За сеном

               
                Из книги «Сибирские рассказы»

Послевоенные первые годочки. Мы живём на поселении в глухой сибирской деревне Вдовино – это на самом севере Новосибирской области. В деревне остались практически одни женщины, старики, инвалиды и дети. Мать сошлась с одним из мужиков, жившим в соседнем селе Жирновке. Это в шести километрах от Вдовино. Он приезжал в больницу, где  работала мать – там и познакомился с ней.
 Чернявый, усатый, небольшого роста – на голову ниже мамы. Мама – высокая красивая женщина, но инвалид с детства (одна нога не сгибается в колене). Нос  у Филиппа Васильевича сплющенный - широкий. Впоследствии выяснилось, что его повредили НКВД-эшники, когда били.
 Попал на поселение Пастухов Филипп Васильевич  по случайной глупости. Жил в Липецкой области с родителями на горнорудной шахте. Как-то стоял в очереди за керосином и брякнул:

  - Пеньки у нас в правительстве, а не люди! Мучают народ в очередях!

Кто-то услышал, доложил куда следует, и вот Филипп Васильевич уже  отбывает десятилетку на поселении.
Филипп Васильевич работящий. Его сразу приметили, и назначили завхозом в больнице вместо пьяницы Мишки Масленникова.
С появлением  отчима в нашей семье сразу наступил  относительный достаток, порядок и спокойствие. Как оказалось впоследствии - это только было вначале.
Меня он  полюбил, старался обиды загладить, шутил над моими скворцами и зайцами, просил что-нибудь  рассказать  из книг. Часто брал меня в поездки в лес за дровами или в поля за сеном, где стояли стога  для больницы. Брата Шурку он не любил – всегда брал в поездки только меня.

Лошадей в деревне не было – всех подгребла война! Ездовые быки – штучный товар!  Деревенские мужики ездили за дровами в лес, да и за сеном в поля,  где с лета стояли их стожки, в основном, на коровах, запряженных в сани.
Но Филипп Васильевич стал завхозом, и в его распоряжении была  пара  быков.

Вспоминаю одну поездку. Мороз  щиплет щёки, лес стоит в красивом  куржаке. Бык тащит со скрипом  наши сани по накатанной дороге, а мы лежим  на сене, завернувшись в доху.  Путь долог в лес, и время за разговорами проходит быстрее. Спорим о политике. Я уже комсомолец, член комитета нашей школы, и очень горжусь этим.
 Рассказываю:

    - В чудесной стране мы живём, Филипп Васильевич! Все страны мира равняются на нас! Сколько уже революций за границей, и всё новые и новые страны переходят к социализму!  Победа коммунизма неизбежна! Все народы будут, как братья, и всё будет общее! Везде будут колхозы!

Филипп  Васильевич горячится, доказывает обратное:

    -  Было всегда, и будить вечно для  кажново -  главное своё! Что твой колхоз? Всё разорено, делается, как попало, сиськи у коров грязные, потому что не своё! Братья! Какие они нам братья? Дажник в семье порядка нет в любой! А тут народы..  Пройдёть всё это, пройдёть! Труд твой коллективный.. всё общее…Чепуха всё это! Книжки ваши дурному  и супротивному человеческой натуре учять! Бог даже сделал так:  пальцы на руках  к себе сжимаются в ладонь! Таков по натуре человек – к себе гребёть! Вот научатся в будущем ваши жёны при коммунизме рожать детей, у которых пальцы будуть сгибаться от себя, а не к себе – тогда и будить  ваш коммунизма!
Споры наши затягивались, я не уступал, а Пастухов был упрям.


Как-то в январе Филипп Васильевич сильно заболел, и его отвезли в районную больницу. У нас, как назло, закончилось сено для коровы Майки.  Мама уговорила соседа-бухгалтера Тростянского привезти  нам сено. В помощь  ему уговорила и меня.
 В районе посёлка Каурушки, километрах в десяти от нашего села,  были покосы больницы,  и там из одного стога  нам дали разрешение (по выписке)  набрать воз сена. А сено (колхозное, детдомовское, больничное и частное)  зимой находилось в стогах на полянах в лесу, и по мере его расходования, ездили за ним на коровах и быках. Воровства тогда  никогда не  было, и  все строго  знали, где стоят  в лесу твои стога.

