Утро в старой деревне

Деревня Новые Валенки потихоньку съезжает в речку. Жителей осталось мало, да всё одни женщины. Здесь царит покойный быт: огород, общение по-соседски, телевизор, обсуждение родственников, однообразие жизни, приправленное мелким злословием; кто-то приладился в чай добавлять медовую самогонку, а кто-то пристрастился к рыбалке, - мужиков нет, но роли остались. Так пожилая кошка метит свой двор за пропавшего кота.

Церковь давно опустела, крыша на ней прохудилась. Батюшка приезжает лишь на отпевание и, надо сказать, редко. (Смерть навещает Новые Валенки по большому снисхождению: похоже, ей к бабам скучно наведываться). И клуба нет, и торговля никудышная. Магазинчик работает по два часа утром, потому и бабоньки встречаются тут по утрам, ради чего у крыльца стоит скамейка, на которой давным-давно затёрлись кем-то процарапанные девичьи имена.

Баба Шура этой ночью видела сон – школьное светозарное окно, мальчик Витя в этом освещении грустный, река глубокая, тёмная… Пошла она к магазину свой сон рассказать, но никого не встретила. Села на скамейку и принялась рассказывать какой-то воображённой слушательнице, начала да и заплакала. Вскоре подошла Григорьевна, уселась рядом и стала допытываться, о чём это Шура убивается. Но Шура не могла уже ответить ни слова и шибче заревела, получив себе в поддержку сострадание. Платка у Григорьевны не нашлось, потому она сорвала с головы косынку и стала горевать в неё. Тут и Надя участливо подступила.
- Бабы, вы чего? Аль случилось что?

Григорьевна только махнула платком: отвечать недосуг, пора горевать.
Надя на это прошептала: «Божечки, понятное дело, бабья доля». Села и щекой привалилась к плечу Григорьевны. Втроём повадней им стало плакать: ушла безысходность тоски, явился им ангел слёзного вдохновения – и зарыдали они громко. Вышла из магазина продавщица – относительно ещё молодая, но в отношении жизни вполне просвещённая женщина – присоединилась к обществу.

- А ну их к чёрту…
- Ка-бы знать-то к чему оно всё…
- Плачь, Лександра, легче станет.
Прорывались такие слова сквозь воздыхания и стон.

Приблизилась хищной поступью бабка Лариса, встала крючком, сама с клюкой, принялась поедать их колючими глазками из-под колючих бровей и получать при этом чистое удовольствие.
- Чего застряла? Не видишь, у нас горе?! – подняла голову Надя.
- Куриное у вас горе. Богу молитесь, маловерки!
- Иди куда шла, ведьма, – ответила ей Григорьевна.

После таких неприязненных слов бабка Лариса стукнула клюкой об землю и направилась в магазин. Продавщица отлепилась от горюющих и поспешила к прилавку. Плач прекратился. Баба Шура вспомнила, что не мешало бы хлеба купить, и встала у прилавка следом за ведьмой, хотя пришла сюда первая. Потом взяла ржаного хлеба, полкило пряников и с лёгкой душой потопала к дому.
- Пока, девоньки!
- Пока, Шурочка. У тебя дом-то когда съедет в речку?
- Ещё размышляет. Куда ему торопиться.