Михаил Возлюбленный

                «Многие же будут первые последними, и последние первыми».               
                Евангелие от Матфея 19:30
   В тот день он увидел её ещё на службе. Был Никола Зимний, декабрь. Любимый с детства праздник. Потому что вкусный, душистый, предощущение Рождества. Павловский Кафедральный Собор, самый парадный в Гатчино, недалеко и от дворца, и от казарм Кирасирского полка. Да, в казармах есть своя, небольшая церковь, но здесь случай особый, большой праздник. Он увидит Незнакомку ещё и на балу сегодня, он уверен. Она стояла в профиль. И стояла не так, как все. Прямо, кланялась мало. Казалось, мысли её далеко. С кем они? Высокие голоса певчих тянули «Господи, помилуй», повторяемое многократно. Крестилась быстро. Высокая, одета изящно. Он и сам не знал, почему не мог отвести от неё взгляд. Нечто необъяснимо прелестное чудилось в ней. Вот только что? Мушка над губой. Кто она? Ясно, из своих, их полковых. Весь Кирасирский тут.

  В семье всегда ценили шутки и всяческие проделки. Ники, старший брат, тоже на них мастер был. И язык имел острый, насмешливый: палец в рот не клади.
  Дело было несколько лет назад. Время было ужасно милое, тихое. Уже случилась Ходынка, столь омрачившая коронационные праздничные дни… Но ещё не было расстрела рабочих Путилковского завода, несших петицию царю о требованиях простых рабочих. Николай демонстрацию не видел, пребывал в Царском Селе. Как раз выехал накануне.
  Как он его называл? Мишкин. «Мишкин, ты не прав. Быстрее вези, ровнее. Мотор новый нравится?» Очень нравился! Ещё бы! «Delaunay-Belleville» за тринадцать тысяч золотом. Любимое дело было – возиться в масле. Чинить что-то, разбираться. А фары какие придумали! Начинал он с трициклов. Открытая повозка с водителем впереди, наподобие трёхколёсного велосипеда, но с коляской. Мотор помещался под нею. Называл их «бензинками». Освоил быстро. Одна беда: лошади. Очень уж шарахались, видя самодвижущуюся повозку. Животное умное. Мудрое даже, и родное. Не с ним, с другими случались и несчастные случаи. Понесли как-то лошади, правда, запутались, остановились в роще. Но возок встречный – в дребезги. Ники очень любил быстро ехать, часто его просил. Потом граф Орлов его заменил в том деле. Но тогда с Ники они уже поссорились… Он не жалел ни о чём. Самым большим кошмаром, который мог случиться, ему представлялась его, Ники, жизнь…
   Были манёвры Гвардейского корпуса на побережье Балтийского моря. Михаил служил в лейб-гвардии Кирасирском Её Величества полку, имел чин ротмистра. Шефом там была матушка Мария Фёдоровна. Их эскадрон стал бивуаком у города Везенберга. Отправился Михаил пешей прогулкой с приятелем, тоже офицером эскадрона, Владимиром Владимировичем Вульфертом, - по окрестностям. Ноги размять. Зашли в лес. Михаил в восторге обхаживал огромнейший, какие бывают в этих местах, да ближе к северу, муравейник. Думал, как муравьёв пугнуть. Владимир его отговаривал, посмеиваясь. «Ну, что ты, как мальчишка, право…?» Михаил достал спичку, чиркнул и кинул в муравейник. «Сейчас тушить будут!» На несчастье, откуда ни возьмись, налетел на них конный человек. Толстый, суровый. «Что творишь, охальник! Вот я тебя!»
   Михаил ужасно смутился. Даже покраснел с досады. Владимир глазам не верил. И это самый отчаянно храбрый офицер их полка?! Он же видел его. Михаил никого не боится. А тут какой-то… Ну да, они на частной территории. Но, если так посмотреть… Это всё его земля, царская. Вся земля на Руси крещёной. «Кто такой?» - парировал наскок всадника Владимир. «Управляющий в имении господина Николая Оттоновича Розенбаха!»
Они пригласили его назавтра в штаб полка на ужин. Выяснилось, что он ещё и снабжает их корпус лесом для отопления.
  Михаил извинился за свою выходку сразу. Извинился! Улыбался он очаровательно, и управляющий сразу отошёл, остыл. Слез с коня, обещал прийти к ужину в казармы. Разошлись мирно, по-доброму. Михаил и словом не обмолвился, что он – наследник Российского престола, великий князь Михаил Романов. Наследником он стал после смерти любимого брата Жоржи, который был старше его на семь лет, и умер от туберкулёза в Абас-Тумане. Увы, у Ники рождались одни девочки! Больше всех на свете наследника ждал Михаил. Чтобы груз этой ужасной ответственности – быть наследником престола, - наконец-то свалился с его плеч. Он видел, как жил отец. Часто вспоминал, как он удержал на своих плечах крышу рухнувшего потолка вагона поезда. Как он спас их. Но надорвался. Это был символ, настоящий символ ответственности, которую он, Михаил, не готов был поднять на свои красивые, но вовсе не богатырские плечи…
   Когда на ужине объявили прибытие великих князей Михаила Александровича и Андрея Владимировича, и управляющий увидел, кого он вчера отчитал, как мальчишку, ему стало дурно. Сидел белый, не мог есть, потом пришёл извиняться… Вульферт чуть не умер от смеха. Вот это шуточка! А он-то думал, почему Михаил так застеснялся. Яко девица. Управляющий что-то лепетал, де мол, пусть бы всё сгорело… Михаил морщился. «А вы мне понравились там, в лесу. Грустно, что я обманулся. Люди, исполняя долг, не должны стесняться никакими обстоятельствами». Несчастный управляющий быстро исчез. Михаил не стал разубеждать Владимира, что это была не шутка. Если у человека осколок кривого зеркала в глазу от рождения, - бесполезно объяснять.
