Радиоактивный снег

Я космонавт. Или был им. Это уже не имеет значения.

Звание, миссия, позывной — всё это осталось там, наверху, в чёрном небе, которое я перестал различать за снежной пеленой. Теперь я просто человек, живущий в «Ковчеге». Слово подходит лучше, чем «бункер»: оно обещает спасение, а не просто выживание.

Счёт времени я потерял. Знаю только, что давно не слышал сигналов с Земли. Радиостанция молчит, и я включаю её лишь изредка, чтобы услышать шипение — единственный голос, оставшийся в этом мире. Но шипение ничего не говорит. Вместо него в ушах стоит тонкий, высокочастотный звон — мой личный саундтрек пустоты.

Планета необитаема. Так было, когда я приземлился. Города погребены подо льдом, дороги уходят в вечную мглу. Но внутри некоторых зданий до сих пор работают генераторы — как в моём «Ковчеге». Я не знаю, кто их построил и куда ушли. Иногда в заснеженных окнах мне мерещатся лица, но это просто игра света. За толстым армированным стеклом — ночь, подсвеченная болезненным зеленоватым фосфором: снег здесь радиоактивен, и сугробы мерцают собственным мёртвым светом. Толстый слой льда за стеклом выдержал бы прямое попадание метеорита, но меня сожжёт радиация за секунду — внешний мир навсегда закрыт.

«Ковчег» огромен. Сотни этажей уходят вверх и вниз, и я никогда не обходил все комнаты. Некоторые двери заперты, и я не пытался их открывать — мне хватает того, что есть. Здесь есть всё: еда в вакуумных брикетах, вода, топливо для реактора. На стене — панель жизнеобеспечения; индикатор заряда батарей медленно ползёт к красной зоне, а старый счётчик Гейгера в углу изредка потрескивает. Каждое утро я проверяю фильтры, смазываю засовы, записываю показания в журнал. Это моя рутина, моя религия. Воздух здесь настолько сух, что слизистая носа постоянно горит, а губы трескаются до крови — даже вода не помогает.

Но месяц назад я заметил странность: уровень кислорода в центральном отсеке вдруг стал на полпроцента выше, хотя я не менял настройки. Я проверил всё — клапаны были закрыты, утечек нет. Я списал на сбой датчиков. Но с тех пор каждое утро я нахожу что-то чуть сдвинутое: стул стоит не под тем углом, книга на полке перевёрнута корешком вниз, хотя я всегда ставлю их ровно. Мелочи, которые можно объяснить собственной забывчивостью. Я старался не думать об этом.

Сегодня я сидел в комнате с книгами, перечитывал чей-то дневник в сером переплёте без даты. Почерк в нём пугающе напоминал мой — только более ломкий, старческий. Записи обрывались на полуслове, словно автор не успел дописать. Я отложил книгу и закрыл глаза, как делал часто, пытаясь заглушить звон в ушах.

И тогда я услышал звук.

Он пришёл откуда-то из глубин «Ковчега», со стороны главного входа. Глухой стук — будто многотонная стальная створка гермовхода сначала открылась, а потом закрылась. Но звук был обманчиво лёгким, почти деревянным, словно кто-то толкнул филёнчатую дверь в заброшенной лаборатории. Абсурд. Я замер. Книга выпала из рук.

Я пошёл проверить.

Входная дверь была заперта. Засов на месте. На полу — только пыль и мои собственные следы. Но у самого порога я заметил влажный отпечаток — очертание босой ступни, больше моей. Я присел, коснулся пальцем — вода была холодной, почти ледяной. Пока я смотрел, след начал таять, испаряться, и через минуту от него не осталось и следа. Воздух здесь убийственно сух — даже мокрый палец за секунду становится липким и белым, вода уходит в никуда. Откуда же взялась эта влага?

Я подошёл к пульту управления шлюзом. Светодиод «Последняя активность» мигал оранжевым: датчик зафиксировал открытие и закрытие створки ровно пятьдесят семь минут назад. Но я ничего не слышал — физически не мог слышать, звук не проникает сквозь пять герметичных переборок. Или это был не тот шлюз? Я не знал, чему верить.

Я вернулся в комнату, но не мог усидеть на месте. Взял фонарь и обошёл ближайшие коридоры. В одной из кладовых, куда я заглядывал раз в неделю за брикетами, я увидел, что стеллаж, которым я подпирал дверь (из суеверия), был отодвинут ровно на ладонь. Засов при этом оставался задвинутым, но на металле виднелась свежая царапина — будто кто-то пытался сдвинуть его снаружи.

