Броневики для Столыпина

Часть первая. Взрыв на Аптекарской

Август 1906 года выдался в Петербурге душным, серым, точно выцветшим. Нева дышала болотом, и город словно ждал чего-то — не революции, нет, скорее просто взрыва, последнего камня, который обрушит всё.
Штабс-ротмистр Отдельного корпуса жандармов Александр Воронцов стоял перед руинами дачи премьер-министра Столыпина на Аптекарской набережной и молча смотрел, как пожарные разбирают завалы. Ещё пахло горелым деревом и чем-то сладковато-тошнотворным, что он научился узнавать ещё в Маньчжурии — запахом взрыва, от которого погибли люди.
Пол-здания было снесено. Балкон второго этажа обрушился, деревянные стены выворочены наружу, будто дача разинула пасть. Среди обломков уже нашли двадцать семь тел. Ещё тридцать три тяжелораненых увезли в больницы. Столыпин уцелел чудом — в момент взрыва он был в соседней комнате, и его спасло то, что взрывная волна ударила в другую сторону.
Воронцов не думал о Столыпине. Он думал о теле, которое вынесли двадцать минут назад.
Князь Михаил Александрович Накашидзе. Поручик гвардии в запасе. Сын генерала. Изобретатель. На вид около тридцати лет. (Воронцов еще не знал, что Накашидзе двух дней не дожил до тридцати трёх). . Лицо у него было целое, даже красивое в своей грузинской резкости, но грудная клетка была вдавлена обломком балки. Портфель, который он держал в руках, разорвало в клочья, и ветер разнёс по двору листы чертежей, схем, договоров на французском языке. Воронцов собственноручно собрал уцелевшие обрывки — мало, почти ничего.
— Типичный теракт, — сказал пристав Головин, стоявший рядом, вытирая лоб платком. — Эсеры-максималисты. Соколов, он же «Медведь». Двое в жандармской форме проникли в приёмную, бросили портфели с бомбами. Всё ясно, Александр Петрович, как божий день.
Воронцов промолчал. Он привык к тому, что Головин всё видит ясно и как божий день. Головин видел ясно даже в Маньчжурии, где однажды «ясно увидел»  «диверсию, совершенную японскими шпионами», а потом выяснилось, что склад сгорел от пьяной неосторожности собственного караула.
— Кто ещё в списках на приём? — спросил Воронцов.
— Да человек тридцать. Чиновники, офицеры, просители. Все в приёмной ждали. Накашидзе тоже ждал — у него к Столыпину предложение было, броневики для полиции. — Головин усмехнулся. — Броневики, представьте. Князь придумал машину — пушечная броня, пулемёт, башня крутится на триста шестьдесят градусов. Французская фирма «Шаррон» построила. Хотел Столыпину толкнуть идею: вооружить полицию, чтоб разгонять беспорядки. Не успел.
— Откуда вы знаете про его предложение?
— Из записки товарища министра внутренних дел. Там прямо сказано: «явившийся к Министру с предложением для полицейских и охранных целей изобретённого им типа автомобиля». И что вместе с ним погибли все чертежи, планы, договоры с французской автомобильной компанией.
Воронцов покосился на Головина.
— Все?
— Все, — подтвердил тот. — Чертежи, планы, договоры — всё в клочья. Князь, наверное, в портфеле носил. Портфеля нет, как видите.
Воронцов промолчал. Он достал из кармана блокнот, записал: «Накашидзе. Броневик? Шаррон? Чертежи? Портфель?». Потом закрыл блокнот и убрал его на место.
Двадцать седьмого августа в «Русском слове» напечатают короткий некролог. Воронцов его не прочтёт. К тому времени он будет слишком занят.

