Лекции не будет...

Утром профессор понял: лекции не будет.

То есть лекция по расписанию, конечно, будет. А профессора — нет. Внутренне.

Тело профессора уже стояло у шкафа и выбирало пиджак. Оно давно знало: если надеть серый, студенты будут смотреть в телефоны с уважением. Если синий — с надеждой, что сегодня отпустят раньше. Если коричневый — вообще не поймут, кто пришёл: преподаватель, сантехник из прошлого века или человек, который заблудился между кафедрой и дачным участком.

Профессор надел серый.

На кухне чайник шумел так, будто тоже не хотел идти на лекцию. Профессор положил в чашку ложку чая, потом ещё половину ложки — не потому, что хотелось крепкого, а потому, что впереди были две академические пары и тема «Гигиеническое значение факторов окружающей среды». Тема большая. Она могла лежать на столе, как свёкла: красная, полезная, но без должной подготовки никому особенно не нужная.

Он посмотрел на часы.
До выхода — двадцать минут.

Можно было заболеть. Можно было вспомнить про срочное заседание. Можно было написать в общий чат: «Уважаемые коллеги, лекция переносится по техническим причинам». И технической причиной был бы он сам, профессор, с температурой тридцать шесть и шесть, но с душевной усталостью на все сорок.

Однако профессор был человеком старой школы. Он считал, что если расписание висит на стене, то оно почти государственный документ. Его нельзя просто так нарушить. Сначала надо страдать.

Он допил чай, взял портфель, в котором лежали ноутбук, зарядка, флешка, распечатка плана лекции, две ручки — одна давно не пишет, но выбросить жалко, — и пакет с яблоком. Яблоко он носил с собой третью неделю. Оно уже приобрело вид опытного сотрудника кафедры: сморщилось, потемнело, но продолжало присутствовать.

В коридоре университета пахло осенью, мокрыми куртками, кофе из автомата и молодостью, которая не выспалась.

Студенты тусовались около аудитории. Одни смотрели в телефоны, другие — в пространство, третьи изображали, что повторяют материал. Профессор это уважал. В его студенческие годы тоже изображали. Только тогда для этого требовались книга, тетрадь и лицо человека, которому сейчас откроется истина.

— Доброе утро, — сказал профессор.
— Доброе… — ответили студенты так, будто утро уже было, но лично они с ним не согласны.

Профессор вошёл, включил свет. Свет мигнул, подумал и загорелся не весь. Половина ламп работала, половина философски воздержалась.

Он подключил ноутбук. Проектор выдал на стену синий прямоугольник — холодный, уверенный, совершенно не относящийся к теме занятия. Профессор нажал кнопку. Потом другую. Потом ещё раз, но уже с выражением лица.

Ничего.

— Начнём без презентации, — сказал он.

Студенты подняли головы.

Это была первая победа.

Без презентации лекция выглядела рискованно. Как операция без перчаток. Как поездка в электричке без наушников. Как обещание «занятие пройдёт в форме живого диалога».

Профессор открыл папку с распечаткой. На первой странице было написано: «Классификация факторов окружающей среды». И ниже — двадцать семь пунктов.
Он посмотрел на эти пункты. Они смотрели на него.

— Факторы среды, — начал профессор, — бывают физические, химические, биологические…

В первом ряду студент зевнул. Не демонстративно. Деликатно. Как человек, который хочет сохранить хорошие отношения с преподавателем, но организм уже подписал капитуляцию.

Профессор почувствовал: ещё три минуты — и аудитория начнёт медленно, бесшумно уходить в себя. Сначала уйдут глаза. Потом плечи. Потом сознание. Останутся только куртки, рюкзаки и вежливая перекличка в конце занятия.

И тут он вспомнил старый монолог Жванецкого — тот, в котором завтрак превращается в целое событие, почти в научную экспедицию: тут нарезать, там поджарить, тут подождать, тут не забыть. И профессор подумал: а ведь лекция тоже не начинается со слов «фактор среды». Лекция начинается с того, кто открыл окно.

Он подошёл к окну.

— Скажите, здесь душно?
Студенты оживились.
— Да!
— Очень!
— Невозможно!
— А почему?

На этом месте аудитория притихла.

— Потому что окно закрыто, — честно сказал кто-то с последнего ряда.
— Правильно. А почему окно закрыто?
— Потому что холодно.
— Отлично. Значит, мы уже имеем конфликт факторов окружающей среды. С одной стороны — температура. С другой — содержание углекислого газа. С третьей — желание не умереть от сквозняка. А с четвёртой — желание дожить до конца лекции.

Кто-то засмеялся.

Профессор приоткрыл окно. В аудиторию вошёл воздух — сырой, городской, с запахом листвы, асфальта и чьей-то машины, которая считала, что двигатель должен быть услышан всеми.

— Вот, — сказал профессор. — Мы сейчас с вами не просто проветриваем. Мы управляем риском.

Он начал рассказывать уже без плана. О том, как воздух в помещении меняется, когда туда входят тридцать человек. Как на самочувствие действует температура. Почему шум — это не просто «мешает», а фактор, который измеряют, нормируют и учитывают. Почему вода из крана — не абстрактная вода, а целая история: от водоисточника до стакана, от труб до привычки «я всегда так пью, и ничего».

Студенты стали спрашивать.

Сначала осторожно, как проверяют лёд ногой.

— А если дома плесень в ванной, это уже опасно?
— А очиститель воздуха действительно помогает?
— Почему после пары в некоторых аудиториях голова тяжёлая?
— А правда, что кипячение не всегда решает проблему с водой?

Профессор почувствовал знакомое, почти забытое удовольствие. Не то, которое бывает, когда лекция закончилась. А то, которое приходит, когда она наконец-то началась.

Он уже не читал. Он раскладывал предмет перед ними, как мастер раскладывает инструменты: вот температура, вот влажность, вот химические примеси, вот микробы, вот шум, а вот человек — удивительно чувствительное устройство, которое почему-то считает себя независимым от всего этого.

Он рисовал на доске стрелки, кружки, домики, трубы и человека с грустным лицом. Потом добавил человеку окно, батарею и стакан воды.

— Это кто? — спросила студентка.
— Население, — сказал профессор. — В наиболее уязвимом состоянии.
— Почему у него такое лицо?
— Потому что он живёт в квартире над дорогой, пьёт воду с сомнительным вкусом и спит при включённом телевизоре. Ему есть над чем задуматься.

Теперь смеялись уже многие.

Проектор вдруг ожил и выбросил на стену первый слайд — строгий, переполненный таблицами, с мелким шрифтом, который был рассчитан на людей с телескопом.

Профессор посмотрел на него.

— Поздно, — сказал он проектору. — Мы уже познакомились.

Он выключил его.

В конце занятия никто не собирал вещи заранее. Это профессор заметил сразу, хотя сделал вид, что не заметил. Студенты ещё спорили о том, нужно ли открывать окна зимой, обсуждали фильтры для воды и спрашивали, где найти нормальные данные по качеству воздуха в городе.

Профессор закрыл папку. Двадцать семь пунктов так и остались лежать нетронутыми, но почему-то не обиделись.

— На следующей лекции, — сказал он, — разберём, как оценивать риск. Не вообще риск, а настоящий: что в нём опасно, что вероятно, а что просто громко обсуждают соседи в домовом чате.

— А презентация будет? — спросил кто-то.

Профессор подумал.

— Будет. Но окно тоже будет.

Студенты вышли в коридор оживлённые, спорящие, живые. Профессор остался на минуту в аудитории, собрал ноутбук, ручки, распечатки и яблоко — теперь уже совсем кафедральное, почти заслуженное.

И вдруг понял, что не зря пришёл.

Лекция, как завтрак, не всегда получается по плану. Иногда чайник шумит не вовремя, яйцо прилипает, проектор молчит, а ты сам совершенно не хочешь начинать. Но если в нужную минуту открыть окно, добавить немного живого воздуха и вспомнить, что перед тобой не список присутствующих, а люди, — всё постепенно становится съедобным. И даже вкусным.