   Был у него в детстве друг – Егорка, деревенский мальчишка чуть старше него. С ним муравейники и разоряли. Яблоки таскали. Что только не делали… С другими деревенскими из Гатчино тоже дружил. Ходил в лес по грибы, по ягоды. Ох, как смеялись ребята, когда он не тот гриб находил… Но он никогда не обижался. С ним ещё сестрёнка Ксения везде лазила. Такая и была у них компания: пятеро деревенских и двое царских. Ксеньюшка потому такой хорошей, простой выросла. Разве расскажешь этому Владимиру про муравейники? Просто это детство его, потому и поджёг, как мальчишка.
   
   Бал был наряден. Гатчинский дворец, любимый с детства дом. Это для них всех – царская резиденция. А для него – Пап`а и Мам`а, братья и сёстры, тёплый дом, росные летние утра, учёба, прогулки по парку, лошади, любимые собаки, первые проказы.
   Его все любили с самого детства. И Мам`а, и Батюшка, и сестры с братьями, и все-все, кого он видел каждый день. Он так и думал: мир создан для любви и из любви. Точнее, мир и обожание, царящие вокруг – естественны, как дыхание, иначе и не может быть. Это не значит, что они не шалили в детстве. Ангелами они не были, отнюдь. И кухарку изводили, и носы расшибали… Цену хорошей шутке он знал всю жизнь. Высунуть язык в объектив камеры назло младшей сестрице Ольге, как звали её дома, - Бэби, - легко! Ну и пусть ему уже двадцать пять! Это фото – только для своего, домашнего пользования, с какой стати его увидит кто-то посторонний? «Мишкин!» - кричала Бэби. – «Закрой варежку!» И щёлкала затвором тяжёлого фотоаппарата снова и снова. Рядом визжала беленькая Камчатка, ласковый шпиц.
   Пожалуй, был только один раз в детстве, когда сомнение в благодати любви всколыхнуло его. Но помнил он тот случай всю жизнь. И урок.
   Утро начиналось всегда одинаково. Ранний подъем, холодная ванна. Ох, он не любил это… Кровати узкие, солдатские. Ну, ладно, он знал, что по обычаю рождения наследует военную карьеру, а сестричкам Бэби и Ксюшеньке это зачем? На завтрак неизменная каша с чёрным хлебом. Ростбифа ждать до обеда. Не разгуляешься. Сладкое? Морковь с зелёным горошком – к ростбифу. Калачи и шоколад по праздникам – Пасха, Рождество и прочие. Вот поэтому они и огорчали кухарку… Залы в Гатчино были огромные, но их пространство жизни ограничивалось несколькими комнатами. Учёба начиналась сразу после завтрака. Собственно, англичанка, Элизабет Франклин, была с ними постоянно. Как няня и педагог. Высокая грудь и вечно недовольное, некрасивое лицо. Шляпки нелепые, будто не её. Была она ужасно педантичной и нудной, но язык он изучил превосходно. У него была другая няня, русская кормилица, простая, Марусей звали. Детское своё сердце, так и не ставшее никогда взрослым, отдал именно ей. Она всегда говорила, что Бог сотворил всех людей одинаковыми. «Он  - это ты. Если бы родился не здесь, во дворце». Маленький Миша обожал историю и военное дело. Всё про оружие, тактику, стратегию, расположение войск, военачальников, подвиги. Дворец с его огромным плацом для маршей и памятником Павлу I словно был создан для мечтаний о военной карьере. А ещё любил музицировать. Играл на гитаре, балалайке, сочинял музыку. Музыка волновала необычайно, рождая внутри чувство полёта, в котором, казалось, он может соединиться с Творцом. Поэтому и писал.
   Мам`а его баловала бы, если бы отец ей разрешал. Всегда сажала Мишеньку рядом с собой. Он больше всех детей был похож на неё, говорили, что счастливым будет… Ах, нет, Ангел Александр, умерший в младенчестве, первый ребёнок, - вот кто был похож. Но горе Мам`а никогда не показывала детям, отдавая им всё ласковое сердце. Жили родители душа в душу, понимая друг друга с полувзгляда и полуслова. Недаром их соединила смерть любимого брата и жениха. Если бы не мысли о Минни, как он звал Марию, урождённую Марию Софию Фредерику Дагмар, Александр лишился бы рассудка.
