Не делайте детей наследниками наших войн

 Не делайте детей наследниками наших войн

**Александр Аит**
**Цфат, Израиль**
**На пороге 5787 года**

Когда заканчивается год, принято подводить итоги.
В Израиле  скоро Новый Год

Государства подсчитывают победы и поражения. Генералы изучают карты. Политики перечисляют достижения. Экономисты сводят цифры. Журналисты вспоминают главные события.

Но существует и другой итог года — тот, который невозможно выразить статистикой.

Сколько детей за этот год научились различать звук ракеты и работу системы противовоздушной обороны?

Сколько детей узнали, что такое бомбоубежище, раньше, чем научились читать?

Сколько увидели разрушенный дом?

Сколько потеряли отца, мать, брата, сестру?

Сколько перестали спать без света?

Сколько нарисовали войну, хотя должны были рисовать солнце, море, деревья и свой дом?

И сколько детей сегодня растут с мыслью, что где-то существует другой ребёнок, которого необходимо ненавидеть?

Вот самый страшный итог любого военного года.

Не количество разрушенных зданий.

Не километры занятой территории.

Не число выпущенных ракет.

Самое страшное — это ненависть, переданная детям по наследству.

## Наследство взрослых

Ребёнок не рождается с картой политических границ в руках.

Он не знает названий партий, военных блоков и идеологий. Он не разбирается в исторических спорах. Он не понимает, почему один народ считает себя правым, а другой — униженным и обманутым.

В первые годы жизни ребёнку нужны простые вещи: голос матери, присутствие отца, безопасность дома, кусок хлеба, тёплое одеяло и уверенность, что утром он проснётся.

Но мы, взрослые, очень рано начинаем вкладывать в детские руки своё тяжёлое наследство.

Мы объясняем детям, кого следует бояться.

Кого нельзя слушать.

Чей язык неправильный.

Чья вера опасна.

Чья кровь якобы хуже нашей.

Мы передаём им старые обиды так, будто это фамильные драгоценности.

Рассказываем о своих поражениях, но редко — о собственных ошибках. Учим помнить преступления другой стороны, но стараемся не вспоминать о том, что совершали сами.

Так история перестаёт быть памятью и превращается в оружейный склад.

А ребёнок получает ключи от этого склада раньше, чем успевает понять цену человеческой жизни.

## Детство под сиреной

Я живу в Израиле.

Здесь сирена — не отвлечённое слово. Здесь она врывается в ночь, заставляет людей вскакивать с постелей, брать детей на руки и спускаться в укрытие.

Взрослый ещё способен объяснить себе происходящее: угроза, война, ответный удар, безопасность государства.

Ребёнок не мыслит такими категориями.

Для него есть только ночь, испуганные лица взрослых, грохот в небе и ощущение, что привычный мир внезапно перестал быть надёжным.

Но дети страдают не только в Израиле.

Страдают дети Газы, Украины, России, Донбасса, Сирии, Ливана, Йемена, Судана и других мест, названия которых появляются в новостях лишь тогда, когда число погибших становится достаточно большим.

У детей разные языки.

Разные молитвы.

Разные имена.

Но страх у них одинаковый.

Одинаково дрожат детские руки.

Одинаково ребёнок зовёт мать.

Одинаково страшно ему смотреть на пустое место, где ещё вчера стоял его дом.

Детская слеза не имеет национальности.

У детского крика нет политической принадлежности.

Мёртвого ребёнка невозможно разделить на «нашего» и «чужого». Это разделение существует только в сознании взрослых, которые даже смерть научились использовать в собственной борьбе.

## Война продолжается после войны

Однажды стрельба заканчивается.

Подписываются соглашения. Замолкают орудия. Политики пожимают друг другу руки. На картах появляются новые линии. Разрушенные улицы начинают восстанавливать.

Но война не заканчивается в тот день, когда перестают стрелять.

Она остаётся внутри людей.

Она живёт в памяти ребёнка, который видел смерть.

В тревоге матери, вздрагивающей от резкого звука.

В молчании вернувшегося солдата.

