10. Скорая помощь. Моцарт versus Вагнер

Изнутри машины скорой помощи мигалка не виделась — она слышалась. Тягучий, воющий, рвущий барабанные перепонки звук сирены наваливался сверху, а синие электрические блики судорожно плясали по белому пластиковому потолку салона. Вместе с синевой по стенам прыгали тени двух фельдшеров в форменных куртках.
Пятидесятилетний Эдуард лежал на жестковатой каталке, намертво зажав в кулаке воротник собственной рубашки. В груди, прямо за грудиной, поселился огромный, раскалённый докрасна чугунный утюг. Он давил так, что каждый вдох приходилось отвоевывать у смерти по миллиметру. На лбу выступил крупный липкий пот. Эдуард, успешный главбух и примерный семьянин, впервые в жизни точно знал: это конец. Инфаркт. Сейчас его сознание просто уплывёт в эту синюю мигающую пустоту.
Машину резко тряхнуло на повороте. Эдуард застонал, прощаясь с мыслями о недостроенной даче.
Рядом, на откидном сиденье, качнулся молодой фельдшер Костик. Он меланхолично заполнил какую-то графу в планшете, поднял усталые глаза на свою напарницу — опытную, крупную Люсю, которая наматывала провод тономвета, — и негромко, но отчётливо произнёс:
— Нет, Люсь, ты как хочешь, а я своей тёще на юбилей подарю живого поросёнка. Настоящего. Хряка.
Люся даже не повернула головы. Её пальцы привычно нащупывали пульс на бледном запястье Эдуарда.
— Костик, ты идиот? — буднично спросила она, глядя на секундную стрелку часов. — Зачем Надежде Петровне в хрущёвке поросёнок? Ей шестьдесят лет. Подари блендер.
— Блендер у неё есть, она в нём кабачки крутит, — упрямо возразил Костик, поправляя съехавшую маску. — А поросёнок — это концептуально. Это символ её внутреннего мира. Он будет орать на балконе в три часа ночи, прямо как она, когда я на футбол ухожу. И жрать всё подряд. Полная ментальная связь. Я даже бант ему куплю. Розовый.
Эдуард, зажмуривший глаза в ожидании вечного покоя, внезапно замер. Поросёнок? Хряк? На балконе в хрущёвке? Метафора утюга в груди на секунду уступила место совершенно дикой картине: кричащая женщина и визжащий боров на четвёртом этаже панельного дома.
— Хряк разнесёт ей весь паркет, — резонно заметила Люся, нажимая кнопку на капельнице. — И вообще, свиньи злопамятные. Он её перекусит в коридоре, и мы же поедем констатировать. Оформим как несчастный случай на производстве свинины?
— Не перекусит, — Костик зевнул так широко, что хрустнула челюсть. — Я вычитал, что если свинье с детства включать классическую музыку, она становится кроткой, как овечка. Куплю ей в комплекте диск с Моцартом. Пусть приобщаются к прекрасному. Опять же, сало к зиме...
Фраза про Моцарта стала последней каплей. Эдуард, который ещё три минуты назад мысленно прощался с белым светом, почувствовал, как внутри него зарождается нечто первобытное. Это был хохот — судорожный, беззвучный, больше похожий на икоту попавшего в капкан тюленя.
Его тело мелко затряслось, плечи заходили ходуном, а из горла вырвался странный свистящий звук.
— Опа, Люська, держи его, фибрилляция! — подскочил Костик, хватаясь за чемодан с реанимационным набором. — Эдуард Петрович, вы с нами? Глаза откройте!
— Какая... фибрилляция, дебил... — хриплым, сипящим, но на удивление живым голосом выдавил Эдуард, отцепляя пальцы от воротника. — Свинье... не Моцарта надо...
Медики замерли. Люся медленно опустила шприц.
— А кого? — искренне удивился Костик.
— Вагнера... — Эдуард судорожно глотнул воздух, чувствуя, как раскалённый утюг в груди стремительно остывает, превращаясь в обычную тяжёлую грелку. — «Полёт валькирий»... Чтобы она... тёщу твою... с балкона... сразу катапультировала. Вместе с кабачками...
В салоне на секунду повисла тишина, нарушаемая только завыванием сирены. А затем Люся, строгая Люся, отработавшая на линии двадцать лет, громогласно расхохоталась. Костик прыснул в кулак, а сам Эдуард уже смеялся в полный голос, утирая выступившие слёзы. С каждым новым смешком глухой, удушающий зажим между рёбрами слабел. Кровь, обогащённая мощным выбросом адреналина и эндорфинов, хлынула по сосудам, снимая спазм. Сердце, решившее, что умирать под разговоры о свиньях и Вагнере как-то несолидно, послушно выровняло ритм.
Когда машина с визгом затормозила у приёмного покоя и задние двери распахнулись, дежурный кардиолог приготовился увидеть тяжёлого пациента. Вместо этого с каталки на него смотрел вполне порозовевший мужчина с живым блеском в глазах.
Врач быстро изучил свежую ленту ЭКГ, удивлённо повёл плечом и посмотрел на бригаду:
— И где тут инфаркт? Обычный межрёберный спазм на фоне панической атаки. Давление в норме. ЧСС — семьдесят пять. Вы кого мне привезли?
— Пациента с тонким музыкальным вкусом, доктор, — улыбнулась Люся, помогая Эдуарду подняться.
Эдуард аккуратно спустил ноги с каталки, проверил ощущения в груди — дышалось легко и глубоко. Он подмигнул Костику, который уже закрывал свой планшет.
— Спасибо, ребята. Чуть не уплыл. Выпишусь — с меня килограмм хорошего балыка. Только тёще не отдавайте.
— Договорились, Эдуард Петрович! — хохотнул Костик. — До понедельника свинью точно покупать не буду.
Эдуард шёл по больничному коридору, и синие блики мигалки за окном больше не казались ему вестниками финала. Сердце билось ровно, а в мыслях крутилась абсурдная, пахнущая медицинским спиртом история про свинью, тёщу и Вагнера. Жизнь продолжалась — будничная, странная, наполненная хлёстким медицинским юмором, который, как оказалось, действительно спасает мир…,на ряду с красотой, безусловно..