Последний поклон

Высокие ноты оперной арии пробудили в сидящих в ряд зрителей поток ассоциаций. Все замерли в предвкушении. Когда в полной темноте патронесса — так называли ее в модном доме, — заняла свое привычное место, черный занавес, предвестник траура, медленно поднялся в правый угол и показал стену, сияющую зеркальными буквами известного бренда. Название, шрифт и завитки — итог ее трехлетних мучений. В проеме показался силуэт модели, открывающий показ и, узнав в ней знаменитость, зал охнул и заколыхался как пшеничное поле от налетевшего ветра. Через заданный интервал вышла вторая модель, потом третья и зал потонул в изобилии приемов, накопленных за последнее столетие. Особый интерес, как она и предсказывала, вызвали длинные колыхающиеся платья с росписью тосканских мотивов.
Звуки птичьей трели переплелись с арфой, в нарастающих переливах атмосферной мелодии никто не услышал вибраций ее телефона и тихое с придыханием: «Как прошла ночь?». Ответ врача не удивил: «Сердце остановилось в четыре утра». Именно в этот момент она проснулась и вышла в сад, созданный его руками. Схватила плед, который еще недавно укрывал его угасающее тело, и горько плакала под триумфальное восхождение солнца. Ей казалось, что ласковые лучи, по утру еще не набравшие тепла, в сочувствии коснулись ее тела. Просыпающийся день словно знал, что слова ей не нужны, в них она не найдет успокоение, но касание… легкое, робкое, неуместно игривое ее успокоило.
На моделях, вышагивающих по подиуму, жаккардовые ткани ложились в сложные, почти живописные узоры. Приглушенные бордо и изумруд сплетались в орнамент, словно старинные гобелены. Твид добавлял композиции сдержанной силы — его фактура, чуть шершавая, с едва уловимой игрой оттенков, напоминала осенние вересковые пустоши, а плотная вязка, мягкая и пластичная, обволакивала силуэт, не теряя четкости линий. Миниатюрные пуговицы и застежки, деликатные броши и заклепки мерцали, как отблески заката на состаренной фурнитуре, завершая образ тихой, уверенной роскошью.
Грандиозный проход последней модели в вечернем платье поставил точку в десятиминутном шоу. Мелодия замедлилась, а загадочный голос стих, зал снова погрузился в темноту. Еле сдерживая эмоции, она поправила макияж, готовясь к последнему акту этого вечера — апофеозу их совместных усилий и стараний. Ее прежняя выстроенная жизнь уходит в лабиринты памяти, длинная, с внезапными тупиками, требующая крутых поворотов. Они часто спорили, иногда до гневных вспышек, но всегда мирились перед семейными ужинами, на которых были всегда не одни. Все споры и разногласия оставались в мире моды, за закрытой дверью кабинета, куда они никого не пускали.
Помощники провели ее за траурную занавес. Ох, как же ей тяжело дались эти шаги! Они хотели подать это как изящный жест завершения эпохи: мол, шеф, основатель модного дома, уходит на пике, оставляя наследие. Вспыхнувший прожектор выхватил из полумрака тонкую фигурку, чуть согнутую под тяжестью вести. Раньше они всегда выходили вместе — плечом к плечу, чтобы склониться в долгом, благодарном поклоне перед залом. Сейчас она стояла одна, и одиночество разрасталось, впивалось в грудь, пока рядом вдруг не возник его улыбающийся силуэт — ее спутник, ее любовь, теперь лишь голубая голограмма, сотканная из света и памяти. Последний поклон рвал сердце на части: он махнул всем рукой, будто ничего не случилось, а потом медленно растаял, оставив после себя легкую дымку.
Боль и тоска поставили ее перед фактом — его больше нет. Сквозь паутину времени спасительным воспоминанием прорвались его слова: «Когда тебе плохо — посмотри на небо». Отмахнувшись от протянутых рук, от вопросов, от вспышек камер, она рванула прочь из зала, сквозь гул голосов и шуршание тканей. С трудом, еле дыша, она поднялась на крышу, где размещался их любимый ресторан. Подошла к краю и словно взметнулась душою вверх. Впервые за многие годы она вглядывалась в небо как в вечность. Облака плыли по небу величественными громадами — воздушные, словно сотканные из ваты, они казались почти невесомыми, будто могли растаять от одного неосторожного вздоха. Он где-то там! Смотрит на нее и переживает, он всегда за нее переживал.
Сквозь гул города и холод высоты в ней прорвалось то, от чего стало по-настоящему больно — не от потери, а от собственной слепоты. Она корила себя за то, что так мало давала ему любви. Все разговоры про силуэты, про драпировку, про то, как лучше подать коллекцию. За ужинами — вечно гости, важные люди, нужные знакомства. В редкие свободные часы — наставничество, лекции, молодые дизайнеры. А ему доставались короткие поцелуи, быстрые взгляды, усталое «я скоро закончу». Упущенные мгновения счастья навалились тяжелой ношей. Прижав руки к груди, она всматривалась в проплывающие облака и с сожалением подумала: «Как много в нашем мире суеты и как мало любви!»