В семейной фотографии человека, который больше никогда не войдёт в дом.

Война может десятилетиями продолжаться в языке.

В домашних разговорах.

В школьных учебниках.

В памятниках, поставленных не ради памяти, а ради новой мобилизации ненависти.

Если ребёнку каждый день рассказывать, что его сосед — потомственный враг, через двадцать лет этот ребёнок снова возьмёт оружие.

Он будет уверен, что принял решение самостоятельно.

Но на самом деле решение за него приняли задолго до его рождения.

Ему заранее объяснили, кого ненавидеть.

Заранее подготовили образ врага.

Заранее вложили в сознание чужую боль, не научив замечать боль другого.

Так войны получают бессмертие.

Погибают солдаты, уходят президенты, меняются флаги и названия государств, а ненависть продолжает жить — уже в следующем поколении.

## Память не должна становиться приговором

Я не призываю забыть прошлое.

Забытое преступление может повториться.

Народ, потерявший память, становится беззащитным перед ложью. Мы обязаны помнить погибших. Обязаны знать историю. Обязаны называть зло злом.

Но между памятью и наследственной ненавистью существует огромная разница.

Память говорит:

«Это произошло. Мы не позволим этому повториться».

Ненависть говорит:

«Это совершили их предки, поэтому их дети тоже виноваты».

Память защищает будущее.

Ненависть отравляет его.

Сын не обязан отвечать за преступление отца, которого он даже не знал. Девочка не должна родиться виноватой только потому, что появилась на свет по другую сторону границы.

Ни один ребёнок не выбирал историю своего народа.

Не он начинал войну.

Не он подписывал приказы.

Не он чертил границы.

Не он создавал идеологии, оправдывающие убийство.

Почему же именно дети чаще всего расплачиваются за решения взрослых?

## Самая удобная жестокость

Война упрощает мышление.

Она требует разделить мир на две части: здесь находятся люди, а там — враги.

Если признать, что на другой стороне тоже живут матери, старики и дети, убивать становится труднее. Поэтому пропаганда прежде всего лишает противника человеческого лица.

Нам показывают не человека, а обозначение.

Не погибшую семью, а «сопутствующий ущерб».

Не разрушенный дом, а «поражённый объект».

Не детский страх, а «информационную манипуляцию противника».

Язык начинает скрывать то, что совесть ещё способна увидеть.

Но как бы ни называли разрушение кабинетные люди, ребёнок под обломками не становится менее живым.

И если мы сочувствуем только своим детям, а чужих считаем допустимой ценой, значит, мы защищаем не детство. Мы защищаем собственную принадлежность к стороне конфликта.

Настоящая нравственная граница проходит не между народами и государствами.

Она проходит между теми, кто сохраняет в себе человека, и теми, кто научился оправдывать любую жестокость правильным флагом.

## Мы слишком часто говорим от имени детей

Взрослые любят произносить:

«Мы воюем ради будущего наших детей».

Эта фраза звучит почти в каждой войне.

Но спрашивал ли кто-нибудь детей, какого будущего они хотят?

Вряд ли ребёнок мечтает получить в наследство выжженную землю, разрушенные города, могилы родителей и обязанность отомстить.

Детям не нужна наша ненависть.

Им нужна жизнь.

Им нужны школы, в которых учат думать, а не искать врагов.

Им нужны книги, музыка, дворы, деревья, спорт, дружба.

Им необходимо право выбирать собственное будущее, а не донашивать военную форму прошлого поколения.

Мы говорим, что дети — наше продолжение.

Но дети не обязаны быть продолжением наших конфликтов.

Они не принадлежат государству, партии, армии или идеологии. Они не заготовки для будущих солдат и не материал для очередной исторической мести.

Каждый ребёнок — отдельная человеческая жизнь.

Не аргумент.

Не знамя.

Не оружие.

## О чём следовало бы просить прощения

На пороге нового года принято просить прощения.

Но, возможно, взрослому миру следовало бы попросить прощения прежде всего у детей.

Простите нас за то, что вы научились прятаться раньше, чем играть.

