Иваново детство-12. Учительская династия

 Иваново детство
Часть 1. Жил на острове Буяне
Глава 12. Учительская династия

Сборы в школу
Доброе утро в Новом Буянове выдалось прохладным, но солнечным — первые сентябрьские лучи золотили крыши домов, а над огородами ещё висел лёгкий туман. Ваня и Петя, будто два птенца, торопливо застёгивали свои курточки, поправляли лямки ранцев и то и дело поглядывали на часы, висевшие над кухонным шкафом. Мама тихонько улыбалась, завязывая Пете шарф:
— Ну-ка, не торопитесь, а то всё на свете проскочите. Сегодня день особенный. Пусть он запомнится.
Ваня бережно прижимал к груди книгу — «Сказку о царе Салтане» Пушкина, которую он читал всё лето, иногда вслух, чтобы младший брат слушал, а мама кивала, подсказывая трудные слова. Для Вани русский язык был уже почти своим: он понимал, читал, мог ответить на вопрос, но писать пока приходилось медленно, старательно выводя каждую букву, будто прокладывая тропинку через густой лес.
Дорога в школу шла по главной улице, соединявшей Новое Буяново со Старым. По пути ребята встречали соседей, и каждый кивал, желал удачи, а кто-то и шептал старинное чувашское напутствие: «;ул пулчч;!» — пусть дорога будет доброй. Ваня знал: в этот день особенно важно не спешить, смотреть по сторонам и помнить, что каждый шаг — это часть большого пути.

Первый школьный день
Школа, одноэтажное деревянное здание с резными наличниками, стояла на пригорке. Её построили ещё в конце XIX века, и, по рассказам стариков, первый учитель сам выбирал место — там, где ветер поёт особенно ласково, а солнце утром заглядывает в окна. У крыльца их встретила Анна Петровна — строгая, но добрая, с тёплыми глазами и платком, аккуратно повязанным по-чувашски, с вышитым узором по краю.
— Здравствуй, Ваня, здравствуй, Петя! — улыбнулась она, принимая у ребят ранцы и помогая повесить их на крючки. — Вижу, день у вас сегодня важный. Ну, проходите, знакомьтесь с классом.
В классе пахло свежей стружкой, чернилами и тёплым хлебом, который кто-то из мам принёс в корзинке — по старой деревенской традиции, чтобы учебный год был сытым и добрым. Ребята рассаживались, перешёптывались, показывали друг другу тетради и карандаши. Ваня сел рядом с мальчиком по имени Мишши, который тут же шепнул:
— А у нас в семье говорят, что если в первый день в школу взять с собой что-то своё, родное, то весь год будет удачным. Ты что принёс?
Ваня достал книгу.
— Пушкина. Я её летом читал.
Мишши кивнул, будто услышал что-то очень правильное:
— Значит, удача с тобой. У нас в деревне верят, что слово, сказанное от сердца, как зерно: упадёт — и вырастет.
Анна Петровна начала урок с рассказа о том, как раньше учились в деревнях: не было ни парт, ни чернил, а знания передавали старшие — деды и бабушки, рассказывая легенды и сказки, обучая понимать природу и людей. Потом она попросила каждого рассказать что-нибудь о лете. Когда очередь дошла до Вани, он, немного волнуясь, достал «Сказку о царе Салтане» и прочёл небольшой отрывок. Голос его звучал ровно, слова ложились на тишину класса, словно капли дождя на сухую землю. Ребята слушали, затаив дыхание, а Анна Петровна чуть наклонила голову, будто прислушиваясь не только к словам, но и к тому, что стояло за ними.
После чтения Ваня рассказал про Лодку — свою любимую лошадь, про то, как он летом помогал ухаживать за ней, чистил, купал, разговаривал с ней, как с другом. И тут Мишши вспомнил старую чувашскую легенду:
— Говорят, что лошади знают дорогу даже в темноте, потому что слышат голос ветра. А ещё есть поверье: если мальчик с добрым сердцем заботится о лошади, то она может однажды подсказать ему путь, когда сам он заблудится. Это как невидимая ниточка между человеком и землёй.
Петя, сидевший на соседней парте, вдруг поднял руку:
— А я летом помогал бабушке собирать травы. Она говорила, что каждая трава — это письмо от предков: надо только уметь его прочитать.
Анна Петровна улыбнулась:
— Вот видите, сколько мудрости живёт рядом с нами. И школа — это тоже способ научиться читать эти письма: и в книгах, и в природе, и в сердцах друг друга.