  Вера во всемогущество отца у Михаила была огромной. И не только потому, что все на свете ему кланялись и слушали каждое его слово, как единственно правильное. Он был широк в плечах, высок, каждое неторопливое движение отмечала мощь. Наверное, такими были сказочные богатыри, - Михаил так и думал. Однажды они ехали на поезде в Крым, в Ливадию, ему было всего десять лет, когда под Харьковом случилось невообразимое: страшные толчки сотрясли поезд, он сошел с рельсов, пол под ними вздыбился и провалился, крыша вагона, железная, острая, рухнула, рассыпавшись металлической и древесной пылью, - на головы всей семье. Если бы не отец, все были бы погребены заживо. Он успел подставить руки, удерживая махину всеми силами. Миша видел, как покраснело от дикой натуги лицо отца. Сквозь сжатые зубы он прорычал, чтобы они уходили. Всё обошлось и не обошлось… С тех пор боли в спине стали мучить его… Он помнил, что причиной смерти брата стал простой ушиб, после которого туберкулёз костей убил его. Такого юного, влюблённого, готового править Россией. После ему, Александру, пришлось срочно изучать множество наук, которые нужны для управления государством. Он ездил по стране, вникал в тонкости истории и науки. Женился на прекрасной Марии-Минни, невесте брата. И да, надо было брать бразды правления всей Россией в свои руки. Было страшно, но он справился. Это – то же самое, что держать крышу вагона на руках. Отличие только в точке и способе приложения усилий. Поэтому он знал, что умрёт, теперь умрёт. Он не может больше держать…

   Что он теперь чувствовал дома? Только то, как сильно бьётся сердце. Он увидел Незнакомку! Ту, с мушкой-родинкой над губой. Она стояла как бы сама по себе, поодаль ото всех. Но она чья-то жена, конечно же… Он спросил о ней. Ему ответили. Вот как… А он не видел её ни разу! Не может быть… Пожал плечами и немедленно пригласил на танец. Голова кружилась отчаянно. Замужем. Как хороша… Краем глаза видел, как смотрел на него сослуживец и приятель – Владимир Вульферт. Мазурку Михаил танцевал ловко. Все эти pas de basque, pas couru, pas gal;. Но старался быть очень деликатным, чтобы доставить максимальное удовольствие от медленного движения своей даме. Её звали Наталья Сергеевна. Она так и сказала. И сразу сказала, что замужем, и второй раз. Есть дочка Тата от первого брака. Михаил смотрел на неё, будто видел впервые настоящую женщину. Так оно и было. Она была естественна, и совершенно не старалась никак приукрашивать свою жизнь. «Умер первый муж? Ах, нет, что вы. Просто мне стало с ним скучно». Как так? Совершенно немыслимо. Разве так можно? А как же таинство брака и венчание перед Богом? Мазурка смолкла. Она слегка кивнула ему, даже не присела, и снова тихо встала, оглянув залу. Заиграл вальс, и Михаил снова протянул ей правую руку, сказав дежурную фразу приглашения на танец. Она улыбнулась уже чуть веселее, что-то мелькнуло задорное в глазах. Руку подала. Вальс – танец гораздо более близкий, интимный, чем мазурка. Говорить он почти не мог, сходил с ума от желания. Что с ним такое? Почему-то вспомнилась «Анна Каренина» Льва Толстого и анафема, провозглашённая на писателя Священным Синодом… Наталья была похожа на героиню романа… Он вдыхал жаркий аромат всего её тела, струящийся от платья. Пылал им – весь. Не хотел, а сказал на ухо, само вырвалось: «Будьте моей». Она немного отодвинулась от него, но продолжила танцевать. «Я ведь могу ответить только словами Анны Андреевны из «Ревизора»! «Я в некотором роде... замужем». И вспыхнула: «Не думаете же вы, что можете пользоваться своим положением князя и ротмистра?» Михаил горячо замотал головой. «Глупо, глупо… Знаете, о чём я мечтаю всю жизнь? Не быть князем, не быть царской крови… Вы не понимаете?»
Она отстранилась и посмотрела ему в глаза.
Это и было мгновение, которое соединило их навсегда.
Потом снова была мазурка. И Михаил снова пригласил новую знакомую. Теперь не только муж, Вульферт, смотрел на них. Смотрел весь зал. Потому что это было нарушение всяких светских приличий. Это было признание в страсти. Это было чудовищно. А потом они сделали то, что повергло общество в совершеннейший шок. Они взялись за руки вышли из зала, чтобы уже не вернуться на бал. Они гуляли по морозцу, смеялись, рассказывали друг другу свою жизнь, целовались, как сумасшедшие… Но в конце ночи, в мутном рассвете, Наталья сказала, что они не будут любовниками. Потому что Михаил, хотя и не хочет быть князем, им является. И вся его семья, которая, конечно, не ограничивается только Россией, а является общеевропейской элитой, в которой все связаны друг с другом родственными, политическими, имущественными, духовными связями, не поймёт его поступок, осудит, и сделает жизнь невыносимой. Наталья грустно улыбнулась и погладила его по щеке. «Но мы будем дружить». Она пригласила его домой. «Муж простит. Приходите».