Часть вторая. Конфискат

Следствие Воронцов начал на следующий день, тринадцатого августа. Ему выделили двух помощников — унтер-офицера Бутакова и письмоводителя Синицына. Бутаков был глуп, но послушен. Синицын был умён, но ленив. Вместе они составляли отличную пару: один всё записывал, другой всё делал.
Первые две недели всё шло по привычному жандармскому руслу. Воронцов допросил выживших из приёмной — тех, кто мог говорить. Все показания сводились к одному: двое в жандармской форме вошли, бросили портфели, раздался взрыв. Организатор — Соколов по кличке «Медведь», петербургская ячейка максималистов. Всё сходилось. Слишком хорошо сходилось.
Воронцов знал, что в делах о терроре всё редко сходится слишком хорошо. Террористы — не дураки, но и не сверхчеловека. Они ошибаются, оставляют следы, путаются в показаниях. Здесь же всё было чисто, как будто кто-то заранее вымыл пол.
На двадцатый день он получил письмо.
Конверт был без подписи, без обратного адреса, отправлен из Парижа. Внутри — один лист, написанный по-русски, но с лёгким акцентом в построении фраз, какой бывает у тех, для кого французский ближе родного:
«Г-н офицер. Накашидзе погиб не случайно. Спросите на фирме «Шаррон, Жирардо э Вуа», куда делись два броневика, конфискованные немецкой таможней в Эльзасе. Спросите, кто из немецких офицеров приезжал на завод в конце июля. Спросите про женщину по имени Регина. Если будете спрашивать громко — умрёте, как Накашидзе. Если тихо — может быть, узнаете правду.»
Воронцов перечитал письмо трижды.
Два броневика. Он знал об этом — один из обрывков, которые он собрал у тела Накашидзе, содержал строку: «...две машины задержаны таможней в Страсбурге...». Тогда он не придал этому значения. Теперь же эта строка не давала покоя.
Он отправил Синицына в библиотеку — искать всё, что можно, о фирме «Шаррон, Жирардо э Вуа». Бутакова послал в Главное артиллерийское управление — запросить дело о испытаниях бронеавтомобиля «Накашидзе-Шаррон».
Через три дня он знал следующее.
Накашидзе заказал у «Шаррона» шесть броневиков. Один доставили в Петербург, прошли испытания, военные нашли машину не вполне пригодной — слабая проходимость, склонность к опрокидыванию. Но Накашидзе не сдался. Он модернизировал броню, заменил листы на Путиловском заводе, а потом решил предложить машину не военному ведомству, а Министерству внутренних дел — для подавления беспорядков. Для этого он и записался на приём к Столыпину.
Остальные пять машин должны были прийти из Франции. Но два броневика — первый и второй из новой партии — были задержаны немецкой таможней при транзите через Эльзас. Ни дипломатические ноты, ни личные связи Накашидзе не помогли. Машины остались в Германии.
Воронцов удивился. Транзит военного груза через нейтральную страну — дело обычное. Германия не была с Россией в состоянии войны. За конфискацией броневиков явно стояла германская военная разведка.

Часть третья. Регина

Женщина по имени Регина нашлась не в Париже, а в Петербурге. Точнее, в Петергофе, где она снимала дачу на два месяца — июль и август.
Бутаков, проявивший неожиданную расторопность, разузнал через дворников, что звали её Регина Юрьевна Вольская, по мужу — некая немецкая фамилия, то ли Шталь, то ли Штейн. Дамочка из полусвета — не то актриса, не то куртизанка, не то то и другое. Появилась в Петербурге весной 1906 года, жила на широкую ногу, принимала у себя офицеров, чиновников, журналистов. Красавица — так говорили все. Блондинка с голубыми глазами, высоким лбом и той особенной статью, которая заставляет мужчин забывать, зачем они пришли.
Воронцов начал с осторожности, приученной годами жандармской службы. Он не пошёл к Регине напрямую. Он пошёл к Накашидзе — точнее, к тем, кто его знал.
Полковник в отставке Офросимов, представитель фирмы «Шаррон» в России, принял Воронцова в своей квартире на Мойке. Офросимов был грузным, краснолицым человеком с привычкой говорить так, будто он делает одолжение.
— Князь был энтузиаст, — сказал Офросимов, разливая коньяк. — Энтузиаст и делец. Одно не исключало другого. Он верил в броневик, как некоторые верят в Бога. Но при этом хотел на нём заработать, и в этом не было греха.
— Когда вы видели его в последний раз?
— За три дня до... — Офросимов перекрестился. — Он приехал ко мне радостный. Сказал, что встретил женщину. Я усмехнулся — Накашидзе и женщины, это был отдельный разговор. Князь был влюбчив, как все грузины, но на этот раз он говорил иначе. «Она понимает меня», — сказал он. — «Она понимает, зачем нужны броневики. Она говорит, что Россия погибнет, если полиция не получит машин». Я спросил, откуда она знает. Он ответил: «Она из дипломатической семьи. Жила в Европе. Она умнее нас всех».
— Как её имя?
— Регина, — Офросимов пожал плечами. — Он не называл фамилии. Сказал, что познакомился с ней в июле, на приёме у французского военного атташе.
Воронцов записал: «французский военный атташе. Июль. Регина».
Через неделю он узнал больше. Регина Вольская действительно появилась на приёме у французского атташе в начале июля. Но туда же, по показаниям лакея, явился человек, которого Воронцов не ожидал увидеть в этом контексте: капитан германского Генерального штаба Курт Рамм, прикомандированный к германскому посольству в Петербурге как «военный обозреватель газеты "Берлинер Тагеблатт"».
Рамм. Воронцов слышал это имя. Секция IIIb — разведывательный отдел Большого германского генштаба — работала по России с 1906 года активно и бесцеремонно. Рамм числился в списках лиц, за которыми наблюдало Отделение по охране общественной безопасности и порядка. Но наблюдение было вялым — за Раммом не пускали филёров, его письма не вскрывали. Он был слишком мелкой рыбой для Департамента полиции, который охотился за эсерами и считал, что главная угроза — внутри.
Воронцов отправил запрос в Разведочное отделение ГУГШ — Главного управления Генерального штаба. Ответ пришёл через две недели, заклеенный и запечатанный сургучом. Рамм служил в секции IIIb с 1904 года. До России работал в Кёнигсберге — база германской разведки на русско-германской границе. Специализация: бронетехника и транспортные средства. В 1905 году опубликовал в закрытом бюллетене Генштаба статью «Бронированные автомобили и их значение для подавления внутренних волнений».
Воронцов перечитал эту строку пять раз.
Подавления внутренних волнений. Не внешней войны. Внутренних. Рамм интересовался тем же, чем Накашидзе. Или — Рамм интересовался тем, что Накашидзе хотел предложить Столыпину.

