16. Капитанская каюта. Капитан братского плавания

Капитанская каюта Семёна Павловича пахла дорогим табаком, штормом и жареной уткой. Юля, её муж Костя и сам капитан сидели за узким дубовым столом. Стол покачивался в такт волнам, как и Костя, который впервые в жизни вышел в море. Зять откровенно бледнел, судорожно сжимая вилку, и всем своим видом напоминал выброшенную на берег медузу.
— Ну, за то, чтобы количество погружений равнялось количеству всплытий! — басил Семён Павлович, поднимая бокал. — Дочь, ты прекрасна. Зятёк, держи корму ровнее, морская болезнь — это просто лишняя жидкость в ухе. Сейчас утка пойдёт — сразу полегчает.
Костя сглотнул, пытаясь зафиксировать взгляд хоть на чём-то неподвижном. Окосевшие глаза инженера зацепились за старую, пожелтевшую фотографию в рамке над головой капитана. На ней девятнадцатилетний Семён Павлович — патлатый, в нелепых клёшах — обнимал девушку, а на переднем плане маленькая Юля сидела на трёхколёсном велосипеде, измазанная мороженым.
Костя прищурился. Из последних сил включил логику. Посмотрел на надпись под фото. Потом на капитана. Потом на жену.
— Семён Павлович… — слабо подал голос зять. — А у вас на флоте принято… сестёр дочерьми кликать? Или это у меня уже галлюцинации от качки?
— Че-е-его-о-о? — капитан благодушно отрезал кусок утки.
— Ну там, под фото, корявым почерком: «Сенька с Люсей и мелкой сеструхой Юлькой. Крым, 1999».
В каюте мгновенно наступил полный штиль. Слышно было только, как скрипит обшивка.
Юля замерла с поднятым бокалом. Воздух в каюте словно стал густым, как кисель. Она медленно, очень медленно повернула голову к стене. Картинка перед глазами плыла. Она всю жизнь, все свои двадцать семь лет твёрдо знала: Люся — это её покойная мать, а Сеня — её строгий отец-одиночка, который вытащил её из той страшной автокатастрофы, выкормил и вырастил.
Она смотрела на выцветшие буквы. Сеструха. Юлька. Девяносто девятый год.
В голове начали лениво, со скрипом переворачиваться старые шестерёнки воспоминаний. Почему папа никогда не показывал свадебные фото? Почему у них на двоих была всего одна детская фотография, где он уже взрослый? Почему в школе его вечно принимали за старшего брата, а он только отшучивался, что «морской воздух омолаживает»? А она в свою очередь гордилась молодостью папы!
— Пап… — звук её собственного голоса показался Юле чужим и глухим. Она сглотнула вязкую слюну. — Папа, что это? Какая ещё «сеструха»?
Семён Павлович замер с куском утки на вилке. Его обветренное лицо за секунду сменило три оттенка штормового неба. Он посмотрел на зятю взглядом, которым обычно приговаривают к прогулке по доске над акулами.
— Костя, твою ж румпель-кницу… — ласково прошипел капитан. — Тебя же наизнанку выворачивало. Почему ты не мог просто тихо пойти на бак и покормить ихтиандров?
— Па… Сеня! — Юля бахнула бокалом по столу так, что вино выплеснулось на скатерть. Оцепенение начало сменяться горячей, пульсирующей в висках злостью. — Хватит! Ничего не понимаю!?Может, хоть кто-нибудь мне всё это разъяснить?!
Капитан тяжело вздохнул, положил вилку и почесал бороду. Весь его грозный командирский вид куда-то испарился.
— Эх, сорвало якорь… Ладно. Слушай, Юлька. Не ори. Не отец я тебе, не отец. Я твой старший брат. Когда …, когда родители погибли, мне было девятнадцать, тебе — три. Опека упёрлась рогом: «Пацану девку не отдадим, сдавай в детдом». Ну я и подсуетился. Наш сосед-паспортист был… ну, скажем, мой должник. Переписали метрики, и я официально стал твоим «молодым папашей».
Юля сидела с открытым ротом. Она переводила взгляд с капитана на фотографию и обратно. Информация укладывалась в сознании неохотно, толчками, как тяжёлые волны, бьющие в борт. Брат. Не отец. Брат…
И вдруг сквозь этот ступор, сквозь шоковое онемение начала прорастать совершенно отчётливая, безумная и несколько неуместная, смешная деталь.
— Погоди… — протянула она, и её губы сами собой поползли вверх. — То есть… Все эти годы… Когда ты не пускал меня на свидания до двадцати лет, проверял юбки линейкой и орал про отцовский ремень — это был не родительский контроль?!
— Это была чистая братская вредность! Ну, а если серьёзно, и отцовская ответственность — её то никто не отменял!— признался капитан, мгновенно повеселев. — И вообще, отставить бунт на корабле! Я себе, между прочим, шестнадцать лет отцовского стажа накинул. Можешь теперь звать меня Сенькой и чуть что, бежать плакаться в братскую жилетку. Она ничуть не менее надёжная!
Тут Юля уже не выдержала. Напряжение лопнуло, и её накрыло истерическим, безудержным хохотом.
Костя в этот момент, окончательно зелёный, поднял руку:
— Ребята… Я безумно рад вашему генетическому консилиуму… Но если это корыто-плав сейчас же не бросит якорь, я испорчу вам семейную реликвию прямо на этот дубовый стол.
Юля, всё ещё зависшая между шоком и истерическим смехом, влепила новоиспечённому брату звонкий подзатыльник и потащила зеленеющего мужа к двери:
— Пойдём, «отец», Костю спасать, пока он нам каюту не перекрасил.
Они вышли на штормовую палубу. Костя тут же перегнулся через леера, судорожно дыша морским воздухом. Юля нежно гладила его по спине, улыбаясь звёздной ночи и новой, абсурдной правде.
Вдруг Костя замер, медленно выпрямился, вытер рот рукавом и, округлив глаза, повернулся к жене:
— Погоди… Юль… Если он твой брат… То тот адмирал в отставке, с которым мы пили на нашей свадьбе и который подарил нам эту путёвку…
— Ну? — не поняла Юля.
— Он же кричал, что он твой родной дедушка по материнской линии! А мы-то думали, что крепкий напиток его в «родство» перекинул!
Юля снова замерла. Шок вернулся, но уже в квадрате. В её голове мгновенно сложился пазл: адмиралу на свадьбе было всего пятьдесят пять лет.
Из каюты донёсся весёлый голос Сени:
— Эй, на палубе! Утку доедать будете? Или мне сразу признаться, кто на самом деле ваш курьер из доставки?!