Две дороги
На перемене ребята выбежали во двор, где под старым клёном уже собирались в круг, чтобы сыграть в чувашскую игру «;;р-шыв» («Земля и вода») — она учила быть внимательным, быстро думать и помогать товарищу. Ваня смеялся, ловил Петину руку, когда тот чуть не споткнулся, и чувствовал, как день становится шире, наполняется голосами, смехом и тем особенным ощущением, когда ты — часть чего-то большого.
А после уроков, когда солнце уже садилось, окрашивая крыши в тёплый медовый цвет, Ваня и Петя шли домой по главной улице. Мимо проплывали знакомые дворы, слышался лай собак, запах дыма из труб смешивался с ароматом спелых яблок. И вдруг Ваня остановился у поворота, где дорога делилась на две: одна вела в Старое Буяново, другая — в Новое.
— Знаешь, Петя, — тихо сказал он, — сегодня я понял одну вещь. Школа — это как большая дорога. Мы идём по ней вместе, но каждый свой путь узнаёт сам. Главное — не забывать, откуда ты родом.
Петя кивнул, крепко сжимая его руку:
— И не забывать тех, кто идёт рядом.
Дома их ждала мама с горячим чаем и пирогами, а на столе лежала вышитая салфетка с чувашским орнаментом — словно напоминание: каждый узор — это история, которую передают из поколения в поколение. И теперь Ваня знал: его история только начинается.
   
Дорогой гость
Только семья Соловьёвых уселась за стол — на скатерти дымились пироги, в центре стояла миска с густой сметаной, а рядом Ваня положил свою книгу Пушкина, будто хотел, чтобы и она поучаствовала в этом праздничном дне, — как с улицы донёсся звонкий, переливчатый звон: дзинь-дзинь-дзинь! Это колокольчик на тарантасе заливался, будто смеялся от радости.
— Тимофей Терентьевич! — воскликнула Ольга Терентьевна, и лицо её сразу стало светлее, будто солнце заглянуло в избу.
Она первой выбежала на крыльцо, а за ней потянулись все: старшие дочери — Мария, Анна и Евдокия, Ваня с Петей, а Галинка, ухватившись за подол матери, выглядывала из-за юбки, а маленький Сева, лёжа в люльке, тянул ручки, будто хотел дотянуться до гостя прямо с порога.
Тимофей Терентьевич, высокий, с добрыми усталыми глазами и сединой на висках, ловко соскочил с тарантаса, снял шляпу, поклонился по-чувашски — не низко, но с уважением, как кланяются родному дому. И тут же по старой традиции протянул Ольге небольшой глиняный горшочек:
— Сестра, прими от меня мёд с моей пасеки. Пусть в вашем доме будет сладко, пусть дети растут здоровыми, а беды обходят стороной.
Ольга Терентьевна приняла подарок обеими руками — так в чувашских семьях берут дары: не одной, а двумя, показывая, что принимают от всей души.
— Добро пожаловать, брат! Входи в дом, будь гостем дорогим.
В избе Тимофея Терентьевича усадили на почётное место — у красного угла, где висели вышитые полотенца и стояла икона, а рядом положили подушку, чтобы гостю было удобно. На стол поставили всё лучшее: пироги с капустой и с творогом, варёную картошку с укропом, солёные огурцы, а сверху опять поставили мёд — теперь уже в большой миске, чтобы каждый мог попробовать.

Семейный разговор
За обедом разговор шёл неспешно, по-семейному. Тимофей Терентьевич рассказывал, зачем приехал: по школьным делам, поговорить с Анной Петровной о новых учебниках, о том, как лучше учить детей читать и писать, чтобы и чувашский язык не забывали, и русский знали крепко.
А после обеда, когда Сева уснул на руках у матери, а Галинка устроилась рядышком, подложив ладошку под щёчку, Тимофей Терентьевич стал рассказывать детям про свою жизнь. Голос у него был спокойный, ровный, будто он не просто слова говорил, а песню пел.
Он рассказал, как учился на двухгодичных учительских курсах в Ишаках, как потом экстерном окончил семинарию учителей в Казани — это было нелегко, приходилось ночами сидеть над книгами, пока другие отдыхали. Потом  работал учителем в деревне Трёхизба, потом в Эткерской начальной школе.
— Я собирал историю деревень, — продолжал он. — Ходил по дворам, слушал стариков, записывал их рассказы. Ведь у каждого дома есть своя память, и если её не записать, она уйдёт, как вода сквозь пальцы.
Он писал стихи, собирал чувашский фольклор, мифы и предания, бережно складывал их в тетради, чтобы потом передать тем, кто захочет слушать.