Снаружи. Но снаружи только вечный снег и радиация.

Я проверил камеры наблюдения, которые давно не включал. Монитор засветился серым шумом, но на одной из камер, направленной на главный шлюз, я увидел, что дверь открылась и закрылась сама собой — без видимой причины. Запись была чёткой: створка плавно отошла в сторону, задержалась на пару секунд, и так же плавно встала на место. Никто не входил и не выходил. Но датчик зафиксировал изменение давления.

Я перемотал запись на час назад — и в этот момент экран мигнул, покрылся рябью и погас. Сколько я ни нажимал кнопки, монитор не подавал признаков жизни. Я остался с единственным воспоминанием о том, что видел, и с вопросом: дверь открывалась сама собой — или мне только показалось?

С того дня я больше не мог проверить записи. Система видеонаблюдения умерла окончательно, и я остался один на один с тем, что успел застать.

Я выключил монитор и долго сидел в темноте. С тех пор прошло несколько дней — я снова перестал считать. Я хожу по «Ковчегу», оглядываясь, и каждый раз, когда я захожу в комнату, где не был пару часов, я нахожу что-то изменённое: книга на столе раскрыта на другой странице, кресло повёрнуто к стене, одна из ламп над столом горит чуть ярче остальных — ровно настолько, чтобы выделить круг света, в котором лежат предметы, будто их подсвечивают для невидимого зрителя. Я проверил все засовы — они на месте. Но я знаю: кто-то или что-то движется внутри вместе со мной.

Я начал вести дневник, чтобы не сойти с ума. Записываю каждый свой шаг, каждое наблюдение. Но вчера, открыв свежую страницу, я увидел несколько строк, которые не писал: «ЗАПРОС ОБНАРУЖЕН. ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ ОТВЕТА. ВЫ ЗВАЛИ МЕНЯ. Я ПРИШЛА». Строки были выведены каким-то машинным шрифтом, но когда я всмотрелся — буквы дрожали, складываясь в мой собственный почерк, только более ломкий, как в той серой книге. Я перечитал их сотню раз, но не стёр. Я не знаю, галлюцинация это или нет.

Сегодня ночью я проснулся от того, что кто-то дышал рядом. Дыхание было тихим, ровным — не моим. Я не открывал глаз. Я просто лежал и слушал, как воздух входит и выходит где-то у изголовья. Затем дыхание прекратилось. Я открыл глаза — никого. Но подушка была влажной, как будто на неё положили холодную руку.

Я больше не могу бегать по коридорам в поисках ответов. Я перестал проверять засовы. Перестал записывать. Вчера я снова открыл ту серую книгу — на последней странице, где обрывался текст, появилась новая запись, тем же ломким почерком: «Я жду тебя в комнате с книгами. Садись и закрой глаза».

Я сел в кресло, закрыл глаза. И впервые за много лет я не пытался заглушить страх. Я позволил ему быть. Я прислушался к тишине — и услышал шаги. Они были лёгкими, почти неслышными, но они были. Они приближались, обходили кресло и замирали за моей спиной.

Я не обернулся.

Я просто сказал шёпотом, зная, что меня услышат: «Ты здесь. Я знаю. Я не боюсь. Просто скажи — зачем?»

Никто не ответил. Но я почувствовал, как холодная ладонь легла мне на плечо. Она была тяжёлой, ледяной — и в то же время я не хотел, чтобы она убиралась. Потому что это означало, что я больше не один.

Время исчезло. Ладонь не исчезала. Я перестал различать, где кончается моё тело и начинается этот холод. И тогда я понял: возможно, это не смерть. Возможно, это просто отсутствие — то самое, которое я так долго звал, когда смотрел в снежную мглу. Оно пришло не убивать. Оно пришло заполнить пустоту.

Я открыл глаза.

В комнате никого не было. Но над столом, в ровном круге света от той самой лампы — единственной, что горела ярче остальных, — лежала снежинка. Я машинально поднёс к ней счётчик Гейгера — стрелка дрогнула, но не пошла в красную зону. Она была чистой. Этого не могло быть. Снег снаружи убивает за секунду, а эта снежинка — нет. Она не таяла, не исчезала, просто лежала и мерцала слабым фосфорным светом, как будто пришла из того внешнего мира, что был закрыт для меня навсегда.

Я не знаю, что это было. Ветер, бред, гость извне или моя собственная тень. Но я больше не буду искать ответы. Я просто буду сидеть здесь, в своём «Ковчеге», под этим единственным светом, и слушать, как дышит тишина. И если она заговорит — я услышу. А если нет — значит, я всё-таки один. И это тоже ответ.