Без любви

Без  любви
     Ольга не любила картошку.  Нет, это мягко сказано…
     Она терпеть не могла картошку! Ни в каком виде!
     Ни в вареном в мундире, ни без мундира, ни печеном, ни жареном, ни в сыром!   
     Особенно, сырую, если к тому же она попахивала сыростью. Этот запах, кажется, въелся в Ольгу, сидел, затаившись где-то в глубинах то ли носа, то ли мозга, а может, — и  глаз, потому что стоило  увидеть на базаре или (что хуже) в овощном магазине картофельные кучи, как ей становилось чуть ли не дурно.
     Иногда Ольге даже снилось, что она опять маленькой девочкой сидит в погребе и перебирает огромную кучу картошки… картофелину за картофелиной, отбирая здоровые и целые от поврежденных при выкапывании, начинающих подгнивать, или уже гнилых.
     Здоровые и целые ссыпались в другой, очищенный угол погреба; от начинающих подгнивать здесь же отрезались негодные части, которые вместе с гнильем шли потом на корм свинье, а оставшиеся части картофелин вместе с поврежденными — на еду семье.
     А с едой, особенно с  хлебом, у них, да и у других в деревне, было туго: донимали то заморозки весной, то жара или град летом, то ранние затяжные дожди, — в общем, часто были неурожайные для зерновых годы.
     Одна картошка выручала, вот и приходилось Ольге вместе с другими детьми чуть ли не всё свободное от школы время (а часто и пропуская занятия), то помогать сажать ее, то окучивать, то поливать, то выкапывать. А когда, неизвестно откуда, завелась у них новая напасть — колорадский жук,  надо было еще и чуть ли не под каждый картофельный лист заглядывать, чтобы отловить этих тварей и не проглядеть кладки их яиц.  И ведь не поможет просто давить их— надо сперва собирать всё в плотно закрывающуюся банку или бутылку (надёжней с керосином, да где им напасешься-то!), а потом сжечь в костре. Так-то!
     В общем, можно сказать, что на вареной и печеной картошке Ольга и выросла.   
     Жареную картошку первый раз в общежитии техникума попробовала. Девочки пожарили ее на каком-то жире, который вызвал у Ольги изжогу и отрыжку, так что новшество ей не понравилось.
     Короче говоря, были у Ольги свои причины, мягко говоря, не любить картошку.
    
     А Степан,— наоборот,— очень ее любил. Можно даже  сказать — жареную просто обожал, хотя это «нежное» слово вроде никак не подходит такому здоровяку — косая сажень в плечах. Впрочем, несмотря на внешне грозный вид, он был из тех, про кого говорят «добродушный увалень».
     Как видно, ста’тью он пошел в своих предков — поморов. Он тоже, как и Ольга, с малых лет приобщился к труду — помогал плести и чинить сеть, разделывать рыбу, когда чуть окреп, — вытаскивать сети, управлять рулем сперва лодки, потом и баркаса. И вёслами приходилось махать, и паруса ставить, — так что прошел он полное «рыбацкое образование». И, естественно, рос, в основном, «на рыбе» во всех ее видах, на разных  грибах и ягодах, которыми были богаты окрестности деревеньки. А вот хлеб и картофель были большой редкостью — не прижились на их каменистом островке, а с доставкой были постоянные перебои.
     Потом, после гибели отца, они перебрались в город, где мать устроилась на рыбзавод, от которого как многодетная мать-одиночка получила комнату в коммунальной квартире. Там он и попробовал впервые жареную картошку, которой его угостила соседка, заметившая, что подросток крутится в коридоре, принюхиваясь к запаху, шедшему из общей кухни, и выяснившая, что он не знает, что это за блюдо.
     Румяные кусочки так аппетитно пахли и оказались такими вкусными, что Степан не заметил как опустошил тарелочку, даже не оставив ни кусочка младшим брату и сестре, еще не пришедшим из школы и детского сада, о чем потом со стыдом вспоминал всю жизнь.
     Впрочем, мама тоже быстро научилась у соседки не только вкусно и красиво жарить картошку, но и другим, непривычным для них, блюдам.
     А вот у Ольги почему-то это никак не получалось — то куски нарежет такие толстые, что не прожариваются, то, наоборот, такие тонкие, что быстро пригорают.    
     Или начинает перемешивать картошку на сковородке так, что она чуть ли не в кашу превращается. А когда Степан как-то раз сам пожарил, так обиделась на него, что он больше и не пытался.
     Вот и сейчас: сидит Степан, ест через силу эту полусырую полупригоревшую мешанину, проталкивая ее солеными огурцами…А соленья Ольга делает хорошо!
     Со двора соседские дети позвали его — починить скамейку на площадке. Наверное, опять пацаны из соседней школы залезали на нее с ногами.
     Малыши любили Степана — чуть ли не ездили на нем, иногда по двое устраиваясь на широченных плечах.
     Своих же детей у них с Ольгой не было. Она говорила, что еще рано… успеют… С одной стороны, она понимала, что время уходит, но с другой, — хотелось еще пожить не привязанной к горшкам и детским хворям…
     Да и что от себя скрывать!— боялась она. Всего боялась: беременности, с ее тошнотами и рвотами, болями при родах, грозящими осложнениями…Боялась располнеть потом… Боялась, что рухнет этот налаженный мир, — созданный ею пусть и не по большой любви к покладистому Степану, который запросто поднимал ее на руках по лестнице вместе с покупками, а ведь она не малышка  какая… и довольно  плотненькая…
     А вообще-то, что это я так расписался?
     Надо было просто продолжить название рассказа так, например: Без любви  и  жареная  картошка  безвкусна...
     И пусть каждый сам придумывает — почему?
28.08.2023 г.