Легенда об Эрнепе
И тут он улыбнулся и сказал:
— Хотите, расскажу вам одну легенду? Старики в Тенеево её часто вспоминали.
Дети придвинулись ближе, даже Галинка приоткрыла глаза, будто боялась пропустить хоть слово.
— Давным-давно, когда леса были гуще, а реки шире, жил в наших краях юноша по имени Эрнеп. Он был добрым, но слишком доверчивым. Однажды он пошёл в лес за дровами и встретил там духа леса — Арсури. Тот был хитрым и злым, любил путать тропы, заводить путников в глушь. Арсури сказал Эрнепу: «Покажи мне, какой ты смелый — пройди по тропе, где не ступала нога человека». Эрнеп согласился, не подумав. Тропа становилась всё уже, деревья смыкались над головой, и вскоре он понял, что заблудился.
Но тут на ветку села маленькая птичка — Зорюшка. Она тихо запела, и Эрнеп вдруг услышал в её песне знакомые слова: «Иди туда, где шумит вода, там будет дом». Он пошёл на шум ручья и вскоре вышел к родной деревне. С тех пор люди говорят: если в трудную минуту прислушаться к тихому голосу — тому, что шепчет сердце или поёт маленькая птичка, — он выведет на верную дорогу.
Дети сидели тихо, будто боялись спугнуть эту историю. Ваня подумал о Лодке, о том, как она всегда чует дорогу, даже в темноте, и ему показалось, что легенда про Эрнепа — она и про него тоже.

Проводы
Вечер опустился на деревню мягко, как платок на плечи. Когда пришло время провожать Тимофея Терентьевича, вся семья вышла на крыльцо. Отец, Василий Никитич, протянул ему свёрток:
— Возьми, брат, хлеб из нашей печи да полотенце, вышитое дочерьми. Пусть они хранят тебя в дороге.
Ольга Терентьевна обняла брата:
— Приезжай чаще. Дом без гостя — как печь без огня.
Тимофей Терентьевич поклонился всем по очереди, каждому посмотрел в глаза, будто хотел запомнить этот вечер, этот свет в окнах, этот запах дыма и хлеба.
— Спасибо вам за тепло, — сказал он. — Пусть в вашем доме всегда будет лад, а дети растут умными и добрыми.
Тарантас тронулся, колокольчик снова зазвенел, но теперь его звон был не таким весёлым, а чуть грустным — будто прощался. Ваня стоял, пока тарантас не скрылся за поворотом, и думал, что теперь у него есть ещё одна история, которую он будет хранить в сердце, как хранят самое дорогое.
   
Когда тарантас с Тимофеем Терентьевичем скрылся за поворотом и звон колокольчика растаял в вечернем воздухе, Ваня ещё долго стоял на крыльце, глядя вслед. В доме уже зажгли лампу, и её тёплый свет ложился на дорогу длинной полосой, будто приглашал вернуться в тепло. Но Ваня медлил. Дядины рассказы всё ещё звучали в нём, и ему казалось, что он слышит не один голос, а many — будто все предки разом заговорили, тихо, наперебой, как говорят в большой семье, когда собрались вместе после долгой разлуки.

Учительская династия
От автора. Давайте добавим одну важную нить — родословную, которая проходит через весь рассказ, как вышивка по холсту: узор, который виден не сразу, но без которого полотно теряет смысл.
Тому, кто смотрит на семью Соловьёвых со стороны, может показаться, что это обыкновенная деревенская семья, каких много в Чувашии: отец-работник, мать-хозяйка, дети, огород, лошадь, печка, пироги. Но если приглядеться, если снять верхний слой, как снимают кору с дерева, чтобы увидеть годовые кольца, — откроется картина удивительная. Родословное древо Соловьёвых, ведущее своё начало от Анастасия Фёдорова, которого в деревне звали Назаркки, дало множество ветвей, и почти каждая потянулась к знанию, к книге, к школе. Учителя, писатели, поэты — они росли из этого корня, как дубы из одного жёлудя, и каждый по-своему, но все вместе — служили одному делу: просвещению родного народа.
По линии матушки Ольги Терентьевны шла крепкая учительская порода. Брат её, Тимофей Терентьевич, о котором мы уже знаем, был не просто учителем, а собирателем народной памяти, хранителем чувашского слова — стихи его читали в Янтиково, а легенды, записанные им, передавались из уст в уста, из тетради в тетрадь. Но и Ольга Терентьевна, хотя и не стояла у школьной доски, несла в себе ту же тягу к знанию:  она знала травы и заговоры, она вышивала узоры, в каждом из которых был зашифрован смысл — не просто для красоты, а для памяти, чтобы дети, глядя на них, спрашивали: «А что это значит?» — и учились спрашивать.
По линии отца, Василия Никитича, тянулась другая, но родственная нить. Никитичи тоже ценили грамоту: в их роду были те, кто писал стихи, кто собирал песни, кто учил соседских детей складывать буквы в слова. Василий Никитич и сам, хотя зарабатывал хлеб трудом рук, умел читать и писать, любил книгу и всегда говорил: «Без книги в доме — как без окна: темно».

