Меж слов банальной суеты. Арсений Альвинг

Полузабытый поэт Арсений Альвинг (настоящая фамилия – Смирнов; 1885-1942) при жизни не опубликовал ни одной книги своих стихов. Он был известен лишь как переводчик и издатель. Между тем, его поэтическое творчество – одна из пестрых, изысканных, ироничных страниц Серебряного века, полная старомодного очарования. Иные из дореволюционной русской интеллигенции не были уничтожены, выжили в тени, затерялись в огромных массах. Альвинг побывал и в тюрьме, и в ссылке, и в лагере, где вел занятия по стиховедению и поэтике. А умирал он зимой 1942 в Москве, — "страшный, в отеках, с трясущимися руками", и был похоронен в чужом пальто.

Чудище
Вот надвинулось страшное что-то.
Нет спасенья. Укрыться? Бежать?..
Бесполезно. Душа, словно тать,
Изошла немотой и зевотой.

Все напрасно. Безжалостный кто-то
Вдруг напомнил так тихо: «опять?..»
Сколько их, да, пожалуй, 105,
Если только не сбился со счета.

Да: 105 сверхтомительных дней...
Что за хруст, что за стоны и... кашель.
Я же жив еще, право, ей-ей!

Пусть вокруг меня липкая каша,
Пусть погибнуть мне в ней суждено —
Заглянул я на самое дно!..


Её ушедшая весна
Памяти В. Э. Борисова-Мусатова

Старинный дом в старинном парке.
Следы наивной простоты:
Зелёный плющ над сводом арки
И пирамидами кусты.
Пожар заката стал багровым,
Он опускается к реке…
Из дома девушка в лиловом
Выходит с веером в руке.
Одну мечту в душе лелея,
Она пришла в любимый сад; —
Молчит кленовая аллея,
Просветы золотом блестят.
Давно ли?.. Трижды раскрывала
Весна у лилий лепестки
С тех пор, как девушка познала
Отраву сладостной тоски.
И каждый год, весну встречая,
Свою ушедшую весну,
Она живёт не замечая,
В каком-то горестном плену.
И каждый день в порыве новом,
Всегда в один и тот же час,
Выходить девушка в лиловом
И ждёт, чтобы закат погас.
Исчезнет в небе позолота,
Свежее станет над рекой —
И вот, зовёт она кого-то
С невыразимою тоской.
Но сад молчит; вода струится;
Ответа нет — она одна…
И никогда не повторится
Её ушедшая весна.


Непоправимо

Есть слова, их дыханье что цвет
Так же бело и нежно тревожно,
Но меж них ни печальнее нет,
Ни нежнее тебя: невозможно.
Иннокентий Анненский.

Меж слов банальной суеты,
Что не задев несутся мимо,
Одно полно и красоты,
И тайных мук — непоправимо.

О, как трагически страшны
Его томительные звенья,
И что за тягостные сны
Над ним плывут без разделенья!

Как в звуковой его тоске,
В преобладании согласных,
Как будто тают вдалеке
Экстазы радостей напрасных.

И пусть забыта горечь дум
С её приманчивой отравой…
Увы: теперь весенний шум
Звучит надорванной октавой.

А тень зелёных фонарей,
В чаду ненужного мерцанья,
Волнует шелесты ветвей
Как бы мольбой припоминанья.

И кто-то, нас не пожалев,
На лунных крыльях серафима
Всё шлёт мучительный напев
С его одним — непоправимо.


Бессонница

…И серебряных рыб в небе реяли стаи,
И молочные полосы прожекторов…
И душа замирала, томясь и страдая,
На костре истязаний то корчась, то тая,
Купиною горя и никак не сгорая —
Затихающая, без слов…

И под звуки сирены, под гулы зениток,
Под приглушенный рокот уставших людей,
Кто-то страшный развёртывал свиток
Умираний, страданий, ошибок и пыток,
Всё сливая в единый, твердеющий слиток
Полноценных и чистых идей…

И, казалось, надвинулась ночь без просвета,
Сжавши землю своей роковой чернотой;
Обречённой казалась вся наша планета,
Без любви, без тепла, без порывов, без света,
Потому что безумье нелепое это
Называлось тотальной войной…


Новогодний гость
Валерию Брюсову

Ты гость мой странный, ты мне неведом.
Скажи ж — кто ты?
Нанес визит мне перед обедом,
До темноты.

Жакет застегнут. Цветок в петлице.
Лет тридцать пять…
Но над висками уж серебрится
Седая прядь…

Уста — улыбки, движенья — ритмы,
А взоры — дно.
На мой вопрос он говорит: «Мы
Родня давно…»

На мой вторичный — «Родня в веках мы…»
Ах, так — в веках!..
Золотники точны и драхмы
В его словах.

Сплошная точность, во всем учтивость,
Но вот напасть:
Ведь красота не есть красивость,
А ум — не страсть.

Наш спор был вежлив, наш спор был долог,
Сугубый спор…
Уж нежный вечер надвинул полог
С соседних гор.

Для гостя ум служил законом,
Мне — лишь умом.
И мы простились полупоклоном,
Полукивком.

Но, и сквозь споры роковые,
Не так уж прост,
Из-под его успел полы я
Заметить хвост.