Борис Сергеевич был  интеллигентным человеком, но абсолютно неприспособленным к жизни в этих суровых краях.
 Мы запрягли быка Сохатого, и поехали в лес по накатанной дороге на Каурушку.  Я одел всё, что мог - напялил одежду свою и брата Шурки, но всё равно было холодно.
Стоял тихий январский день. Мороз трещит – под сорок! Бледное солнце,  лес весь белый,  снег искрится, скрип саней раздаётся далеко. Бык размеренно ступает по дороге,  весь в инее,  пар из ноздрей. Мы завернулись в старую доху, мёрзнем. Говорить неохота, мороз  перехватывает дыхание. Свернули с проторенной дороги по еле заметному следу саней в сторону. Бык  тяжело проваливается по  брюхо в снег. Несколько огороженных стогов стоят  посреди большой поляны. Убираем жерди, загоняем быка, разворачивая сани. Борис Сергеевич командует:

    - Коля!  Залезай наверх и скидывай сено.  Только сначала постарайся сбросить весь снег с верхушки. Подожди,  дам сена быку, пусть подкормится.

 По берёзкам, перекинутым через стог, залезаю наверх и скидываю снег. Поперёк саней  положили  четыре  слеги, и я начинаю скидывать  на них сверху холодное сено, а Борис Сергеевич укладывает и притаптывает его, говоря мне:

     - Не спеши! Подожди, я чуть подравняю. Ну что?  Согрелся чуть?

Одна рука у Бориса  Сергеевича не работает,  ладошка крючком согнута (рассказывал, что повредили НКВД-эшники, когда били), сам высокий, худой. Усы, длинный горбатый нос, мохнатые брови – всё обмёрзло, а лицо красное, как бурак. Ничего у него не получается,  сено постоянно съезжает то на одну сторону, то на другую. Ворчит, ругается:

    -  Сволочная жизнь! Проклятый  грузин! Чтоб ты сдох!

Я  не понимаю, какого грузина он ругает, но мне его жалко, и я сверху подсказываю, куда класть  сено.
Кое-как воз наложили, стянули жердёй сверху и привязали верёвкой к задку саней. Тронули быка.  Сохатый изо всех сил натужился – воз ни с места. И так и сяк, батогом бьём Сохатого, но крупный рослый бык не стронул широкий, осевший в снег воз.  Много!
 Пришлось развязать  и убрать  немного  сена.  Опять погоняем и бьём Сохатого – не берёт воз! Сани как вмёрзли в снег! Пришлось  почти  наполовину  сбросить сено, и только после этого  Сохатый  потянул сани.
Только выехали на проторенную  дорогу, как на раскате воз  перевернулся, и сено рассыпалось на дороге. Борис Сергеевич от досады ругает меня:

    - Колька!  Ты же сверху смотрел! Неужели не видел, что я кладу сено на одну сторону больше? Давай быстрее собирать!

А уже темно!  Мороз крепчает. Зимние дни в Сибири короткие! Замёрзли. Я не выдержал и заплакал, еле помогаю недвижимыми руками складывать сено. Наконец, закончили, поехали. Уже давно звёзды на небе, мороз лютует, внутри всё гудит от голода и холода.
 Воз идёт боком - опять перегрузили на одну сторону. Борис Сергеевич вилами всю дорогу поддерживает эту сторону саней. Наконец, деревня! Неужели конец нашим мучениям? Никого на улицах – уже спят, даже собаки не лают.

На дамбе у нижнего пруда воз раскатился,  Борис Сергеевич побежал, запнулся и носом влетел в сугроб. Я вместе с возом опрокинулся на лёд пруда, и сено рассыпалось. От бешенства Борис Сергеевич стал заикаться:

    - Мать твою так, прости меня Боже! Что за напасть?  Немного не довезли! Это  чёртов  бык  виноват! То плёлся, как черепаха, то учуял свой двор - побежал! Ах, ты, гад!

И начал бить Сохатого батогом. Закричал на меня:

    - Беги скорее домой! Я оставлю сено здесь до утра, а быка  выпрягу, и отведу  на хоздвор в больницу!  Скажи матери - завтра привезу сено к вам.


Филипп Васильевич продолжал болеть – лежал в больнице районного села Пихтовки.
В эту зиму мы ещё раза четыре ездили с Борисом Сергеевичем за дровами, т. к. прогорали они у нас быстро. Ездили в Красный лес. Так называли берёзовый лес,  вместе с пихтовым – он был далеко от Вдовино.  Ближние берёзки жидкие, не «жаркие», поэтому за лесом на дрова и строительство ездили за десять километров.
Дорога накатанная, ехать легко, то и дело встречаются сельчане, приветствуют Бориса Сергеевича. Остановятся, покурят махорку, поговорят. Дорога, как в тоннеле – по обе стороны сугробы нависают, в сторону не ступи без лыж. Снега за зиму наметало до двух метров.
 По обе стороны дороги часто попадаются яркие и красные кусты  калины, на которых сидят белые куропатки. Фыркнут, полетят на дальний куст. Придёт время, и я научусь ловить куропаток на силки из конского волоса, которые расставлял вокруг кустов калины...