Часть четвёртая. Нити

К сентябрю Воронцов сложил мозаику в картину. Она была пугающей, и он не знал, верить ли собственным выводам.
Вот как всё выглядело.
Германская разведка знала о броневике Накашидзе с самого начала. Рамм, работавший в Кёнигсберге, отслеживал французские военные закупки и, вероятно, знал о заказе раньше, чем русское Военное ведомство. Когда Накашидзе организовал постройку шести машин на «Шарроне», Рамм сообщил в Берлин. Было принято решение: конфисковать две машины при транзите через Эльзас — не для того, чтобы изучить конструкцию (немцы и так могли купить у французов), а чтобы не дать России весь заказ. Две машины задержали, и Берлин успокоился: четыре — не шесть.
Но тут случилось то, чего Берлин не предусмотрел. Накашидзе решил предложить броневики не армии, а полиции. Для подавления беспорядков. Если Столыпин — министр внутренних дел и председатель Совета министров — одобрил бы проект, Россия получила бы серию бронеавтомобилей, способных разогнать любую толпу, подавить баррикады, защитить правительственные здания. Германия этого не хотела.
Не потому, что немцы любили русских революционеров. Они их презирали. Но бунтующая Россия — слабая Россия. Россия, которая тратит силы на внутренние смуты, не угрожает германским интересам на Балканах, в Польше, в Маньчжурии. Броневики Накашидзе, поставленные полиции, могли сделать то, что Столыпин и так делал — но быстрее, эффективнее, необратимее. Стабильная, усмирённая Россия с промышленностью, реформами и броневиками на улицах — это не тот партнёр, который был нужен кайзеру.
Рамм получил задачу: убрать Накашидзе и уничтожить чертежи. Прямое убийство было слишком рискованным — оно вызвало бы ненужные подозрения. Но у Рамма было два преимущества.
Первое: в Петербурге активно действовала организация эсеров-максималистов, которая и сама планировала покушение на Столыпина. Рамму не нужно было организовывать теракт — нужно было лишь знать о нём и использовать.
Второе: Регина.
Воронцов не нашёл прямых доказательств того, что Регина Вольская была агентом германской разведки. Но косвенные — они складывались, как мозаика, в которой не хватает одного куска, но рисунок уже понятен.
Регина появилась в Петербурге весной 1906 года — ровно тогда, когда Рамм получил назначение. Она жила на широкую ногу, не работая, но имела деньги. Её муж — «Шталь» или «Штейн» — не обнаруживался ни в одном немецком справочнике. Зато в адресной книге Берлина значился некий Эрих Штейн, обер-лейтенант Генерального штаба, служивший в секции IIIb. Адрес Эриха Штейна и адрес, по которому Регина получала корреспонденцию, совпадали — обе квартиры находились в одном доме на Бель-аллее-штрассе, в районе Шарлоттенбург, где жили офицеры Генштаба.
Регина познакомилась с Накашидзе в июле. К августу князь был влюблён — по-настоящему, глубоко, как умеют влюбляться только люди, одержимые идеей и одинокие в своём энтузиазме. Он рассказал ей всё: о броневике, о встрече со Столыпиным, о чертежах, которые носил с собой в портфеле. Она слушала, понимала, сочувствовала. Он считал, что нашёл родственную душу. Она считала, что выполняет задание.
Воронцов подозревал, что Регина передала Рамму дату визита Накашидзе к Столыпину — двенадцатого августа, после обеда. Рамм, в свою очередь, знал — через свои каналы, через агентов в среде эсеров или через перлюстрацию их переписки, — что Соколов готовит покушение. Нужно было лишь убедиться, что покушение состоится именно двенадцатого, когда Накашидзе будет в приёмной.
О том, как именно Рамм подстроил совпадение дат, Воронцов мог только догадываться. Может быть, он донёс эсерам на Столыпина — подбросил информацию о распорядке приёмов. Может быть, наоборот — сообщил о готовящемся теракте в нужный момент, чтобы Столыпин был на даче именно тогда. Может быть, всё было проще: Регина, зная дату визита Накашидзе, просто намекнула кому-то из эсеров, что двенадцатого августа Столыпин будет принимать просителей, и его охрана будет занята ими.
Так или иначе, двенадцатого августа двое в жандармской форме вошли в приёмную с портфелями. Бросили их. Раздался взрыв. Накашидзе погиб — вместе с чертежами, договорами, всей документацией. Германия получила то, что хотела: Россия осталась без броневиков.

