Совершенно по Раневской..

Василий вернулся домой с таким видом, будто его не выписывали, а выдавали по амнистии. Он осторожно переступал через коврик у двери, как через минное поле, и всё время прислушивался к собственному телу: не скрипнет ли где-нибудь внутри, не отзовётся ли сердце обиженным стуком.

— Ты идёшь как старый шкаф, — сказала ему жена Лида, забирая из рук пакет с выпиской. — Садись. Чай, суп, тишина и никакого геройства.

— Я не старый шкаф, — обиделся Василий. — Я восстановленный гражданин.

Слово «восстановленный» ему нравилось. В нём слышалось и торжество, и официальность, и намёк на то, что жизнь теперь обязана относиться к нему бережнее. Василий даже купил себе новые домашние тапочки — мягкие, как облако, и такие широкие, будто в них можно было спрятать две тревоги и половину давления.

Первые три дня он был примерным пациентом. Ел всё «по списку», пил лекарства по будильнику и ежедневно, с некоторой гордостью, измерял давление аппаратом, который издавал звуки, похожие на нервный апплодисмент. Лида наблюдала за этим с подозрением.

— Ты слишком бодро выздоравливаешь, — сказала она однажды. — Так бодро выздоравливают только люди, которые уже завтра собираются на дачу с лопатой.

— Я не собираюсь на дачу, — ответил Василий. — Я собираюсь на кухню.

— Это звучит опаснее.

Но однажды утром Василий проснулся с таким ощущением, будто внутри него наконец-то всё встало на место. Голова была ясной, в окне светило солнце, а на подоконнике пылился кактус, который пережил не одну семейную весну. Василий посмотрел на него и решил, что раз кактус столько лет держится без жалоб, то и он не хуже.

Он встал, прошёл на кухню и включил чайник. Затем, подумав, достал из шкафа старый фартук с надписью: «Главный по плите». Фартук был подарком от дочери и надевался раньше только по большим праздникам, когда Василий жарил блины и чувствовал себя почти шеф-поваром.

— Василий, — насторожилась Лида из коридора, — что ты там задумал?

— Завтрак, — гордо сказал он.

— Какой?

— Исторический.

Исторический завтрак начался с того, что Василий решил приготовить омлет. Он считал, что это блюдо вполне подходит для человека, который недавно вышел из борьбы с судьбой: оно простое, достойное и не требует лишних рисков. Однако первый же шаг — разбить яйцо — обернулся маленькой трагедией. Скорлупа полетела в миску, часть — на пол, а часть — в рукав фартука. Омлет был обречён с самого начала.

Лида вошла на кухню, увидела картину и долго молчала.

— Ты уверен, что тебе можно стоять у плиты?

— Не уверен, — признался Василий. — Но очень хочу.

Он сказал это таким тоном, что Лида вдруг рассмеялась. Не потому, что ситуация была особенно смешной, а потому, что в его голосе было что-то упрямое, живое и детское. Как будто человек, недавно заглянувший в неприятную сторону жизни, теперь решил назло всем готовить себе завтрак самостоятельно.

— Ладно, — сказала она, садясь за стол. — Я прослежу.

Дальше события развивались стремительно. Василий решил нарезать хлеб, но нож почему-то скользил так, словно тоже был против раннего подъёма. Потом он вспомнил, что доктор велел избегать спешки, и нарезал хлеб медленно, с таким сосредоточением, будто режет не батон, а судьбу. Лида наблюдала и покачивала головой.

— Ты только не геройствуй, — предупредила она.

— Я не геройствую. Я бытовой.

К обеду Василий уже настолько вошёл в роль, что объявил о намерении сходить в магазин. Лида поставила руки в бока.

— Ты вчера ходил в магазин. Ты взял одну булку и вернулся как после экспедиции на Северный полюс.

— Сегодня я пойду увереннее.

— Ага. И, наверное, дальше.

Но Василий был непреклонен. Он надел куртку, взял список покупок и даже попытался выглядеть человеком, который полностью контролирует ситуацию. В магазине он шёл мимо полок с видом инспектора, проверяющего ассортимент на благо района. В отделе круп его остановила соседка тётя Галя, женщина, которая знала все новости раньше новостей.

— Василий! — всплеснула она руками. — Живой!

— Пока да, — ответил он с достоинством. — Проверяю стабильность.

— Ну и слава богу, — сказала тётя Галя. — Я уж думала, тебя теперь только по лестничной клетке вспоминать будут.

Василий смутился, но тут же выпрямился. Ему нравилось, что окружающие смотрят на него не с жалостью, а с удивлением. Он даже немного расправил плечи и потянулся к банке фасоли, как к призу за личное мужество. И именно в этот момент сверху что-то грохнуло.

На Василия с самой верхней полки медленно, величаво и неотвратимо съехала целая пирамида из коробок с макаронами. Он успел только моргнуть. Макароны посыпались вокруг него, как праздничный салют, а тётя Галя ахнула и закрыла рот ладонью.

Служащий магазина подбежал первым.

— Вы не ушиблись?

Василий посмотрел на свои ботинки, покрытые полосатыми трубочками, и задумчиво ответил:

— Нет. Но, кажется, меня назначили отделом пасты.

И тут тётя Галя не выдержала и засмеялась. За ней засмеялся служащий. Потом засмеялся сам Василий — не громко, а как человек, который вдруг понял, что страшное и смешное в жизни иногда стоят рядом за одной полкой.

Через час Василий сидел дома на кухне, перед ним стоял уже не исторический, а вполне обычный чай, а Лида вынимала из пакета фасоль, хлеб и два йогурта, которые он купил по ошибке вместо кефира.

— И как прошёл поход? — спросила она.

— Успешно, — сказал Василий. — Я вернулся с продуктами и без макарон в позвоночнике.

Лида улыбнулась.

— Вот видишь. Живой, упрямый и смешной.

— Между прочим, — заметил Василий, — это очень полезное сочетание.

Вечером к ним зашла дочь. Она увидела отца, который сидел в кресле с видом человека, победившего не только болезнь, но и магазинную логистику, и долго не могла понять, что с ним случилось — пока Лида не рассказала про макароны.

— Пап, — сказала дочь, смеясь, — ты опять устроил представление?

— Не я, — ответил Василий. — Полки.

Они ещё долго сидели за столом, пили чай и вспоминали самые нелепые семейные истории. И в какой-то момент дочь, смеясь, сказала:

— Знаешь, пап, после всего, что было, ты стал какой-то… очень живучий.

Василий поднял чашку, задумался и важно произнёс:

— Как говорила Фаина Раневская: если больной очень хочет жить, врачи бессильны.

Лида фыркнула.

— Это ты сейчас себя цитируешь?

— Нет, — с невозмутимым видом ответил Василий. — Я просто подытоживаю опыт.

И они снова рассмеялись, потому что в этом доме, где недавно все ходили на цыпочках и говорили шёпотом, вдруг снова поселилось обычное, шумное, упрямое счастье. Не громкое и не торжественное, а самое надёжное — то, которое приходит вместе с чайником, домашним фартуком, неудачным омлетом и человеком, который очень хочет жить.