Ни самой жизни...

Облокотившись о плюш пригорка, округа не спеша рассматривала гравюру заснеженного леса, вчитывалась в неясный почерк подписи художника, начертанной слева направо: «Сумерки»... Название рельефного рисунка вторило письму, и даже стёртое кое-где оттепелью было узнаваемо вполне:
– «Зима»...
– Ладно. Допустим. Но отчего ж слева направо?
– С востока на запад.
– Это ежели стоять лицом на юг. Ну, а коли напротив?
– А ты встань, где следует, тогда и будет не напротив, но совершенно верно!
– У каждого - своя сторона, с которой ему видится происходящее несколько иначе...
– Правда.
– Ты о чём?
– Так говорят. Мол - у каждого своя правда, а на самом деле просто оправдывают себя. Видишь ли. одному тяжело нести, другому - смотреть на это.
– Да уж...
– Вот и я про то.


...Ворон этого года, юноша по человеческим меркам, тот самый, что другому ворону не выклюет глаз, переживал свою первую зиму. Непривычный покуда  достаточно пышно взбивать оперение, он зяб. Не заведши знакомств - был не вовсе сыт. Однако ж врождённое благородство не дозволяло не перечить проделкам старшего братца, кой согревался, забавляясь тем, что мешал кошке пройти к спрятанным на чердаке заброшенного сарая котятам. Перелетев с дерева на крышу ближе к происходящему, ворон принялся было совестить родственника, но кошка, не посчитав возможным выносить боле муку слышать надрывный плач новорождённых, изобразила в воздухе пощёчину, недвусмысленно намекнув на то, что пора бы уже прекратить шутить с разъярённой матерью, и, роняя капли молока, протиснулась в укромный лаз под крышей.
Чердак, лишённый лестницы ведущей наверх, не лучшее место растить детей, но он был по-крайней мере недосягаем для двуногих и относительно чист. Сквозняк выдувал всякое случайно забредшее туда тепло, но кошке удалось соорудить некое гнездо из старого платка и почти целой обувной коробки.
Кошка была домашней большую часто года, но в дни, когда природа настраивала её на лирический лад, преисполненная нежности, уходила в лес, где предавалась страсти с неким неназванным невидным из себя котом, от которого несла себя с достоинством будущей матери, уже никуда не торопясь.
Через два месяца ожиданий и предвкушений, кошка начинала тревожится и улучала минуту или способ выскользнуть из дома. Крадучись, либо напролом, через дверь или в окошко, но она добивалась своего.
Наученная горьким опытом первого материнства, когда люди не дрогнувшей рукой избавились от новорождённых известным в деревнях манером, кошка не бросилась из дому  в лес или на реку топиться. Она была доверчива, но не глупа. Нарыдавшись на кошачий манер, справедливо рассудив, что людям не свойственно жалеть кого-либо, кроме себя самих, она порешила приводить в дом только подростков, расправиться с которыми у людей не хватало сердца.

– Вот, пройдоха, опять прятала, – переговаривались промеж собой люди, тиская малышню вполне окрепшую для того, чтобы выпустить когти, – Пускай уж, раз так... – добавляли они, выставляя новые миски для вновь прибывших, на что кошка, присев вымыть лапы перед едой, едва ли не ухмылялась:
– То ли ещё будет. – будто говорила она.
Сосуществование её с людьми теперь больше походило на месть, нежели на любовь и взаимную приязнь.

...Облокотившись подбородком о плюш пригорка, округа наблюдала за игрой котят:
– Надо же, такие малыши, а уже охотники!
– Чему тут удивляться? Такова жизнь.  Не это ли повторяют друг за другом люди, не понимая  ни самой жизни, ни этих, простых на поверку, слов.