Часть пятая. Конец нити

Воронцов понимал, что у него нет ничего, кроме косвенных улик. Письмо из Парижа — анонимное. Совпадение адресов — можно объяснить случайностью. Регина — красивая женщина, а не шпионка. Рамм — журналист, а не разведчик. Эсеры-максималисты — революционеры, а не немецкие агенты.
Но он не мог остановиться. Он был жандармом, и его работа заключалась не в том, чтобы доказывать в суде, а в том, чтобы выявлять, предупреждать, пресекать. Он написал докладную записку на имя товарища министра внутренних дел, изложив все свои выводы, и передал её в конце сентября через доверенного курьера.
Записка ушла в Департамент полиции. Ответа не было. Через неделю Воронцов позвонил в Департамент — ему сказали, что записка передана в Следственную комиссию по делу о взрыве на Аптекарском острове. Ещё через неделю он позвонил в Следственную комиссию — там сказали, что записка утеряна при пересылке.
Воронцов не удивился. Он удивился бы, если бы записка дошла.
Он решил действовать сам. В начале октября он отправил Бутакова по адресу Регины Вольской — дача в Петергофе. Дача была пуста. Дворник сказал, что барыня уехала в конце августа, прямо после взрыва. Собрала вещи за один день, рассчиталась за месяц вперёд и уехала — куда, он не знал. Багаж был отправлен на Варшавский вокзал, а оттуда — за границу.
Синицын, тем временем, нашёл кое-что интересное в газетных подшивках. В номере «Берлинер Тагеблатт» от 15 сентября 1906 года была напечатана статья военного обозревателя Курта Рамма под названием «Россия и бронированные автомобили». В статье, между прочим, говорилось: «По имеющимся сведениям, российский изобретатель, работавший над проектом полицейского броневика, погиб в результате несчастного совпадения во время покушения на премьер-министра. Вместе с ним погибли все чертежи. Таким образом, Россия лишилась единственного проекта бронемашины для внутреннего применения».
«Несчастное совпадение». Воронцов усмехнулся. Статья была написана через четыре дня после взрыва — слишком быстро для обычного обозревателя, который собирает факты неделями. Рамм знал, что Накашидзе будет на даче. Он знал, что чертежи будут при нём. И он знал это заранее.
Двадцатого октября Воронцов получил второе анонимное письмо. На этот раз — из Берлина, хотя почтовый штемпель мог быть поддельным. Письмо состояло из одной фразы, написанной тем же почерком, что и первое:
«Перестаньте. Вам не поверят. А если поверят — Вам не дадут говорить.»
Воронцов не перестал. Он отправил телеграмму в Париж — знакомому офицеру русской военной разведки, полковнику Игнатьеву, с просьбой навести справки о фирме «Шаррон» и о человеке по имени Курт Рамм, посещавшем завод в конце июля.
Ответ Игнатьева пришёл двадцать восьмого октября. Он был краток:
«Рамм был на заводе двадцать восьмого июля. Осматривал броневики. Задавал вопросы о конструкции башни и толщине брони. Представился торговым агентом. После его визита две машины были задержаны немецкой таможней. Регина Вольская в Париже не появлялась. По нашим данным, она в Швейцарии. Более ничего сообщить не могу. Будьте осторожны.»
Воронцов положил телеграмму в сейф, запер его и долго смотрел на стену. Он понимал, что дошёл до конца нити. Дальше — Берлин, секция IIIb, люди, которые убивают чужими руками и не оставляют следов. Жандармский офицер с косвенными уликами — не противник для разведки империи.
Первого ноября Воронцов отправил Бутакова домой — «по семейным обстоятельствам». Синицыну дал отпуск на две недели. Сам остался в своём кабинете на Фонтанке, перебирая бумаги, которые ничего не доказывали и ничего не меняли.
Пятого ноября, в понедельник, он вышел из квартиры на Разъезжей улице в девять утра, как обычно. Шёл пешком — казённая квартира была близко от управления. Моросил мелкий осенний дождь, фонари ещё горели. На углу Невского он остановился, пропуская пролетку.
Потом кто-то окликнул его сзади. Он обернулся.
Дальше — ничего. Тёмная фигура, один удар чем-то тяжёлым, и темнота. Его нашли через час на мостовой, с проломленным затылком. Грабёж — кошелёк пропал, часы пропали, перстень пропал. Дело передали в городскую полицию, которая через неделю списала его на «неизвестных лиц из криминальной среды». Гроб опустили на Смоленском кладбище, провожали три человека — Бутаков, Синицын и старый денщик.
Дело о взрыве на Аптекарском острове было закрыто в декабре 1906 года. В материалах значилось: организаторы — эсеры-максималисты, исполнитель — Соколов, мотив — убийство Столыпина. Накашидзе упоминался как «одна из тридцати двух жертв». Броневик «Накашидзе-Шаррон» был выкуплен военным ведомством за тридцать тысяч рублей и отправлен в учебную часть Петербургского военного округа, где и сгинул. Пять остальных машин, задержанные на границе, так и не дошли до России. Две — реквизированные Германией — были испытаны на учениях ландсвера в 1909 году и признаны «весьма полезными».
Курт Рамм продолжал работать в секции IIIb до 1914 года, когда был переведён в действующую армию. После войны он вернулся в Берлин, занимался журналистикой и умер в 1932 году, написав в некрологе о себе, что «служил родине пером и наблюдательностью».
Регина Вольская исчезла. Ни в одном архиве ни одной страны не удалось найти следов её жизни после августа 1906 года. Она была красивой, умной и исполнительной — а роли, когда она сыграла, исчезли после опущенного историей занавеса.