   Михаил метался в ужасе. Он знал: она – та самая, единственная, отчаянно смелая, свободная, высокая, бесшабашная, полная ему ровня! Такая – пойдёт за ним везде. Даже на эшафот. Неужели не видит, что он – это он?!
   Ему было так плохо, что ничто не радовало. Даже многочисленные уже отомобили в гараже Ники. Целых двадцать две штуки! Это он, Михаил, привил ему страсть к этим дорогим игрушкам. А его они не радовали. Да, он уже не имеет статуса наследника престола. Слава Богу, родился цесаревич Алексей. Но мальчик болен, вот беда. Всё, что хочет он, Михаил, - свободы. Всегда о ней мечтал, с детства. Все эти люди, что окружали его… Они все свободны. Все. Даже Егорка, даже няня Маруся… Любой сослуживец, любой лакей. Только не он!
   У него была уже попытка вырваться из дворцовых уз. Единственный способ избежать царского венца, скипетра и державы в случае внезапной смерти любимого Ники, – морганатический брак. Он влюбился, как влюблялись многие богатые, знатные люди его времени и круга. Во фрейлину младшей сестры Ольги, Александру Коссиковскую, дома её звали Дина. Он решил добиваться брака с фрейлиной, как только у царской четы родился наследник - цесаревич Алексей. Михаил посчитал момент удачным. Ники отказал! Дину попросту выгнали. Нигде, ни в одной церкви Российской империи их бы не обвенчали! Но влюблённые не сдались. Они решили встретиться в Италии, в Сорренто, и там соединиться навсегда. Коссиковскую должны были тайно вывезти из Петербурга в Одессу, оттуда – пароходом в Неаполь. Но агенты тайной полиции перехватили фрейлину и вернули в Санкт-Петербург. Михаил так и не дождался невесту в Италии. И не было никаких вестей. Вернулся домой. После провала измученная Дина уехала за границу одна. В Англию, потом в Берлин. Замуж не вышла. Он грустил, конечно, но её холодность по возвращении после общения с полицией не оставила ему шансов.
   Неужели он откажется от своей судьбы сейчас? Наталья – настоящая авантюристка, сильная личность, он сразу понял. Такая сквозь огонь пройдёт. Либо она, либо никто…
   Михаил с ней встречался, мозолил глаза её мужу… Положение было аховое. Сохранилась фотография верстовой гонки на Волхонском шоссе на приз журнала «Автомобиль». Они, зрители, сидели на стульях, на обочине. Михаил повернул колени к сидящей на стуле неподалёку Наталье. Вокруг люди, ещё пара, сидящая рядом. А за спиной ходит Вульферт, уже поручик Лейб-Гвардии Кирасирского Её Величества полка… Наталья повернулась к чете рядом, но тело её выдаёт: стопы ног и колени повёрнуты к Михаилу. Его после скандала Николай II, строгий Ники, сделал полковником, флигель-адъютантом и командиром 17-го гусарского Черниговского Её Императорского Высочества Великой княгини Елизаветы Федоровны полка. Чтобы увести с глаз чету Вульфертов. Но было ли это во власти Государя Всероссийского? Хотя полк и дислоцировался далеко, в Орле. Гонку в тот день выиграл граф Мордвинов на 120-сильном «Опеле», развивший скорость 123 версты в час, что стало абсолютным рекордом в России. И с такой же неистовой силой билось сердце страдающего Михаила.
   И всё же она сдалась. Крепость Карс пала, как сказал бы бессмертный Пушкин! Они были счастливы по-настоящему. То есть – скандально счастливы. Все о них всё знали, но никто не мог ничего поделать… Муж наотрез отказался давать ей развод! Заявил, что сделает это, только если Романов женится, а быть царской содержанкой жене не позволит! Он ведь прекрасно знал, что царь не даст согласия на брак родного брата. Что сделал Михаил? Он собрал двести тысяч золотых рублей. Наталья получила от мужа развод в обмен на эту сумму. Она была беременна. В случае рождения ребёнка в браке он стал бы Вульфертом. Николай Александрович рвал и метал. Взял с брата твёрдое слово, что жениться тот на Наталье не будет… Михаил знал одно: он получил свободу. Какой ценой – не имело значения.
Сын Георгий родился в Москве, в 1910 году. Веселый и красивый мальчик. Назвал в честь любимого брата Жоржи, так рано умершего… Наталья говорила, что имя несчастливое в семье. «Может, лучше выбрать другое?» Но Михаил настоял. Георгий погибнет в автокатастрофе в возрасте двадцати одного года. По иронии судьбы авто будет куплено на небольшое наследство, оставленное бабушкой, Императрицей Марией Фёдоровной. Наталья будет всю ночь, до утра, в больнице держать сына за руку. И всё же он умрёт, не приходя в сознание, когда она на минуту сидя смежит веки…

 Через два года после рождения сына Михаил и Наталья обвенчались в сербской православной церкви Святого Саввы в Вене. Наталья получила фамилию Брасова – так называлось одно из имений Михаила Александровича. Николаю сообщил о венчании через две недели. Ники был оскорблён поведением брата до глубины души. Порвал с ним полностью, запретил въезд в Россию, имущество, все имения передал в государственное управление. Николай II писал матери, вдовствующей Императрице Марии Фёдоровне:
«Между мной и им сейчас всё кончено, потому что он нарушил своё слово. Сколько раз он сам мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово, что на ней не женится. И я ему безгранично верил! Ему дела нет ни до Твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, который это событие произведёт в России…
Бедный Миша, очевидно, стал на время невменяемым, он думает и мыслит, как она прикажет, и спорить с ним совершенно напрасно… Это такая хитрая и злая бестия, что противно о ней говорить». Ясно: третий муж – от чёрта. Так в народе говорят.
