12. Гримерная. Рассол Короля Лира

В гримерной, густо залепленной столетней театральной пылью, пахло канифолью, дешевым тоником для снятия грима и удушливой сыростью недосохшего бархата.
На облезлом кожаном диване, раскинув полы тяжелой, фальшивым золотом шитой мантии, сидел Король Лир. Седая борода из конского волоса наполовину отклеилась от правого уха и уныло покачивалась в такт его яростной жестикуляции. Лир — в миру заслуженный артист республики Эдуард Борисович — тяжело дышал после первого акта, упираясь взглядом в широкую спину Кента, который в углу торопливо отдирал бутафорские шрамы.
— Нет, ты пойми, Кент, ты пойми своей дубовой головой! — гремел Лир, и в его голосе вибрировала та самая трагическая медь, от которой только что содрогался бельэтаж. — Малосольный — это удел дилетантов и дачников-скороходов. Это пошлость! Вода, чеснок, три дня у батареи — и получай вялую субстанцию для беззубых. Но если тебе нужен эффект, понимаешь? Настоящий хрустящий соленый огурец, от которого у тебя челюсть вот тут, за ушами, сведет до судороги, до экстаза — тут нужен рассол на ледяной колодезной воде и хрен! Хрен, Кент! Лист смородины — это лирика, а хрен — это драматургия!
Кент что-то согласно промычал, не оборачиваясь. Лир сорвал с головы картонную корону, швырнул ее на гримерный столик прямо в лужицу пролитого чая и страстно продолжил:
— Ты думаешь, это мелко? Это и есть абсолютный профессионализм! Великая Мария Каллас, когда заходилась в финальном плаче на сцене Ла Скала, знаешь, о чем думала, пока по ее щекам катились слезы размером с виноградину? О сосисках! О горячих, лопающихся от сока сосисках с горчицей на вокзале в Милане! И какая была Травиата, а? Какое очищение через страдание! Зал рыдал, потому что подлинное искусство — оно всегда из земной утробы растет.
В дверь тихо поскреблась гримерша Леночка. Она юркнула в комнату, ловко увернувшись от летающих брызг Лирова красноречия, и принялась крепить бороду обратно на театральный клей.
— Эдуард Борисович, — тонко хихикнула Леночка, прижимая ватку к его королевскому уху. — Ну какому Королю пристало думать о соленых огурцах под хреном? На то вы и монарх, величие держать надо, а не о закрутках на зиму печься.
Лир горько, экзистенциально усмехнулся, глядя на свое отражение, где сквозь слой белил уже проступали синие капилляры уставшего гипертоника.
— Эх, Леночка... Если бы я действительно был король, то находил бы еще время «подшивать».
Он замолчал, прислушиваясь к глухому шуму за стеной. Там, на сцене, монтировщики с грохотом переставляли декорации замка Глостера.
— А ведь никто не заметил, — вдруг заговорщицки подмигнул он Кенту. — Как я выдал во втором выходе? Вместо «Всю ночь ревела буря» как отрезал: «Всю ночь ревела батарея!». Старею, связки сводит, в голове коммунальный кошмар...
— Зато как Корделия отыграла! — подал голос Кент, повернув к нему наконец очищенное от клея лицо. — Глазом не моргнула. Тут же подхватила: «Да, государь, и затопила все подвалы нашего безумия!». Режиссер в ложе, говорят, блокнот от восторга выронил. Решил, что это новое прочтение Шекспира через призму бытового разложения монархии.
За кулисами требовательно и резко прозвенел звонок на второй акт.
Эдуард Борисович тяжело поднялся с дивана, расправил бутафорский бархат и водрузил мокрую корону обратно на седую голову. В одно мгновение его спина выпрямилась, а во взгляде появилась пугающая, царственная пустота человека, готового сойти с ума на глазах у тысячи зрителей. Он двинулся к выходу, но у самой двери на секунду обернулся к Кенту и колюче, шепотом добавил:
— И запомни: банку капроновой крышкой не закрывай. Только марля. Иначе задохнется твой Шекспир.