За то, что вместо звёзд смотрели на ракеты.

За то, что запоминали лица погибших раньше, чем буквы алфавита.

За то, что мы наполнили ваш язык словами «обстрел», «эвакуация», «теракт», «потери», «пленный», «пропавший без вести».

Простите нас за то, что мы обещали вам безопасность, но сами продолжали строить мир на страхе.

За то, что мы передавали вам свои обиды, называя это воспитанием.

За то, что использовали вашу боль в политических речах.

За то, что, говоря о будущем, слишком часто думали о власти, территории и победе, а не о вас.

Прощение не отменит произошедшего.

Но без признания своей ответственности ничего не изменится.

## Победа, после которой дети продолжают бояться

Мы привыкли измерять победу территорией, военной силой и способностью навязать противнику свою волю.

Но можно выиграть сражение и проиграть будущее.

Можно разрушить армию противника, но вырастить поколение, мечтающее о мести.

Можно занять город, но потерять человеческое достоинство.

Можно добиться тишины оружием, но не добиться мира.

Настоящая победа наступит не тогда, когда дети одной стороны перестанут бояться, потому что дети другой стороны погибли.

Она наступит тогда, когда взрослые сумеют создать мир, в котором ни одному ребёнку не придётся жить в ожидании взрыва.

Победа — это не ребёнок, научившийся ненавидеть врага.

Победа — это ребёнок, которому враг больше не нужен.

## Новый год как нравственная граница

Новый год — это не только смена цифры.

Это возможность остановиться и спросить себя: что именно мы передаём дальше?

Если мы оставим детям разрушенные города, их можно будет отстроить.

Если оставим долги, их когда-нибудь выплатят.

Если оставим политические ошибки, их можно будет исправить.

Но если мы поселим в детях ненависть, она переживёт нас.

Она заговорит нашими словами уже после нашей смерти.

Она найдёт новые причины для старой войны.

Она снова потребует крови — уже у тех, кто не присутствовал при начале конфликта.

Поэтому сегодня недостаточно пожелать детям мира.

Мир не возникает от пожеланий.

Его создают взрослые, способные отказаться от части своей гордости, услышать чужую боль, признать собственные ошибки и перестать использовать прошлое как разрешение на бесконечное насилие.

Мир начинается с простого, но очень трудного решения:

не делать ребёнка продолжением своей ненависти.

## Обращение к миру

Я обращаюсь не к одному народу.

Не к одному государству.

Не к одной религии.

Я обращаюсь к взрослому миру.

К политикам, которые произносят воинственные речи из защищённых кабинетов.

К военным, держащим в руках оружие огромной силы.

К журналистам, превращающим смерть в зрелище.

К учителям, рассказывающим детям историю.

К священнослужителям, говорящим о воле Бога.

К родителям, объясняющим ребёнку, кто находится по другую сторону границы.

Остановитесь хотя бы на минуту.

Посмотрите не на карту.

Посмотрите на ребёнка.

Он не обязан заканчивать войну, которую мы не смогли закончить.

Не должен мстить за наши поражения.

Не должен доказывать нашу правоту собственной кровью.

Не должен жить возле могил только потому, что взрослым не хватило разума договориться.

Мы не вправе требовать от детей расплаты за нашу трусость, гордыню, жадность и неспособность прощать.

Пусть каждый народ хранит свою память.

Пусть защищает свой дом.

Пусть чтит погибших.

Но не превращайте память в оружие, а детей — в его боеприпасы.

Оставьте им право встретиться друг с другом без наших проклятий.

Право услышать другой язык и не испугаться.

Право увидеть в чужом лице человека.

Право отказаться от мести.

Право построить мир лучше того, который создали мы.

Если человечество действительно хочет иметь будущее, оно должно перестать завещать детям свои войны.

Оставьте им наши книги.

Наши песни.

Наши открытия.

Нашу веру.

Наши сады.

Нашу способность любить.

Но не оставляйте им нашу ненависть.

Не делайте детей наследниками наших войн.

Сделайте их наследниками мира, которого нам самим так и не хватило мудрости построить.