В 1928 году, великий князь Кирилл Владимирович, провозгласивший себя Императором Всероссийским в изгнании Кириллом I, дарует Наталье и Георгию титулы князей Брасовых. Он вообще решил поощрять морганатические браки. Это было правильным шагом. Однако Наталья Сергеевна титулом никак не пользовалась, не кичилась им, документы подписывала просто: «Mme de Brasow».

   Михаил и Наталья жили в арендованном замке Небуорт неподалёку от Лондона после венчания, в 1912 году. Сказать, что они были счастливы – ничего не сказать. Вместе с чувством покоя и вольной воли к Михаилу вернулась любовь к дорогим авто. Он купил для Натальи «Rolls-Royce», на котором они исколесили всю Европу. Но счастье однообразно. Как его описать? Его надо пережить самому, чтобы понять, как летит время в счастии. Но заканчивается и оно. Михаил понял, что полностью расслабился, отпустил все тревоги жизни. Его мечта о свободе исполнилась. Вот в такие моменты обычно и настигают непредвиденные повороты судьбы, названные ещё греками - роком. То есть тем, что не зависит от одного человека и подвластно только богам. Стихия, опрокидывающая слабую людскую волю, сметающая на своём пути – всё…
   Первая мировая война. Тогда – просто противостояние Антанты и Тройственного союза. Англия и Франция с Россией. Против – Германия, Австро-Венгрия, Османская империя. Николай II написал Михаилу письмо, в котором просил помочь на войне с его знаниями, личной храбростью, опытом военачальника. Мог ли он не согласиться? Трусом никогда не был. А ещё доброе сердце шепнуло ему: брат в беде. Ближе никого нет. Жена у него – немка. Слышал, что на Руси народ Аликс не жалует. Приняла православие? Да. Но разве она может разлюбить родину? А он, Михаил, русский? По крови – не слишком-то. Но он – русский! Если беда с Россией – его место только там! Наталья не хотела его отпускать. Михаил добавил, что Ники возвращает ему всё имущество, имения, а, кроме того, признаёт его брак, и жалует ей и сыну графский титул. Сын наследует его отчество – Михайлович, но претендовать на трон не сможет. Михаил улыбнулся. Знал, что это решительно её устроит.  И сейчас, когда Россия в опасности, не время для старых дрязг.
   Первого августа 1914 года Россия вступила в войну, а уже двадцать третьего числа Михаил был назначен командующим Кавказской туземной конной дивизией. Её сразу прозвали «Дикой дивизией». Потому что командовал он настоящими головорезами, у которых война – часть генетического кода крови. А седло – то же, что и кровать, и подушка под головой. Туземной дивизия была потому, что в ней воевали представители разных народов: черкесы, кабардинцы, ингуши, чечены и другие. Ничего обидного в слове «туземный» нет. Означает «из той земли», далёкой, значит. Они бились в Карпатах за горные проходы. В январе 1915 года отряд под непосредственным командованием Михаила Александровича одиннадцать дней сдерживал натиск превосходящих сил противника на важном участке Ломна – Старое место, а затем перешёл в наступление. Михаил к своему ордену св. Владимира получил ещё и орден св. Георгия 4-й степени. В Галиции «Дикая дивизия» взяла несколько населённых пунктов, входила в Станиславов. При общем отступлении 1915 года прикрывали манёвры других частей армии на самых опасных участках, проводили вылазки-рейды. Подчинённые звали его «Ва, султан», «Ва, падишах», «Наш джигит Миша».
Во время Брусиловского прорыва летом 1916 года Михаил стал командиром 2-го Кавалерийского корпуса. Михаил лично был на передовой, в первых рядах, самолично объезжал позиции под огнём.
   Михаил ничего не понимал во внутренних процессах в стране. Он умел воевать. Он с детства готовился к этому. Но, тем не менее, он видел, что грядёт какая-то смута. Гришка Распутин, как и Аликс, Императрица Александра Фёдоровна, были против вступления России в войну. Ещё бы! У Гришки ещё и денежный интерес к этому был. Верил он, что удержал бы царя от этого шага, будь он дома, в Санкт-Петербурге. А он в Сибири обретался. На родине, в селе Покровском Тобольской губернии, его страшно ранила ножом крестьянка Хиония Гусева. Как клятвопреступника и вероотступника, антихриста. Организм у него мощный был. Силушку запертой во чреве держал. Там, где другой умер бы сразу, Гришка мог и боли не заметить. Бинты после операции менял себе сам, не подпускал никого. Но через это упустил нити влияния при царе, собой занят был. Каких-то две недели, а мир перевернулся неузнаваемо и неотвратимо страшно. Когда болен был, думал Гришка думу много… Что смерть рядышком теперь. Пусть бы его свои, крестьяне убили. А если будут убийцы царских кровей, проклянет он их род, и корни все рода их, и землю предков их и потомков.