Эпилог

Февраль 1917 года. Петроград. Хлебные бунты перерастают в революцию. Толпы заполняют улицы, солдаты переходят на сторону демонстрантов, казаки не стреляют в народ. Полиция — то, что от неё осталось — сопротивляется, но слабо вооружена. Город горит, и никто не может это остановить.
Если бы в тот день на улицах Петрограда оказались броневики — шесть или десять машин с бронёй в четыре с половиной миллиметра, с пулемётами Гочкиса во вращающихся башнях, — история могла бы пойти иначе. Бронеавтомобиль не боится толпы. Пулемёт не знает жалости. Броня не подчиняется крикам «долой самодержавие».
Столыпин понимал это. Накашидзе понимал это. Рамм и его хозяева в Берлине — тоже понимали.
Вот почему князь Накашидзе должен был умереть. Не из-за Столыпина, не из-за эсеров, не из-за революции — а ради того, чтобы на улицах Петрограда в феврале 1917 года не оказалось ни одной бронемашины.
И их не оказалось.
Империя пала, не оказав сопротивления на улицах собственной столицы. Николай II отрёкся от престола, и один из последних приказов, которые он подписал, касался — ирония истории — формирования бронеавтомобильных частей. Приказ опоздал на одиннадцать лет!
Если бы Накашидзе дожил до приёма у Столыпина. Если бы Столыпин утвердил проект. Если бы Воронцов успел докричаться. Если бы Россия получила броневики.
Но история не знает сослагательного наклонения. Она знает только результат: обломки дачи на Аптекарском острове, тело князя под балкой, сгоревшие чертежи, жандармский офицер на мостовой, и — через одиннадцать лет —  улицы, по которым покатилась революция, и нечем было её остановить.

Авторская справка.
Реальные факты, положенные в основу рассказа: Михаил Накашидзе действительно погиб 12 (25) августа 1906 года при взрыве на даче Столыпина на Аптекарском острове, куда пришёл с проектом использования бронеавтомобиля в полицейских целях. Два броневика из партии, заказанной во Франции, были действительно задержаны германской таможней. Германская военная разведка (секция IIIb) активно работала в России с 1906 года. Чертежи и документы Накашидзе действительно погибли вместе с ним. Дальнейшие события — роль германской разведки, фигуры Регины и жандармского офицера Воронцова — являются художественным вымыслом, созданным на основе этих исторических фактов.