Северное Сияние

Он перестал видеть сны пять лет назад — вместе с ними ушли и люди. Соседи по комнате менялись, как перчатки, но он их не запоминал. Выходил на пирс только ночью, чтобы никто не мешал. Потом возвращался, ложился, проваливался в чёрную яму, а утром вставал и шёл на работу. Когда он закрывал глаза днём, в обеденный перерыв, была только серая пелена. Он думал, что так и будет до конца.

Звали его Виктор. Работал в цеху по переработке рыбы на Камчатке. Где воняло тузлуком, чешуёй и железом. Каждый день он чистил ножи, сортировал тушки, мыл полы. Жил один. Коллеги по цеху не задерживались — разъезжались, кто в город, кто в другой цех. Он оставался. Потому что ему давно уже было всё равно.

Она ушла в апреле пять лет назад, когда снег лежал до мая. Он не провожал её. Она сама собрала вещи, сама вызвала такси до аэропорта. Он стоял на крыльце общежития, курил и смотрел в сторону моря. Она сказала на прощание: «Ты перестал видеть небо... и меня. Ты перестал видеть, как небо танцует». Он усмехнулся тогда: «Танцует, не танцует, противно». Она посмотрела на него долгим, тягучим взглядом, села в такси и уехала.

Сначала он злился. Винил её за то, что уехала. За то, что не поняла его. За то, что вкалывает на рыбообработке, а она хочет смотреть на какие-то сполохи северного сияния в небе. Думал, что она вернётся. Неделя, две, месяц — не вернулась. Он перестал ждать. Перестал мыть окна в своей комнате. Зачем, если там всё равно нечего видеть? Продолжал выходить на пирс ночью... Смотрел себе под ноги, на доски, на воду у причала. Голову не поднимал. Северное сияние горело над ним каждую зиму —  не замечал.

Жизнь стала глухой. Раньше, когда она была рядом, хоть голос её слышал. Теперь в комнате — только ветер в форточку да гул двигателя с базы. Он не включал свет. Садился в темноте, смотрел на выключенный телевизор и молчал. Иногда хотелось плакать, но слёз не было — они застряли где-то глубоко, запечатанные злостью и гордостью.

Однажды вечером к нему подошёл новый парень, Коля, молодой, шумный, с горячими глазами. Спросил разрешения закурить. Виктор молча кивнул. Сидели, смотрели на воду. Коля вдруг сказал: «А у меня дочка родилась. Третьего дня. Ещё даже не видел, в отпуск только через месяц. Представляешь, какая она там, на материке?» Виктор глянул на его улыбку — такую живую, что стало больно. Отвернулся. «Поздравляю», — выдавил хрипло. «Спасибо. А у вас есть кто?» Виктор помолчал. «Была жена. Больше нет». Коля не стал лезть. Докурили, разошлись. Идя к себе, Виктор вдруг поймал себя на мысли, что впервые за пять лет ему стало тепло от чужой радости. Он попытался улыбнуться, но вышла лишь кривая гримаса.

В ту ночь он впервые за пять лет увидел сон. Лето. Деревня. Белый дом с зелёной крышей. Он сидит на крыльце, рядом — она, Лена. Гладит его по руке, говорит: «Ну что ты скучный? Посмотри, как солнце садится». Он смотрит — закат багровый, тягучий, как расплавленный мёд. Она берёт его за руку, и ему тепло, спокойно. Он хочет сказать что-то, но губы не слушаются. Она наклоняется и шепчет в ухо: «Ты перестал видеть небо. А я не могла без него жить. Вспомни, я говорила: северное сияние танцует. Ты не верил. А оно танцует. Посмотри, слышишь? Посмотри».

Он проснулся в поту. В комнате темно, за окном воет ветер. Сердце колотилось так, что отдавало в висках. По лицу текло — горячо, солёно. Лежал, смотрел в потолок и плакал, как ребёнок. Оттого, что она пришла во сне, что сказала «посмотри». Пять лет он просто существовал, а она была права.

Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном ночь, но где-то вдали брезжил серебристый робкий свет. Северное сияние. Он смотрел на него, и слёзы не прекращались. Но это были уже не слёзы горя. Другие. Он простоял так до утра. Когда в комнату заглянул Коля, чтобы разбудить на смену, Виктор обернулся. Коля увидел его лицо — мокрое, опухшее, с красными глазами — и замер. «Вы чего?» — испуганно спросил. Виктор улыбнулся. Криво, неловко, но в первый раз за пять лет. «Ничего. Всё хорошо. Я просто вспомнил, что надо смотреть».

Он взял куртку, вышел. Ледяной ветер ударил в лицо — он не съёжился, пошёл на пирс, остановился, глянул на море. Оно уже не было тёмным — переливалось, дышало, жило. К вечеру небо снова загорелось: бледно-зелёные штрихи, фиолетовые всполохи, огромные занавеси, колышущиеся над головой. Это было так, как она описывала: «Небо дышит». И он видел — дышит, танцует.

Он думал о том, как ей позвонить. Но не решался.