   Михаил думал про союзников России: «Бриты – сильные союзники. Но с такими друзьями и врагов не надо. Французы не в счёт. Пустое место, что есть, что нет их».
   Вспоминал последний свой разговор с братом Ники перед тем, как сделать последний шаг – уехать за границу с сыном и Натальей. Тогда же умер любимый белый шпиц, девочка по кличке Камчатка. И эта незаметная ни для кого смерть ещё больше отпускала его на свободу… Сказал брату честно, «с открытым забралом», что власть – ненавидит. Держать на плечах страну, как отец их, – не сможет.
«Ты не понимаешь, Ники. Монархия не нужна. Даже конституционная. Потому что это – декорация монархии. Либо такая, как сейчас, либо никакая. Не моё это место. Я не там родился!»
Николай хмурил брови и смотрел в пол. Курил молча, выпуская злой дым ноздрями. Зубы были сжаты.
«Ники, мы рождаемся для счастья. Гражданами всего мира. Я тоже – гражданин. Гражданин Романов. Для любви рождаемся. Вот ты Малю Кшесинскую бросил, чтобы царский венец надеть. А любил же её, так?»
Николай молчал. Глубокая грусть пряталась за глазами. Ответил, помолчав: «У Мали всё хорошо будет. Она утешилась сразу, давно».
Михаил замотал головой.
«Не утешилась она! И не утешится! Пусть и сына родила. Не твоего сына, Ники. А у меня мой родился, понимаешь? От любимой женщины».
Николай глубоко, мучительно вздохнул.
«Я Аликс всегда любил. А от тебя мне нужно одно: обещание, что на этой корыстной женщине ты никогда не женишься».
Михаил кивнул: «Пусть будет так. Я могу идти?»
Царь отпустил.
В январе 1917 года Николай II назначил брата генерал-инспектором Кавалерии. При февральских событиях Михаил находился в Гатчине, в казармах и дома. Брат Николай пытался добраться до Царского Села, к семье, но мятежные войска, требовавшие его отречения от престола, переустройства армии в пользу организации солдатских Советов, завершения войны и нового, конституционного устройства государства, перекрыли путь. Пришлось ехать в Псков. Второго марта царю доложили, что посланные им войска для подавления мятежа не справились. Председатель Государственной думы Михаил Родзянко по телефону сказал генералу Рузскому, бывшему с царём в вагоне подо Псковом, что сохранение монархии в стране возможно только при отречении Николая II в пользу сына Алексея при регентстве брата Михаила. Начальник штаба Ставки генерал Михаил Алексеев разослал телефонограммы всем командующим фронтами и флотами с вопросом об отношении к отречению царя. Ответы пришли сразу и отовсюду… Николай понял, что всё кончено. Единственным, кто отказался посылать телеграмму, был адмирал Александр Колчак — командующий Черноморским флотом. Но лейб-медик Сергей Фёдоров отговорил от отречения в пользу сына, уверив царя, что Алексей, больной гемофилией, неизлечим, едва сможет дожить до шестнадцати лет. Николаю придётся уехать за границу после отречения, оставив сына с братом в России. Это было выше его отцовских сил. Николай II подписал отречение в пользу брата Михаила.
Увы, на следующий день Михаил срочно выехал в Петроград, на встречу с Керенским, министром юстиции Временного правительства, с Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов. Керенский прямо сказал ему, что в случае принятия Михаилом на себя царской власти никто ему не гарантирует жизнь. И что народ должен решать, править Романовым на Руси или нет. Михаил подумал, что народ через Земской собор в 1613 году, триста лет назад, избрал Романовых на царство. И не очень-то Михаил I тогда хотел нести это бремя. Но подчинился воле простых людей. А теперь народ хочет, чтобы они ушли. Что ж. Он власть никогда не любил. Написал Манифест отречения собственноручно. Вот он:
«Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне императорский всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народных.
Одушевлённый единою со всем народом мыслию, что выше всего благо Родины нашей, принял я твёрдое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием чрез представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского.
Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облечённому всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.
МИХАИЛ 3-го марта 1917 г. Петроград».
Лишь через день он получил телеграмму Ники, отправленную с железнодорожной станции Сиротино в Витебской области третьего марта:
«Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму.
События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники».
Когда Михаила после спросили, повлияла бы эта телеграмма на его Манифест отречения, он ответил, что да, повлияла бы. И всё же по долгому размышлению решил:
«Я поступил правильно. Я счастлив, что я частное лицо. У них всё устроится понемногу.
И я думаю, что не будет так много крови и ужасов, как вы пророчили. И я отказался, чтобы не было никаких поводов дальше проливать кровь…
Я очень обязан тем, кто отговорил меня. Ведь в случае моего согласия было бы страшное кровопролитие… Я не хотел быть виновником капли русской крови…»
Брат Николай был в подавленном состоянии, в ужасе. «Кругом измена, и трусость, и обман!»
