Соль и спички

Однажды, когда день был настолько прозрачным, что казалось, будто кто-то содрал с неба кожу, Артемий Сергеевич стоял на гравийной парковой дорожке и смотрел на свои руки. Ему казалось, что он собран из чужих запчастей по ошибке: ноги немного жмут в плечах, а голова откручена на пол-оборота.

На ещё зелёной поляне, под Старой Яблоней сидел Учитель и пересыпал из одной ладони в другую горсть мелких камешков, которыми были посыпаны аллеи.

Вселенная сидела тут же, прислонившись спиной к стволу дерева, и пыталась развязать узелок на какой-то нитке, но пальцы её не слушались. Выглядела она как уставшая уборщица после ночной смены.

Пахло пылью и сладковатой гнильцой — так пахнет осень, когда ей надоедает притворяться красивой.

Артемий Сергеевич сошел с дорожки на траву. Гравий перестал хрустеть, и наступила оглушительная тишина.

— Мне кажется, я — это просто дырка от бублика, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Внутри так гулко...

— Это потому, что тебя забыли посолить при рождении, — хрипло ответил Учитель, перестав сыпать камешки. Помолчав минуту и догадавшись, что остальным сказать нечего, Учитель изрёк:

— В самом начале была только Неведомая Херня. Не бог, не свет — просто чистое отсутствие определенности. Такая густая жижа, где нельзя отличить вход от выдоха.

— И когда этой жиже захотелось почесаться, — добавила Старая Яблоня, — случился первый сбой любопытства. А поскольку ни рук, ни глаз тогда вообще никаких не было, Неведомая Херня раскололась на миллиарды осколков. Так мы все здесь и оказались.

— Мы — осколки? — уточнил Артемий Сергеевич.

— Мы — нервные окончания, — фыркнула Вселенная, наконец справившись с узлом. — Неведомая Херня смотрит через нас свой собственный сон. Но проблема в том, что каждому нерву очень щекотно. Поэтому мозг постоянно дорисовывает реальность по памяти.

— Так? — спросил Артемий Сергеевич и пнул камешек. Тот полетел, было, в сторону Учителя, но передумал и превратился в спичечный коробок.

Учитель улыбнулся:
— Приблизительно. Пленка реальности должна рваться. Когда ты сходишь с ума или видишь настоящее искусство — шаблон ломается. В эту секунду сквозь синюю краску неба проступает настоящая текстура — та самая Неведомая Херня. Вот тут-то и начинается кайф.

— Золотые слова, — вздохнула Вселенная.

— Что будет, когда рисунок проявится окончательно, во всём возможном объёме? — прошептал Артемий Сергеевич.

— Пик понимания, — сказал Учитель. — Все осознающие субъекты одновременно поймут всё до конца. Границы исчезнут. «Я» растворится. Неведомая Херня снова станет Одной, но ровно на одно мгновение.

— Звучит как смерть от скуки, — заметила Яблоня.

— Именно, — кивнула Вселенная. — Поэтому как только Неведомая Херня поймет, что ей невыносимо, случится новый случайный сбой. Новое любопытство. Она опять разорвет себя на куски, чтобы начать новую игру. Ей просто нравится процесс разрывания.

— А смысл? - грустно спросил Артемий Сергеевич и посмотрел на свои руки. Они больше не казались чужими.

— Смысл генерируется прямо сейчас, пока этот гравий хрустит под твоим ботинком, — ответил Учитель. — Ты — это способ, которым Неведомая Херня на краткий миг обретает глаза, чтобы посмотреть на свое опухшее спросонья лицо. Кстати, у тебя шнурок развязался. Не дай мирозданию споткнуться о само себя.

Артемий Сергеевич наклонился, чтобы завязать шнурок. Когда он выпрямился, Вселенной и Учителя рядом уже не было. Только Старая Яблоня задумчиво жевала облака, а на дорожке одиноко лежал пустой спичечный коробок.