Однажды, когда Виктор снова сидел на пирсе, глядя на тёмную воду, к нему подошёл старый мастер Палыч, тот, что работал на базе с первого дня. Палыч присел рядом, закурил и сказал:
— Слышал, Витек, люди говорят, Ленка твоя… в аварию попала. На трассе. Вот беда, укатила на материк — и всё.
Виктор замер. Телефон в кармане вдруг показался тяжёлым. Он посмотрел на Палыча, потом на небо, потом снова на Палыча.
— Давно? — спросил он. Голос был сухой, как щепка.
— Да говорю ж, год назад. Я думал, ты знаешь.

Виктор кивнул. Он не заплакал. Не почувствовал боли. Только где-то глубоко, на самом дне, будто захлопнулась дверь — и всё.
Он сказал:
— Она для меня умерла, когда ушла. Так что мне всё равно.
Палыч пожал плечами, докурил и ушёл. А Виктор остался сидеть на пирсе, глядя на море. Северное сияние горело над головой, но он его снова не видел. Он смотрел в одну точку и молчал.
Всё, что он хотел сказать ей, снова стало ненужным. Она ушла и не вернётся. Теперь окончательно... Где же ты, Господи...

Прошло несколько дней. Виктор работал на автомате. Руки делали своё дело, а голова была пустая.
На пятый день ему понадобилось позвонить в ремонтную мастерскую в городе. Он нашёл номер в старом справочнике, но пальцы дрогнули, и он сбился на одну цифру. Он уже хотел сбросить, когда услышал знакомое «Алло».
— Парикмахерская «Север», — сказал голос.
У Виктора перехватило дыхание. Этот голос он знал лучше своего. Он и забыл, что она когда-то мечтала открыть свою парикмахерскую... и, кажется, открыла.

— Лена? — спросил он хрипло.
В трубке помолчали. Потом она ответила удивлённо:
— Виктор? Ты?

Он закрыл глаза. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось так, что он услышал его в висках.

— Ты жива, — сказал он.
— Жива, конечно, — она засмеялась. — А что такое?
— Мне сказали, ты погибла. В аварии.
— Глупости, — она засмеялась снова. — Я в Петропавловске, работаю. Жива-здорова.

Он стоял на улице, прижимая телефон к уху, и по его лицу катились слёзы. Горячие, солёные, неудержимые. Он не вытирал их. Он смотрел на небо, где снова загоралось северное сияние — зелёное, живое, танцующее.

— Лен, — сказал он, когда голос чуть окреп. — Я смотрю на сияние.
Она молчала. Он слышал её дыхание.
— Оно танцует, — сказал он. — Ты была права. Я вижу. Ты жива. Ты жива, слышишь?
Она всхлипнула. Тихо, как тогда, когда они только расставались.
— Вечно ты всё видишь в последний момент, — сказала она.
Он улыбнулся сквозь слёзы. Улыбка вышла кривой и мокрой, но от всей души.
— Можно я приеду? — сказал он. — Через месяц, когда смену закрою. Я приеду к тебе. Только будь.

Она выдохнула.
— Буду, — сказала она. — Приезжай.
Он сбросил вызов. Положил телефон на колени. Поднял голову. Над морем переливались зелёные и фиолетовые ленты, они тянулись к нему, обнимали, кружились. Он смотрел на них и плакал, но это были уже другие слёзы — слёзы облегчения, светлые, как это сияние.

На пирс выбежал Коля.
— Слышал? — крикнул он. — Вы ей звонили? Она жива?
Виктор кивнул, вытер рукавом мокрое лицо.
— Жива, — сказал он. — Представляешь, жива.
Коля улыбнулся, присел рядом, достал телефон.
— А хотите посмотреть? — сказал он. — Я дочке вчера звонил, она там по видео... Мать показала.
Виктор хотел отказаться, но не смог. Коля уже протягивал телефон. На экране была маленькая девочка в белом чепчике. Она лежала на руках у женщины, шевелила ножками, открывала и закрывала рот. Сопела. Милая. Настоящая.

Он смотрел на неё, и что-то снова подступило к горлу. Но не боль. Это была жизнь. Чистая, только что родившаяся жизнь. Он почувствовал, как лицо само собой разглаживается, и уголки губ ползут вверх. Он улыбнулся — на этот раз искренне...

— Красивая, — сказал он. — Счастливый ты, Коля.
Коля спрятал телефон, хлопнул его по плечу.
— И вы счастливый будете, — сказал он. — Она же ждёт.

Виктор посмотрел на Колю, достал из кармана старую фотографию — они с Леной стоят у белого дома с зелёной крышей. Он провёл пальцем по её лицу и убрал обратно.
— Жива, — сказал он. — И я теперь жив.
Он встал, хлопнул Колю по плечу и пошёл к себе в комнату. В лицо дул лёгкий, холодный, солёный ветер. В груди было тепло и светло — как то небо, которое он наконец научился видеть.

Он взял билет и вышел на пирс. Сияние висело над морем. Ему казалось, что оно ждёт.

P.S. Через месяц он сядет на самолёт. В аэропорту она возьмёт его за руку. Он скажет: «Я научился смотреть». Она улыбнётся: «Ты всё-таки увидел».