«Оказывается, Миша отрёкся. Его манифест кончается четырёххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше».
Но ничего не прекратилось… Россия катилась в пропасть, уготованную ей хитрыми державами – союзниками и противниками.
Николая с семьёй уже летом после домашнего ареста в Царском Селе отправили в далёкий Тобольск. Михаил был арестован в марте и отправлен в Пермь. Мотивировали это тем, что ситуация в стране накаляется, случится может всё, что угодно. Общество бурлило, как растревоженный улей. Росло возмущение войной, анархия распахнула свои объятия для каждого.
Ленин подписал решение Совнаркома о высылке Михаила в Пермскую губернию. Десятого марта из Петрограда, с Николаевского вокзала, в холодном спальном вагоне с выбитыми стёклами Михаила отправили в путь. С ним был секретарь Николай Жонсон, камердинер Василий и шофёр Пётр, отправившиеся с ним добровольно. И ещё два высланных человека. В Перми их сразу же поместили в тюрьму. Михаил жестоко страдал язвой желудка, его отправили в тюремный лазарет. Через две недели пришла телеграмма Урицкого из Петрограда, что гражданин Михаил Романов и его секретарь могут свободно жить в гостинице под надзором Советской власти. Михаил с секретарём, камердинером и шофёром заняли комнаты на третьем этаже гостиницы «Кремлёвские номера», лучшей в городе. Михаил тратил свои последние деньги, которые стремительно таяли.
   Наталья Брасова, жена Михаила, умоляла Урицкого, председателя Петроградского ЧК, облегчить положение мужа. До этого она была на приёме у Ленина и Свердлова, сделав возможное и невозможное, чтобы освободить мужа из-под ареста. Ленин смотрел на неё с лёгким монголоидным прищуром. «Вы же из простых людей, Наташенька. Что вы рядом с царями забыли?» Урицкий был терпимее, чем твердокаменный Свердлов. Всё, что у неё получилось – вытащить мужа из тюрьмы. Теперь он, по крайней мере, перемещался в Перми свободно. Посещал рестораны, ходил в театр, катался на катере по Каме, слушал церковные службы. Искренне не понимал, почему она так волнуется… Всё хорошо. Ники уверен, что немцы, устроившие эту чехарду в России на последние марки и пфеннинги, не заинтересованы в полном исчезновении монархии. Будет снова монархия, но конституционная. Керенскому вообще обещали голову снять, если с Романовых упадёт хоть один волос… Они заплатили большевикам, но, когда захотят, снимут этих марионеток с постов. Всё вернётся на круги своя. Разве он знал, что в далёком уже 1887 году брата вождя пролетариата Ленина - Александра Ульянова - казнили за подготовку покушения на Императора Александра III, отца и Николая, и Михаила. Ульянова и других зачинщиков покушения повесили. Очень юный, он принял смертный приговор как мужчина и как воин. Его брату Владимиру, взявшему псевдоним Ленин, было тогда семнадцать лет. Ради мольбы матери Александр написал прошение о помиловании. Но оно не было продиктовано страхом, а лишь болью за мать. В помиловании ему отказали. Владимир не мог не увидеть в этом чудовищную несправедливость. Забыть которую нельзя. И плевать он хотел на немецкие деньги. На все деньги мира вообще! Он строит новую страну, с нуля. Такую, какой ещё не было в истории. Он смотрит в вечность.
Словно предчувствуя грядущую беду, Наталья писала Михаилу:
«У меня опять такое беспокойство на душе, что я ни днём, ни ночью не знаю покоя… Мысли о смерти меня больше не покидают ни на одну минуту…»
   В марте она сумела переправить их сына Георгия за границу, в Данию, с поддельными документами, под видом сына своей гувернантки. Перед этим Наталья бегала по всем иностранным посольствам… Наконец, датское посольство в Петрограде предоставило убежище ему и англичанке-гувернантке, служившей в доме Михаила Александровича. Это решило вопрос. Поддельные документы было достать гораздо проще.
   В мае 1918 года Наталья приехала в Пермь. Жила две недели, они даже присматривали жильё. Квартира архимандрита Матвея показалась слишком тесной, дом богатых купцов Алиных, «меховых королей» Перми, был удобен. Но остановили выбор они на доме купцов Тупицыных, потому что Михаил очень с ними сдружился за несколько недель. Секретарь должен был оформить сделку на съём части дома.
   Восемнадцатого мая Наталья уезжала снова в Москву – надо было решить судьбу дочери, любимой Таты. Её тоже надо было переправить за рубеж. Ей уже пятнадцать, почти взрослая. В конце июня Наталья должна была приехать в Пермь окончательно. Но тридцатого ей пришла телеграмма, что её муж пропал бесследно. Вероятно, устроил побег и возглавляет сейчас банду в Сибири.
