, видимо, не сразу узнав, потом всплеснула руками:
       – Ой, вернулись! Наконец-то. Мы давно уже переживаем за вас.
       И видя наши недоуменные лица, быстро объяснила:
       – Ваши мотоциклы у нас. Крыша навеса стала протекать, и мы переставили их дальше. Переодевайтесь в сухое и заходите.

      Домишко был маленьким, поэтому мы не хотели стеснять хозяев, тем более что палатка была где-то рядом, а ливень перешел в моросящий дождик. Надев накрытые накидками рюкзаки и поблагодарив хозяйку, мы стали подниматься к палатке, пока совсем уж потускневший луч фонарика не уперся в нее.

      Наша радость была беспредельной. Сбросив с себя всю одежду перед палаткой и переодевшись в сухую, мы залезли в спальники, перекусили и мгновенно уснули.
      Утро встретило нас ослепительно ярким солнцем, безоблачным небом и разбросанной перед палаткой мокрой одеждой. Вчерашний сложный букет эмоций, где были и розы, и верблюжья колючка (ее было гораздо больше) не обсуждался, он как-бы уплыл из сознания, по крайней мере на время. Мы вместе с природой чувствовали в себе какое-то обновление и со зверским аппетитом поглощали наши припасы. То ли от насыщения плотным завтраком, то ли довлели вчерашние эмоции, но наступило пресыщение нашим путешествием.

       И вот уже собрана палатка, упакованы рюкзаки. Мы спускаемся к приюту мотоциклов, где Коля с Бобом начинают их предстартовую проверку. Я рассказываю хозяйке о наших вчерашних приключениях, а Закорин с потерянным видом начинает что-то искать. Наконец Коля обратил внимание на бестолковую суету Закорина и спросил:
       – У тебя какие-то проблемы?
       – Да. Каска пропала.
       – Это серьезно. Не найдешь, доедем до ближайшей остановки, и домой поедешь на автобусе. Постарайся вспомнить, где она может быть.

       Но Закорин не вспомнил и не нашел, он придумал такое, что все, включая и хозяйку, хохотали до упаду, когда увидели предмет, который он примерял на голове. Этим предметом оказался наш закопченный котелок с круглым дном, но заполненный травой и накрытой, наверное, для большего комфорта чем-то из одежды.  Чтобы изобретенная каска не свалилась с головы, ее нужно было держать одной рукой за ручку котелка, прижимая к голове.

      Просмеявшийся, Коля, тем не менее щурясь от улыбки сказал:
       – Уважаемый старший лаборант технических наук, ваше изобретение я признаю и снимаю запрет на место в качестве моего пассажира. Однако свою голову в дальнейшем используйте по прямому предназначению в соответствии с выбранной вами специальностью, а не как пугало для гаишников. Да и не льсти своей сообразительности – на восхождении, если потеряешь каску, нет травы, только камни и лед.
       К вечеру мы благополучно вернулись домой, и несколько дней отдыхали от кругосветки вокруг Иссык-Куля.

       P. S. После пробежки на Кель-Сай на нас не было ни единой царапины, и даже никто не чихнул, но это заслуга скорее не наша или нашей уникальности – это в чистом виде была авантюра, и нам в ней просто очень повезло.
      В свое время Мигель де Сервантес писал:
      «Смелость, которая не зиждется на осмотрительности, именуется безрассудством, подвиги же безрассудного скорее должны быть приписаны простой удаче, нежели храбрости».
       В каждом человеке есть зачатки авантюризма, но проявляются они у всех по-разному, о чем в свое время очень метко сказал Михаил Николаевич Задорнов: «Россия – страна, в которой каждый год одних и тех же рыбаков уносит на одной и той же льдине!»