Евдокия Васильевна Соловьёва
И вот теперь, в этом осеннем вечере тридцать девятого года, когда мир ещё не знал, что стоит на пороге великой беды, в избе Соловьёвых сидела Евдокия, старшая дочь, и при свете лампы перелистывала учебник географии. Она уже окончила семь классов — по тем временам в деревне это было немало, почти как высшее образование сегодня, — и теперь училась на курсах учителей в Янтиково, в том самом месте, где когда-то преподавал её дядя. Евдокия была тихой, но упрямой: если что-то хотела узнать, не отступала, пока не находила ответ. Она могла часами рассматривать карту мира, и глаза у неё горели так, будто она видела не просто очертания материков, а настоящие горы, реки, океаны.
— Дока (так ласково звали Евдокию в семье), ты опять в карты смотришь? — шепнула Анна, склонясь к её плечу.
— А ты знаешь, — ответила Евдокия, не отрывая глаз от страницы, — что есть такая река Амазонка, она такая широкая, что с одного берега другой не видно. Как наше поле, только воды, и тянется она через весь лес, больше, чем все наши леса вместе взятые.
Анна покачала головой, но с восхищением. Она знала: сестра не просто мечтает. Она уже видит этот путь.
От автора. Время шло, и ветви древа Соловьёвых тянулись всё выше. Евдокия станет учителем географии в Мало-Кибечинской школе Чувашии. Она будет рассказывать детям о дальних странах, о вулканах и пустынях, о том, как Земля вращается вокруг Солнца, и глаза у неё будут гореть всё тем же огнём, что и сейчас, в этот вечер, при лампе. А дети её пойдут по той же дороге: станут учителями, передадут знание дальше, как передают эстафету, как передают из рук в руки хлеб за столом.
Сын Тимофея Терентьевича, Вениамин Тимофеевич, тоже станет учителем — и не просто учителем, а директором, причём не одной, а двух школ: сначала Янтиковской, а потом Ишлейской средней. Он будет руководить школами много лет, и его будут помнить как человека, для которого школа была не зданием, а домом — живым, тёплым, где каждый ученик — как родной.
Так от одного корня — от Анастасия Фёдорова, Назаркки — пошла целая учительская династия, и каждый её представитель, сам того не всегда сознавая, нёс в себе зёрнышко, посеянное ещё им: уважение к знанию, любовь к родному слову и веру в то, что книга — это не просто переплетённые листы бумаги, а окно, через которое виден целый мир.

Дорога в жизнь
Ваня вернулся в избу, сел рядом с Евдокией и заглянул в её учебник. На странице была нарисована карта: какие-то линии, точки, названия непонятных мест. Но Евдокия ткнула пальцем в одну точку и сказала:
— Вот тут, Ваня, живёт народ, который, как и мы, любит сказки. Только сказки у них другие.
— А как они называются?
— По-разному. Но сказки у всех одинаковые в одном: в каждой есть добро и зло, и добро всегда побеждает. Как у Пушкина.
Ваня посмотрел на свою книгу, лежавшую на столе, потом на карту, и вдруг подумал, что мир, оказывается, гораздо больше, чем дорога от Нового Буянова до Старого. И что, может быть, когда-нибудь он тоже будет учить кого-нибудь, как дядя Тимофей, как сестра Евдокия, — не потому, что должен, а потому, что иначе не умеет: не делиться тем, что знаешь, для него так же невозможно, как не дышать.
Лампа мигнула, будто подмигнула, и тени на стене качнулись, будто одобряя. Где-то за окном тихо пел сверчок, а в тёплой избе, под вышитыми полотенцами, спал маленький Сева, ничего ещё не зная о мире, который его ждал, — большом, сложном, но полном дорог, и каждая из них начиналась здесь, с этой печки, с этого стола, с этой семьи.

Продолжение следует