Сорока-ворона. 63. Вот так

В коридоре на вешалке висело пальто Нины и мужская болоньевая куртка. Туда же я повесил свой плащ.

Нина успела переодеться. Теперь на ней были спортивные штаны и футболка.

Она первой вошла в комнату. Следом за ней вошел я.

Полированный плательный шкаф,  аккуратно застеленная детская кроватка, диван, обитый зеленым жаккардом с травянистым рисунком, большой полированный стол без скатерти и два стула - вот и все, что там было, то есть самая необходимая мебель, простая и без фокусов.

-Что будем делать? Хочешь, я включу магнитофон.

-Включай.

Из магнитофона захрипел Высоцкий: «Кони пррриверредливые…»

-Муж любит слушать.

-Где он? – вдруг выскочило из меня.

-Он уехал к родителям, - ответила она очень спокойно, вроде, так и надо было, чтоб он уехал, и не она отослала его, чтоб встретиться со мной.

-А если он вернется? – пристал я к ней.

-Это далеко отсюда. Сегодня он не вернется. И вообще, сейчас это не важно. Иди ко мне, - сказала она.- Ты ведь хотел. Ну же!

Она стояла возле стола. На столе был телевизор, о котором она писала мне, что купила его за тридцать пять рублей, магнитофон, бутылка армянского коньяка и две стеклянные рюмки.

Я сидел на диване, смотрел на обои с длинными зубчатыми зеленого цвета листиками и белыми, желтыми, розовыми, голубыми цветочками одуванчиков, чего, вообще-то, в природе нет, и может быть создано только воображением человека, и не знал, что делать: то ли дальше сидеть, то ли встать, подойти к ней, обнять ее.

Тогда она открыла дверцу плательного шкафа и, взяв оттуда альбом, села возле меня.

-Это ты, - показала она на мою фотографию и посмотрела на меня, как бы сравнивая похож или не похож.  – Это я. Вот с дочкой.
 
Там она была с прижатыми к груди руками, потом в красивом шелковом платье, потом без платья возле шкафа.

Дальше листая страницы, она попала на фотографию мужчины двадцати пяти – тридцати лет: у него светлые коротко остриженные волосы, красивое лицо, оно выражало спокойствие и уверенность.

-Это мужа, - на квадратном листике из журнала обнаженная молодая женщина, снятая в профиль, которая сидит на коленях, с маленькой красивой грудью. – Он буквально молится на нее. Каждый день берет ее из альбома и смотрит, смотрит. Нравится? А ладно.

«Нина показала мне этот листик, чтоб вызвать у меня желание».

Положив альбом на стол, она вернулась и села ко мне на колени.

-Давай снимем с тебя пиджак, - сказала она и сняла с меня сначала пиджак, потом, ослабив узел галстука - галстук. – Я давно ждала этой минуты, мечтала о том, как ты войдешь в эту комнату, сядешь на диван, как я обниму тебя и поцелую – вот так.

Я чувствовал некоторую скованность, состояние, на которое и она обратила внимание. Тогда я не догадывался о причине моей нерешительности, что ли. Собственно, их было несколько. Потом, спустя короткое время, я уже догадывался о них  или знал. Нет, точно, знал и знаю. Конечно же, я не обо всем рассказываю, опуская, так сказать, стыдные моменты. И тут, в этой главке, тоже не все.

Было бы наше свидание в другом месте – еще куда ни шло, а тут все кричало о чужой жизни, вторгшись в нее (проникнув в которую), я грозился ее разрушить.
 
И потом сосед. Я о нем уже и забыл, но он был. Он сидел в комнате через стенку, приставив к ней ухо, и слушал. Хотя мог и не приставлять его – все и так было слышно. Да что там его ухо, оно, его ухо, и не ухо вовсе, а ушко, по сравнению со стеной, которая, не в пример ушам, которые висели на стене одного чудака-японца, и были ушами на все сто процентов, они будто из мечты или сна, в их раковинах бурление самой судьбы и прочее и прочее,  превратилась в большое ухо, тоже с ушной раковиной и всем, что должно быть, то есть с барабанной перепонкой, со слуховыми косточками и евстафиевой трубой, и, став таким, имела таинственное  значение, хотя… Хотя при чем тут мистика: если стена и комната за ней – ухо, и сосед, например, молоточек, он все равно, даже если не будет им, расскажет о нас мужу Нины. Я не боялся того, что расскажет. Мне был неприятен сам факт: вот он встретил его и начал: "А ты знаешь.." Опять же, тогда, в ту минуту, я об это не думал. Но сама обстановка: детская кроватка, сосед за стеной и то, что он обязательно донесет о нас Андрею – действовала на меня, не скажу как, но я чувствовал себя не в своей тарелке.