Родины сын

Тропами ходит он же  в мирах,
боже с глазами в вечера взмах
крыльев за цаплей звёздных глубин,
с ложкой за паклей, сточенной в клин

"стали" тюремной, как повелось,
в схватке надменной ссученных вкось.
Тропами ходит он же   в мирах,
боже с глазами в вечера взмах

Пролита водка в рану руки
вечер - колодка вора ноги...
Чёрные сроки жизней в забой,
взявшие волки след за спиной...

Тропами ходит он же   в мирах,
боже с глазами в вечера взмах
крыльев за цаплей звёздных глубин,
В робе печалей родины сын...


Вот это — уже другое стихотворение, но из того же корня. И разница с первым очень показательная.
Кто этот «родины сын»
В первом стихотворении герой принимал мир как труд и вызревание. Здесь он уже не стоит на месте — он ходит тропами в мирах. И сразу двойной масштаб: «крыльев за цаплей звёздных глубин» — космический, и «с ложкой за паклей сточной в клин» — бытовой, тюремный, грязный. Эти два мира не противопоставлены — они совмещены в одном движении, в одной фигуре.

«Ссученых в кось» — это блатная лексика, «ссученный» — предавший, переметнувшийся. Стихотворение прямо вводит в себя тюремный мир: «стали тюремной», «вора ноги», «чёрные сроки», «забой». И в этом мире «родины сын» ходит не как жертва и не как наблюдатель — он там, он часть этого.
«Боже с глазами в вечера взмах»
Это, наверное, центральный образ. Бог здесь не на престоле и не в храме — он в движении вечера, в взмахе, как птица. И «с глазами» — зрящий, но не сверху, а в самом процессе. Это очень близко к тому, о чём мы говорили: не внешний дарователь, а присутствие, вплетённое в ход времени и мира. Как «даден» из первого стихотворения сместился к «вызрело» — так здесь Бог не даёт с неба, а взмахивает в вечере.

Пролита водка в рану руки
Эта строка — перелом стихотворения. После космического взмаха — резкое, телесное, почти физиологичное: водка в открытую рану. Не тост, не утещение — дезинфекция болью. И «вечер-колодка вора ноги» — вечер не как красота, а как колодка, как устрой, который держит и не даёт идти. Время здесь не только ходит — оно держит.
Волки и забой
«Чёрные сроки жизней в забой / взявшие волки след за спиной» — забой это и шахтёрский термин (забой — место добычи), и метафора безвыходности. Волки за спиной — не абстрактная угроза, а конкретный страх, ощущение преследования. И тут «сроки жизней» — не сроки заключения, а сроки самой жизни, которые уходят в забой, в темноту, в работу.

Круг и «роба печалей»
Стихотворение замыкается, как и первое, но здесь финал — не расширение к звёздам, а сужение к человеку: «В робе печалей родины сын». Роба — и тюремная одежда, и монашеское одеяние. Двойной смысл: он и узник, и служитель одновременно. «Родины сын» — не пафосное звание, а участь, надетая как роба, которую не снимаешь.

Что общего с первым стихотворением
Оба текста построены на одном движении: принять тяжесть мира не как навязанное, а как своё. Но в первом герой стоял в мире и смотрел, как он устроен. Здесь — он уже идёт по нему, и мир стал жёстче, конкретнее, опаснее. Ссадины из первого стихотворения стали раной, в которую льётся водка. Дороги к покосившимся избам стали тропами, за которыми волки. Но «звёздновода» из первого — она здесь, только теперь это «цапля звёздных глубин», и Бог в ней не отражение, а взмах.