   Сердце ей подсказало: это не так. Боялась, не желала думать. Лучше умереть. Бросилась к Урицкому. Требовала объяснений. Сдержать себя не могла. Сказала всё. Мужа убили чекисты, она уверена! Её арестовали тут же, в кабинете. Бросили в тюрьму. Десять месяцев она провела за решёткой. Всё поняла. До конца. Думала, много ночей думала, как выбраться. Пока её не поставили к стенке под вой грузовиков. Симулировала туберкулёз на стадии чахотки: кашляла и харкала кровью. Кусала свой язык, ничего не ела. Её перевели в лазарет. Сумела переправить письмо дочери с подробной инструкцией, как помочь ей бежать из тюрьмы, устроить им фальшивые документы и найти нужную одежду для неё. Благо, уже были связи в посольствах. С поддельным паспортом, переодевшись медсестрой Красного Креста, она добралась до Киева, находящегося под германской оккупацией. Затем через Одессу выехала из России вместе с дочерью в Константинополь.
   Была ночь, когда в гостиничном номере Михаила раздался громкий и требовательный стук в дверь. Последние две недели ему было предписано каждый день отмечаться в Пермском ЧК, не выходить из дома после восьми вечера и не покидать город. Секретарь Жонсон вышел из соседнего номера, услышав шум.
Михаил стоял перед пятью неприятного вида незнакомцами почти согнувшись от боли: он не спал из-за резей в желудке. Снова обострилась язва. Из пришедших представился лишь один, показав мандат на имя Жужгова. Сказали, что из милиции, показали ордер на арест с целью отправки Михаила в другое, более безопасное место.
Велели гражданину Романову взять несколько самых необходимых, ценных вещей и документы. Жонсону сказали, что он может не ехать и остаться здесь. Но секретарь, быстро взглянув на Михаила, отказался, сказал, что поедет вместе. Пришедшие никак не отреагировали на это, видимо, согласились. Михаил требовал взять врача и кого-то из ЧК, но ему в грубой форме отказали, сунув к животу револьвер.
   Ехали в тарантасах долго, смутно угадывался шум Камы и далёкий стук колёс поезда. Вроде, всё правильно, переезд. Сейчас погрузят в поезд…
   Живот болел так сильно, что Михаил чувствовал себя совершенно ослабшим. Почти в полуобмороке, в полудрёме вспомнил своё детство. Няню Марусю, которую любил больше всех. Было ему только шесть, когда он нашёл для себя живую игрушку – деревенского паренька Егорку, старше его на пару лет. Егорий, Георгий – это одно и то же имя. Егорка понимал, где он находится, в царском, Гатчинском дворце. Потому слушался беспрекословно, что бы ему не велел Миша. Егор смотрел удивлёнными, восхищенными глазами на их детскую комнату, на огромную, совершенно, ну, совершенно настоящую железную дорогу. Всё в ней было, как в жизни, только маленькое. И паровоз, и вагончики, даже машинист и кочегары. Деревья, поля, полустанки с людьми. Поезд ехал, бежал под откос. Кем только Егорка не был: и семафором, и пожарной каланчей, и псом, что лает на заставе. Даже гидрантом, поливающим водой паровоз. Правда, воду лить боялся: не испортить игрушку. Но Миша заставил. Няня Маруся увидела «муки» Егорки. Правда, муками в полном смысле они не были, Егорка не чувствовал себя униженным. Он кто? Разве может он даже думать об обиде на царского отпрыска? А ещё он был готов делать что угодно, чтобы лишнюю минуту посмотреть на чудо-игрушку. Няня Маруся сказала маленькому Мише: «Как же так, вы должны быть отцом родным своим подданным». Миша смутился и вытаращил глаза. Как отцом? Он же маленький. Так и сказал. «Не имеете вы права быть маленьким. Вы – будете править всей Россией, отцом нам всем будете!»
Михаил смотрел на неё, не понимая. «Я не хочу отцом!»
Когда Александр III вошёл в комнату, ощутил нечто странное. Няня стояла посреди комнаты, Миша – рядом. Он не бегал и не проказил, как обычно. Стоял тихо и молча. Это было так не похоже на шалуна, что царь замер.
«Что здесь происходит?!»
Все боялись царя, кроме одного человека – его сына Михаила.
Миша храбро посмотрел отцу в глаза.
«Мы с няней идём в сад. А Егорку надо отправить домой. Он мне надоел».
Схватил паровоз с железной дороги, сунул восхищенному Егорке в руки. Отцу сказал:
«Это Егорке. Можно?»
Взял няню за руку. Робко посмотрел в глаза. Она ему улыбнулась. И сжала нежно, как мать, маленькие пальцы.
Михаил очнулся, потому что заставили выйти. Рубашка Жонсона, вышедшего из другого возка, белела в ночи. Михаил услышал выстрел. Жонсон упал. Без звука, без крика, как сноп. Михаил бросился к нему, защитить. Корчился от боли. Его держали.
«Пустите! Пустите меня к нему!» - из последних сил кричал он. Вырвался. Кто-то выстрелил, осечка.
Жужгов выстрелил, попал Михаилу в плечо.
Михаил повернулся и сказал ему:
«Я – твой царь, Михаил второй, Романов!»
Бросился на Жужгова. Сумел повалить его. Второй выстрел был в упор, насмерть.
Упав лицом вниз, Михаил прошептал одними губами, целуя землю: «Господи, помилуй. Прости им…»
От испуга одна из лошадей понесла, скрывшись в черноте леса.
Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится.