Моя Нобелевка

Моя будущая речь на вручении Нобелевской премии по литературе

Ваше Величество. Члены Академии. Все, кто зашёл пересидеть дождь. Или выпить кофе.

Стою перед вами в непривычном виде. Фрак, брюки с тесьмой, жилетка, бабочка. Носки, кстати, тоже парадные. Всё, кроме носков, взято в аренду. Дорого.

Я вообще не люблю фраки. В них чувствуешь себя официантом. Или покойником. Но что поделать — традиция. В мясном отделе, знаете, тоже есть традиция — класть ветчину на бумажку. С бумажкой, наверное, дороже, но без неё не принято.

Когда я узнал, что меня позвали сюда, первая мысль: розыгрыш. Вторая — ошибка. Наконец: «Ну тогда, наверное, из-за фамилии». Шведов — звучит. Шведы подумали — свой. Проверил родословную — Тульская губерния, на драккарах не плавал. Так что если за фамилию — дали маху. Если за что-то другое — я даже не знаю.

Теперь про нобелевку и русских. Нашим перепадает редко. И почти всегда — тем, кто окрысился на родину или открестился от неё. Я же сам не напрашивался и свою страну не ругал. Поэтому удивление двойное.

Хотите, открою секрет? Ваш кивок в мою сторону — не признание. Это знак, что рядовой Иван сказал нечто настолько весомое, что вы не смогли промолчать. Этот кивок смешнее любой иронии.

Но оставим. Давайте про поэзию.

Гомер пел за вино. Пушкина при жизни читали две гостиные. Остальные — пересказывали. Блока — тысячи в школе, единицы — у букинистов. Поэзия всегда лишняя. Не лечит, не спасает, счета не оплачивает. В мире, где всё имеет цену, она не имеет ничего. Даже смысла.

Для меня стихи — это трещина между словами. Иногда она совпадает с трещиной во времени. Иногда — с тенью фонаря, которая легла по контуру любимой, давно умершей кошки. Это не магия. Это внимательность к тому, чего нет.

Вы читаете меня на других языках. Я слушаю себя вашими ушами — и не узнаю. Фрост сказал: поэзия умирает в переводе. Фроста вы не наградили, между прочим. Но он прав — я умираю, когда меня пересказывают на английском. И оживаю, когда кто-то говорит: «А по-русски это как?»

Это как с реставрацией: лицо отбито, мастер лепит новое, все говорят — красиво. Никто не помнит оригинала. Я встречал такого — он восстанавливал античную голову, а на самом деле ваял портрет собственной тёщи. Статую приняли. Тёща была в восторге.

Поэзия — не то, что пропадает. И не то, что обретается. Это когда читаешь перевод и хочешь выучить язык оригинала, чтобы понять, что там на самом деле. А выучиваешь — и понимаешь: был только шум. Который ты принял за музыку.

Я не обобщаю. Но обобщаю, конечно.

Чуть не забыл. Мне положен миллион. Зачем же ещё я сюда пришёл? Ну да, и — за славой. Кто откажется? Спасибо.

Я, пожалуй, пойду. Мне тут больше нечего делать. Я уже всё сказал. Тем, кого здесь нет. Мне ещё стихи писать. Про первый снег в Тульской губернии. Или не писать. Посмотрю.

А вы можете проводить меня надменными взглядами. И подумать про себя — ну хоть не азиат.

Я услышу.

Впрочем, если тут наливают — я остаюсь.