Первое сентября

Первое сентября началось у меня, как и положено первому сентября, — с ощущения, что весь мир уже бодрствует, а я ещё нет. Будильник звенел настойчиво, будто лично знал, что сегодня мне нужно быть особенно собранным и особенно красивым. Я открыл один глаз, потом второй, посмотрел в потолок и сразу понял: день будет педагогический. То есть сложный, с оттенком трагикомедии.

В квартире стояла утренняя тишина, какая бывает только в те минуты, когда всё уже почти испортилось, но ещё не окончательно. Я пошёл на кухню, поставил чайник и заодно решил погладить рубашку — в конце концов, учитель на линейке должен выглядеть как человек, который держит учебный процесс в руках, а не как тот, у кого процесс уже давно убежал в соседний район.

Утюг, видимо, считал иначе. Стоило мне отвлечься на телефон, как из комнаты донёсся подозрительный запах. Не тот, что обещает уют и новый школьный год, а тот, который сообщает: «Поздравляю, вы только что приобрели опыт». Я влетел обратно и увидел, что на рубашке появилось маленькое, но очень уверенное тёмное пятно. Не катастрофа, конечно. Но и не украшение.

— Ну, здравствуй, 1 сентября, — сказал я утюгу, будто он был не бытовым прибором, а упрямым коллегой.

Затем я открыл холодильник и обнаружил там пустоту, приправленную надеждой. Молоко закончилось. Совсем. А без молока мой кофе — это просто тёплая идея, причём довольно грустная. Я постоял перед полками так, словно они могли внезапно передумать и наполниться. Не передумали.

Кофе всё же сварил — из упрямства и педагогического опыта. Пить его было можно только под лозунгом «всё преодолимо». Я сделал глоток, поморщился и решил, что настоящего учителя такими мелочами не сломить. Хотя желание немедленно лечь обратно под одеяло стало почти философским.

Потом начались поиски обуви, ключей, кейса с флешками, зарядки, собственного терпения. Ключи нашлись в кармане брюк, кейс — в сумке, зарядка — под газетой, а терпение, как выяснилось, я, вероятно, забыл купить заранее. Но с этим уже ничего нельзя было поделать: первый звонок не ждал.

Я выехал к гимназии на велосипеде — потому что в этот день всё должно было складываться на скорости, а не в пробках. Утро было свежим, прохладным, и посёлок ехал навстречу первому сентября так, как умеет только посёлок в первый учебный день: кто-то нес букет, кто-то тащил первоклассника за руку, кто-то с выражением лица человека, примирившегося с неизбежным, искал парковку.

Я крутил педали и мысленно повторял: «Ровно, спокойно, достойно. Ты учитель. Ты пример. Ты опора. Ты человек, который сегодня должен излучать уверенность». И всё было почти хорошо, пока я не почувствовал что-то странное в обуви.

Сначала это было лёгкое сомнение. Потом — нарастающее раздражение. Потом — чувство, что обе ноги участвуют в каком-то отдельном спектакле, не согласованном со мной. Я притормозил у обочины, посмотрел вниз и на секунду перестал дышать.

Туфли были разные.

Не просто «чуть-чуть не похожи». Не «одна темнее другой». А именно разные, как два человека, которые случайно оказались в одном подъезде и теперь вынуждены жить вместе. Одна туфля была классическая, строгая, почти торжественная. Вторая — из другой пары, тоже чёрная, но с заметно иным характером. Они даже, казалось, смотрели в разные стороны.

Я несколько секунд молча созерцал собственную обувь, а потом засмеялся так, что велосипед чуть не упал. Видимо, нервная система решила: если уж утро началось с утюга и молока, то теперь пора переходить к высокой комедии.

— Отлично, — сказал я вслух. — Учитель года, не иначе.

Путь домой показался особенно коротким, потому что смеяться и злиться одновременно — занятие энергозатратное. По дороге я то и дело опускал взгляд на туфли и снова не верил глазам. Каким образом я вообще это надел? И главное — как не заметил? Впрочем, в такие дни человек может выйти из дома с разными туфлями, с зонтом в руке и уверенностью, что всё под контролем.

У автовокзала я уже почти смирился со своей судьбой, но тут увидел директора гимназии. Он шёл мне навстречу с видом человека, у которого в этот момент всё по расписанию: торжественная линейка, поздравление, цветы, важный взгляд и та самая директорская осанка, которая заставляет даже самый шумный коридор на секунду вести себя прилично.

Он остановился, посмотрел на меня, потом на велосипед, потом снова на меня.

— С первым сентября, — сказал он. — Вы рано.

— А я, — ответил я, — ещё и оригинально.

И рассказал ему про утюг, про молоко, про кофе без молока, про велосипед и, наконец, про туфли. Директор слушал очень серьёзно, с тем выражением лица, которое обычно бывает у людей, когда они пытаются не выдать, что им смешно. Потом его выдержка треснула.

Он сначала хмыкнул, потом коротко рассмеялся, потом уже и вовсе засмеялся как человек, который неожиданно вспомнил что-то очень близкое и смешное про самого себя. Я тоже рассмеялся ещё сильнее. И стояли мы с ним у вокзала, два взрослых человека, оба вроде бы при должностях, оба при галстуках, а в голове у нас было одно и то же: ну надо же, каков праздник.

— Возвращайтесь, — сказал директор, когда мы наконец успокоились. — Это начало учебного года, а у вас уже отличный материал для классного часа.

— Если только первый урок не у меня, — ответил я.

— Тогда тем более.

Я поехал обратно домой уже спокойнее. Странным образом после этого короткого разговора всё случившееся перестало казаться досадой и стало походить на хороший рассказ, который непременно нужно кому-нибудь пересказать. В конце концов, не каждый год 1 сентября начинается с пригоревшего утюга, пустого холодильника, разношёрстной обуви и смеха с директором у школьных ворот.

Когда я всё-таки добрался до гимназии, переобулся, привёл себя в порядок и вышел к детям, они встретили меня так, словно ничего удивительного со мной с утра и не происходило. А я посмотрел на их праздничные лица, на букеты, на свежие ранцы, на родителей, которые старались выглядеть не менее собранными, чем учителя, и подумал, что, пожалуй, это и есть настоящее первое сентября — немного суеты, немного паники, немного смеха и очень много надежды.

А кофе я потом всё-таки выпил. С молоком, конечно на работе. Но уже с таким чувством юмора, что он показался особенно вкусным.